help yourself

Посадить Самюэля на диету равносильно сесть на диету самому, Феликс понимает это прекрасно. Но Хван к хорошему привык, значит пора затянуть ошейник потуже, обозначив, кто здесь хозяин. Если продолжить медлить, всё может выйти из-под контроля, Феликсу такой расклад не нравится категорически сильно. Доказать самому себе, что контроль всё ещё в его руках, просто необходимо. Хотя вероятность, что всё может пойти не по плану и Хван за такие выкидоны просто убьёт, равна девяноста процентам, Феликсу рисковать не впервой. Он и так поставил на Самюэля всё, отступать поздно. Хватает одной бессонной ночи на обдумывание «А стоит ли?», с оцениванием поведения Хвана и его отношений с одноразками в прошлом, чтобы получить хоть какую-то веру в успех. А чтобы эту веру укрепить, за завтраком Феликс спрашивает у Ёнджуна: — Хван когда-нибудь кого-нибудь принуждал к сексу? Ёнджун такому вопросу будто бы даже не удивляется, продолжая пить чай и листать что-то в телефоне. Помедлив, поднимает взгляд на Феликса, смотрит пристально, будто пытаясь найти в глазах напротив причину такого вопроса. — Из того, что знаю, — произносит неторопливо, — Хёнджин не мог остановиться в процессе. Но с самого начала не принуждал. — Ни разу? Ёнджун пожимает плечами: — Он не лез к тебе, пока ты сам не дал ему зелёный свет. Вывод делай сам. И то верно. Саркастичное «Бомгю было у кого поучиться хоть каким-то манерам» почти вылетает изо рта, но Феликс вовремя его закрывает, не желая поднимать неприятную для Ёнджуна тему. Тот и так выглядит ужасно устало, смотрит в одну точку всё чаще и кричит по ночам порой слишком надрывно. Эти крики такие болезненные, что Феликса прошибает холодным потом каждый блядский раз. Выпытывать информацию не хочется, если Ёнджун решит, то расскажет сам, упоминать о ночных криках тоже, вдруг Ёнджуну некомфортно о них говорить. Да и у меня сейчас своих проблем хватает. Нужно сосредоточиться на них, — думает Феликс, игнорируя скребущуюся за грудной клеткой тревогу. Верно. В изначально мучающем вопросе «А стоит ли?» перевешивает в сторону «Да». Значит надо действовать. Стоит Хвану зажать Феликса в кабинке уборной, стягивая с него штаны, Феликс вдруг говорит: — Нет. — Что нет? — спрашивает Хван, с силой сжимая голые ягодицы. — Нет, не хочу сейчас ебаться. Самюэль замирает. Если расчёты верны вероятность пятьдесят на пятьдесят, то Хван ничего делать не будет. Очень бы хотелось, чтобы они были верны и Самюэль не решил вдруг поступиться своими принципами, нагнув насильно а они у него вообще есть? Отстраняясь от Феликса, Хван пристально смотрит ему в глаза, оценивая серьёзность. Феликс серьёзен очень даже, Хван видит и ему это явно не нравится. — Мы не знаем таких слов, киса, — опасно щурится, усиливая хватку на ягодицах. Феликс выдерживает его взгляд, упрямо смотря в ответ взглядом я-понял-а-теперь-пойми-и-ты. — Значит придётся выучить, — говорит, склоняя голову набок, и повторяет: — Нет. Ох, давно он не видел у Хвана такого выражения лица. Тот сжимает зубы и выглядит так, будто прямо здесь и сейчас Феликса закопает живьём. Не будет он этого делать, — успокаивает себя Феликс. — Не в его интересах меня убивать. Их гляделки продолжаются, проверяя друг друга на прочность. — Причина, — чеканит Хван непривычно холодно. — Не хочу, — небрежно пожимает плечами Феликс. Толкая его таз на себя так, чтобы пах впечатался в пах, Хван наклоняется ниже, к лицу Феликса, не прекращая давить тяжёлым взглядом. — Хочешь, — понижает голос. Конечно Феликс хочет, член встал сразу, стоило Хвану впиться в губы грубым поцелуем, прижав к двери кабинки. Хочется ужас как и поскорее, но Феликс переживёт, это для благой цели. — Нет значит нет, — отвечает глядя на Хвана в ответ без тени улыбки. Взгляд у Самюэля просто убийственный, такой злобный, что возбуждение ударяет в член до болезненного сильно, отдаваясь шумом в ушах. Феликс нервно облизывает губы. — Тогда соси, — командует Хван. — Не хочу. Рука с ягодицы мигом перемещается на затылок, сжимая волосы. — Думаешь ты особенный, Феликс? — шипит Хван в его лицо, злобно сверкая штормовым предупреждением. — Думаешь не найду другого такого? — Думаю да, — холодно отвечает Феликс. От такой наглости глаза Хвана на мгновение распахиваются, чтобы уже через секунду вновь опасно сощуриться. Хватка на волосах усиливается до острой боли в скальпе и подступивших слёз. Феликс терпит. Терпит всё, начиная с потемневших до чёрной бездны глаз и заканчивая грубо сжавшимися на щеках пальцами. — Нельзя с тобой по-хорошему, да, сука? — рычит Самюэль. — Ты по-хорошему не понимаешь. Хочешь по-плохому? Ну вот, пошли угрозы. Конечно он упрямый, только вот Феликс куда упрямее, выводить Хвана из себя, огребая после, ему не впервой. Оскалившись, Феликс отвечает таким легкомысленным тоном, что Хван звереет окончательно: — А давай. От переливающейся весельем водяной глади не остаётся и следа. В тёмных глазах стоялая вода реки Стикс, несущая по своим волнам мертвецов в загробный мир. И взгляд Хвана очень даже этот загробный мир в ближайшее время обещает. Либо он меня изнасилует, либо убьёт, — с растущей паникой думает Феликс, игнорируя тесноту в штанах и продолжая держать непринуждённое выражение лица. — И я уже не знаю, что хуже. Хван криво скалится в ответ и в улыбке этой ничего, кроме опасной до покалывания в горле угрозы. — Хочешь поиграть, Феликс? — спрашивает притворно мягким тоном. Разжимает хватку на щеках, проходит ладонью по одной из них, имитирует нежное поглаживание, а затем замахивается и бьёт. Острая боль от звонкой пощёчины обжигает кожу, от силы удара голова дёргается в сторону. Хван за волосы возвращает её в прежнее положение. Теперь его оскал становится по-настоящему довольным: маска беззаботности на лице Феликса слетает вместе с пощёчиной, обнажая горящие злобой глаза. Ладонь Хвана хлопает по травмированной щеке снова и снова, с силой толкая голову в сторону, Феликс шипит от боли, пытаясь вырваться. То, как он дёргается, Хвана только забавляет. — Вот как ты мне отплатить решил за моё хорошее отношение? — хмыкает Хван, сжимая пальцы в волосах сильнее. — Неблагодарная сука. Сука твоя мать, — хочет сказать Феликс, но вместо этого крепко сжимает зубы. Терпи. Терпи. Нужно вытерпеть это. Он всё равно ничего смертельного мне не сделает. Потому что прямо сейчас, в его, Самюэля, окружении, я единственный подходящий по всем критериям вариант. Конечно далеко не факт, что не поставит раком насильно но будет ли это фактическим проигрышем, учитывая что раком у нас ещё не было?… — Я дам тебе выбор, киса, — вздёрнув голову вверх и смотря на Феликса тяжёлым взглядом сверху вниз, произносит Хван. — Подставить любую из двух дырок и приятно провести время или получить несколько сломанных рёбер. Что больше нравится? В случае Самюэля, угрозы и не угрозы вовсе, а озвучивание фактического плана, который может быть в любой момент приведён к исполнению. — Давай сойдёмся на том, что ты дашь мне личное пространство, — шипит от боли сквозь стиснутые зубы Феликс. — Личное пространство? — насмешливо. — Ага. Мне не хватает времени побыть наедине с самим собой, знаешь? Без тебя. — Вот как? — вскидывает бровь Хван, в его глазах не остаётся ничего, кроме беспросветной, затопленной злобой гнилой бездны. — Могу устроить. Сообщение на телефон приходит после второго, Феликс читает его, пока идёт в кабинет на следующий урок. «После шестого в курилку». Поднимает взгляд, невольно ища Хвана в толпе коридора. Не находит, зато находит Криса, тот разговаривает с кем-то из своих одноклассников, стоя у лестницы, ведущей на третий этаж. И не замечает Феликса до тех пор, пока его собеседник не шарахается в сторону, торопливо сообщая, что ему нужно идти, как только Феликс подходит ближе. С Крисом отношения портить не хочется, он, вроде как, друг и часто Феликсу помогал. Просто вся эта ситуация с Самюэлем… Может если я смогу убедить его не лезть на рожон, то всё обойдётся? — Привет, — произносит Феликс. Он ожидает много чего: воспитательный монолог на тему «Что такое хорошо и что такое плохо», например, или возмущения на тему «Ты портишь себе жизнь, связавшись с Самюэлем!». Но совсем не ожидает, что Крис посмотрит как никогда холодно, произнося с неприкрытым отвращением: — Не разговаривай со мной. На мгновение растерявшись от такого, Феликс моргает раз, другой, переваривая. Сканирует полное неприязни лицо напротив и чувствует, как горло стягивает тисками. Крис скрещивает руки на груди: — Не думал, что ты можешь быть настолько жестоким, Феликс. Знаешь, я даже не поверил сначала... — опускает голову, сокрушенно качая, а когда вновь поднимает взгляд на Феликса, произносит ледяным как вода в прорубе голосом: — Я не могу больше быть твоим другом. То, что ты сделал, отвратительно. Колючая проволока сдавливает горло, Феликс отчаянно сглатывает, пытаясь избавиться от боли. Не помогает. Спрашивать, о чем конкретно речь, желания нет, грехов за Феликсом достаточно. Смотреть в осуждающие глаза напротив почти физически больно, приходится опустить взгляд в пол. Конечно Крис не оценил и не понял, с его-то моральным компасом. Значит ты никогда мне другом и не был, раз тебе не нравлюсь я, — думает Феликс, не сумев сдержать рвущую внутренности обиду. — А Ёнджун за такое не осудил. И Самюэль тоже… Да, Самюэль сказал показать клыки и ему понравилось потому что он такой же, потому что мы с ним похожи. — Надеюсь полиция как можно скорее займётся этим вопросом, — чеканит Крис. — И надеюсь вы оба получите по заслугам. Такие, как вы, должны сидеть в тюрьме. Ах, да какое право ты вообще имеешь решать? Феликс вскидывает злобный взгляд, щурится опасно и замечает, как видя это Крис нервно сглатывает. Боишься меня? Эта новость одновременно тешит самолюбие и неприятно режет за грудиной. — Иди к чёрту, — выплёвывает Феликс. Сказать что-то ещё не поворачивается язык, Феликс разворачивается и стремительно уходит. Не хочешь — не надо. Как будто я буду умолять тебя быть моим другом. Катись к черту, моралфаг ебаный! Мысли о вмешательстве полиции Феликса не пугают ни на йоту, потому что Хван сказал, что всё уладит, а Феликс ему… Феликс резко тормозит на полпути, распахивая глаза от шока. …доверяет. Блять. Пропустив обед, Феликс всю перемену курит, блуждая по улицам. От страха крутит желудок и колотится в быстром темпе сердце, Феликсу страшно оказаться в ловушке. Думать о том, что к Хвану есть что-то помимо ненависти и сексуального влечения, не хочется. Если и есть, то это точно что-то неприятное, что-то душащее и давящее, что-то, что вызывает трепет волнения внизу желудка и желание растягивать губы в улыбке каждый раз, когда Хван появляется в поле зрения. Как выработанный рефлекс. Как ошейник на шее, не дающий уйти слишком далеко. По спине проходит холодный озноб, сердце сжимает стальной пресс, прокатываясь новой, особенно сильной волной страха. Какая вероятность, — с ужасом думает Феликс, терзая губы зубами до новых кровавых язв, — что пока я приручал его, он приручал меня? Страх быстро смешивается с поднимающейся в груди бурлящей злобой. Блять! Ублюдок! Наебать меня решил?! Этими своими странными взглядами! Этой своей ебаной ночной хуетой! Сука! Злоба рвётся наружу, затапливая лавой внутренности, Феликс сносит всё, что попадается по пути, от души пиная подвернувшийся мусорный бак с такой силой, что на нём появляются внушительные вмятины. Он не посадит меня на ебаную привязь! — пылает гневом, чувствуя боль в ступне от агрессивных ударов. — Никогда, блять! Ни за что! Я буду тем, кто держит блядский поводок! Всегда! Я здесь хозяин! Я и только я! Новое сообщение от Хвана висит в непрочитанных непростительно долго, Феликс бросает на уведомление взгляд и намеренно игнорирует прилетевший спустя ещё несколько минут звонок. Видеть Самюэля хочется так же сильно, как и не хочется, поэтому Феликс опаздывает на условную встречу в курилку уже на добрые пол часа, прекрасно зная, что последует за этим. Барабаня пальцами по парте в опустевшем кабинете истории, Феликс следит за тем, как экран телефона вновь вспыхивает входящим звонком. Он сбрасывается спустя минуту, оставшись без ответа, следом приходит сообщение. «Сдохнуть захотел?» — мысленно читает Феликс голосом Хвана и облизывает резко пересохшие губы. Не так много времени, прежде чем Самюэль выйдет из себя окончательно. Новый звонок не заставляет себя ждать, в этот раз Феликс отвечает, поднося телефон к уху. — Сюда. Живо, — чеканит Хван раздражённо и сбрасывает. — Где ты шлялся? — спрашивает мрачно, когда Феликс подходит в курилку. Не смотрит, опустив взгляд в телефон и листая там что-то, периодически печатая. Ответа не приходит и Хван продолжает задавать свои тупые вопросы: — Я должен за тобой бегать? Это мне нужно? Подойдя ближе, Феликс останавливается напротив. Смотрит, как Хван развалился на скамье, расставив ноги и закинул одну руку на спинку. Тот отрывает взгляд от телефона, поднимая голову и заглядывая Феликсу в глаза. — Решил меня побесить? — щурится Хван. — Нравится с огнём играть? Мельком проверив время на экране его телефона, Феликс сообщает: — Я опоздал на сорок четыре минуты. Может хоть пощечины поставят мозг на место, ну или хотя бы помогут прийти в себя. — Поздравляю, — сухо отвечает Хван. Прячет телефон в карман спортивных штанов и чуть запрокидывает голову назад, внимательно рассматривая Феликса. Замечая, что взгляд последнего замер на его пахе, усмехается, хлопает свободной рукой по своему бедру. — Хочешь присесть? — уточняет до приторного любезно. Феликс взволнованно сглатывает. Хочет. Ещё как хочет. — Сорок четыре минуты, — напоминает, поднимая взгляд обратно на глаза Хвана. Тот смотрит с насмешкой не лишённой раздражения. — Сядь, — командует, понижая голос до опасного рычания. — Не хочу, — отвечает Феликс, сам не замечая, как впивается зубами в свою нижнюю губу, прокусывая и так искусанную кожу до крови. Глаза напротив темнеют, показывая во всей красе насколько недоволен их владелец. — Вали в спортзал перебирать инвентарь, — холодно чеканит Хван. — Потом протри все шлемы. Потом сложи маты. Блять. Да это работы как минимум на три часа! Сжимая от злости зубы, Феликс смотрит, как Хван достаёт из кармана ветровки пачку Парламента, неторопливо закуривая. — Раз не можешь подставить дырку, то будь полезным, — бросает тот небрежно после нескольких затяжек; стряхивает пепел на землю и язвительно добавляет: — Заодно и побудешь в одиночестве. Ты ведь этого хотел, киса? Вот ведь мудила! Думает это сработает и я выберу присесть на его член? Конечно, сука, я это выберу! Нет, не сейчас. Ошейник всё ещё затянут недостаточно сильно, нельзя бросать всё на полпути. Посмотрим, кто из нас упрямее. — Завтра всё проверю, — выдыхает дым Самюэль. А затем неторопливо встаёт со своего места, подходя ближе, и очаровательно скалится. Сорок четыре пощёчины остаются горящим красным следом на щеке. Кожа пылает болью даже от соприкосновения с воздухом. Феликс дёргано таскает один за другим маты, складируя их в углу спортзала. У стены, будто надзиратели в тюрьме, стоят трое шавок, пристально следя. — Вы бы хоть помогли, — в наигранной обиде вздыхает Феликс. — Вас трое, а я один. — Это твоя работа, — отвечает один из них. В выражении их лиц нет неприязни, как было у того же Дага, только скука. Такой подход нравится Феликсу куда больше, но это не значит, что он не воспользуется возможностью хоть как-то развлечься, пока занимается монотонным и никому не нужным трудом. — А ты… — несмело спрашивает другой шавка, прочищает горло, прежде чем продолжить. — Ты и Сэм встречаетесь? Чего, блять? А, хотя погодите, наверно со стороны оно так и выглядит. — Ага, — бесстыдно врёт Феликс, добавляя побольше уверенности в голос. — У нас с ним любовь. — С Самюэлем? — озадачено переспрашивает другой шавка. Этот разговор кажется Феликсу забавным, он представляет, какая рожа будет у Хвана, когда тот услышит среди своей недосвиты такие слухи. — Да, — отвечает на уверенности, не отвлекаясь от своего занятия. Шавки удивлённо замолкают, Феликс кожей чувствует их взгляды на себе и специально не смотрит в ответ, чтоб не расхохотаться. — Мне на работу к шести надо, подкинете? — спрашивает, особо не надеясь на согласие. — Можно, — легко отзывается один из шавок. — Как закончишь, подвезу. Видимо лояльность ко мне выросла. Ну или враньё про мои отношения с Хваном так на них повлияло. В любом случае сработало и хорошо. — Кстати, а вы думали я Хвану кто? — уточняет Феликс, тщательно маскируя интерес. — Сучка его? — У Самюэля не бывает сучек, — заявляет третий шавка. — Он ведь гей. — Парни-сучки тоже бывают, — возражает первый. — Тогда они уже не сучки, — подхватывает второй, — а... — Кем меня Хван называет? — устав слушать их спор, возвращает разговор к интересующей его теме Феликс. — Кисой, — тут же отвечает третий. — Ты его киса. В желудке ухает вниз от непривычного словосочетания, во рту вмиг становится сухо и Феликс нервно облизывается, принимаясь таскать маты ещё дёрганнее, чем до этого. Звучит даже слащаво, если не знать, какой смысл Хван вкладывает в это прозвище. Я для него дворовой кот. Наглый, безрассудный и точно бешеный. Вот и весь смысл.

.҉.҉.҉

Неделя. Блядская целая неделя. Терпение Феликса держится на ежедневной дрочке и слепой вере в успех. Всё это время он всеми силами старается держаться от Хвана подальше, сведя контакт до минимального, чтобы не усугублять. Помогает во всех смыслах херово. Сказать, что Самюэлю всё это не нравится — это ничего не сказать. Он в ярости и отрывается по полной, загружая Феликса тупыми заданиями. Зовёт так часто, как позволяет его дохуя загруженный и важный график, командуя делать всякую ерунду, вроде купить сигарет или помыть пол в раздевалке. Доходит до того, что Хван, взбесившись от отсутствия физического контакта, зажимает Феликса после совместного последнего урока в кабинете математики. Падая грудью на парту, Феликс стонет, но не от боли после удара грудной клеткой об твердую поверхность, а от того, как идеально твёрдый член упирается между ягодиц. Феликс готов взвыть, стоит Хвану опуститься ниже, прижавшись грудью к спине и придавив к парте своим весом. Член поднимается моментально, полного физического удовлетворения за эту неделю не было и в помине, поэтому тело реагирует на все касания Хвана как никогда остро. И это пиздец. — Долго ещё хуйнёй страдать будешь? — шипит Самюэль, опаляя горячим дыханием ушную раковину. — Моё терпение на исходе. Его злой, намекающий на опасность голос делает ситуацию ещё хуже, а член Феликса ещё твёрже. Но сдаваться нельзя, у них тут важный воспитательный процесс. — Попроси вежливо, — хрипит Феликс. Грубо хватая за волосы, Хван с силой впечатывает щёку Феликса в парту, рыча от негодования: — Ты ёбу дал?! — Не попросишь вежливо, ничего не будет, — кое-как выговаривает тот. — Да кто тебя спрашивать вообще будет, сука?! — Ну вперёд, насилуй, — с ядовитой насмешкой. — Только имей в виду, что я буду плакать и кричать, просить остановиться и лежать бревном. Всё как ты любишь, да? И слышит раздражённый рык. Конечно, чтобы было так, Хван не хочет поэтому свою однаразку и придушил. Самюэль не любит, когда под ним плачут, ему нужна отдача, Феликс уяснил это прекрасно, пока они ебались. Секс с Хваном всегда похож на драку и оставляет после себя не меньше ран. Грубый, кровавый, болезненный — в этом вся суть. — Скажи «Пожалуйста, дай себя выебать», — тяжело дыша произносит Феликс. За что получает лбом по столу. Не до сотрясения, но достаточно больно, чтобы в глазах на мгновение потемнело. — Пожалуйста? — насмешливо переспрашивает Хван, но в голосе его ни капли веселья, только неприкрытая отравленная злоба. — Просить тебя, тварь? А ещё что сделать? — Можешь отсосать, — заплетающимся после удара языком отвечает Феликс. И получает снова, на этот раз локтем в поясницу. Острая боль простреливает позвоночник на мгновение перекрывая дыхание. Всё же рука у Хвана тяжёлая. Резко поднимая голову Феликса за волосы, натянув их до предела и вызывая дискомфорт в шее, Самюэль заставляет последнего вскинуть взгляд на окно, расположенное точно напротив. — Хватит злить меня, — произносит низким, опасным голосом. — Ты знаешь, что я делаю с теми, кто меня злит, Феликс. — Хватит злиться только потому, что тебе не дают, Сэмми. От нового удара головой об парту Феликса начинает мутить, картинка перед глазами кружится. Хван сжимает пальцы в волосах, заставляя снова поднять голову, а затем и вовсе встать с парты. Грубо толкает на пол, от чего Феликс больно ударяется плечом об угол. Возвышаясь как грёбаный владелец мира, Хван смотрит сверху вниз чёрными от злости и неудовлетворения глазами. Подошва его ботинка ударяет по животу, выбивая весь воздух и плюща внутренности. — Чтобы я тебя следующие две недели рядом с собой не видел, — холодно произносит Хван, продолжая давить ногой. — Или убью. Понял? Феликс, схватившись за его щиколотку, кивает, задыхаясь от боли. Видит как Хван опускает взгляд на его пах с очевидно заметным стояком, а затем поднимает обратно на глаза. Убирает ногу также резко, доставляя не меньше боли, и, подхватив свой рюкзак, стремительно выходит из кабинета.

.҉.҉.҉

В столовую теперь Феликс принципиально ходит редко, обычно довольствуясь едой из ближайшего супермаркета. А если на обеде всё же решает пойти, то садится за самый дальний стол, который обычно всегда пустой из-за потёртого до уродства вида. Крис, ожидаемо, больше не подходит, Кай, что неприятно не менее сильно, не подходит тоже. И вот, добровольно изолировавшись в том числе от свиты Хвана, Феликс на самом деле чувствует себя изгоем. Наверное было бы куда паршивее, если социальная жизнь была бы полностью похерена, но на деле всё не так уж плохо. Хотя бы потому что дома всегда есть Ёнджун, не изменившийся в своём отношении вообще. Феликс не чувствует себя всецело одиноким, да и то, что Хван сам не будет лезть целые две недели, большой плюс. Никакого одиночества, нет. Только раздражение, сильное, как порывы ветра в тайфун. Злость кипит в венах почти двадцать четыре на семь и погасить её практически невозможно. Феликс разбивает пустые бутылки, кидая их об стену, пока добирается до дома, разбивает себе кулаки об всё ту же стену и огрызается на каждого посетителя в забегаловке, за что получает выговор «еще два и ты уволен, понял?». Феликс з о л. Феликс на взводе. Блять, у него кожа зудит без новых укусов, а старые успели совсем затянуться. Без Хвана зудит всё тело, хочется, до боли в члене и дрожи в теле хочется его руки, его губы, его зубы и особенно его член. Поэтому подошедший в столовой Эрик совсем не к месту и очень некстати. В частности, учитывая их последнюю встречу. Стоит Эрику потянуться к свободному и единственному стулу рядом с Феликсом за столом, последний хватается за спинку, вскидывая раздражённый взгляд исподлобья — Мест нет, — шипит злобно. — Съеби. Эрик выглядит невозмутимым, в его руках банка воды, а на ноге плотный бинт, прямо там, куда в прошлый раз вошла ручка. Видеть это приятно, как Эрик не может стоять на больной ноге, чуть сгибая её, пытаясь снизить нагрузку, приятно особенно сильно. — Вижу Самюэль с тобой уже наигрался, — с усмешкой говорит Эрик. — Быстро же ты ему надоел. Феликс его слова игнорирует, опуская взгляд в тарелку и вновь принимаясь за еду. — Каю и Кристоферу тоже надоело с тобой возиться? — продолжает Эрик. — Или они просто наконец увидели твоё настоящее лицо? Замолчав, Эрик стоит на месте, видимо, ожидая ответной реакции. Её нет, Феликс хочет поскорее пожрать, чтобы успеть сходить покурить перед четвёртым. На жалкие потуги Эрика вывести на конфликт, ему плевать так же сильно, как и на самого Эрика. — Я предупредил тебя не подходить, блять, ко мне, — морщится Феликс, жуя сэндвич. — Сдохнуть захотел? — Я хотел попрощаться, — вдруг сообщает Эрик. — Моя семья переезжает в Калифорнию на следующей неделе. Было бы здорово помириться перед этим, чтобы, знаешь, разойтись на хорошей ноте. Чего-чего, блять? — Ты мог бы извиниться передо мной, Феликс, — говорит, вновь пытаясь отодвинуть стул, чтобы на него сесть. Да ты, мразь, вконец охуел! От сильного удара ногой по ножке, стул, упав на бок, с громким грохотом отлетает в сторону. В столовой сразу становится тихо. Мрачно глядя на Эрика, Феликс сжимает от рвущейся наружу злости зубы. — Свали или убью, — предупреждает. Эрик оборачивается через плечо на далеко отъехавший от удара стул, снова поворачивается к Феликсу. — Психованный, — выплёвывает с омерзением и негодованием. — Я просто прошу извиниться за то, в чём ты передо мной виноват! Быстро замахнувшись, Феликс пинает травмированную ногу Эрика подошвой кеда, от чего тот громко вскрикивает, хватаясь за больное место. Воет от боли сквозь стиснутые зубы, бинт на его бедре окрашивается в красный. Эрик вскидывает злобный взгляд, смотрит так, будто сейчас ударит в ответ. Если ударит, я воткну ему ручку и во вторую ногу, — думает Феликс, сжимая в руке сэндвич с такой силой, что он превращается в плоскую массу. — Или в шею. Да, лучше сразу в шею, чтобы захлёбывался кровью и плакал от боли. А потом возьму стул и пробью ему башку, чтобы попытаться найти там хоть что-то похожее на мозг. Буду раскрашивать черепную коробку, разбирая её по кускам, пока глазные яблоки не зальёт кровью и Эрик меняется в лице, сглатывает нервно и торопится отвести взгляд от глаз Феликса, будто заметив там промелькнувшую опасность. — Ты больное чудовище, — бормочет. — Желаю тебе сдохнуть в муках. И уходит так быстро, как можно уйти с покалеченной ногой. — Взаимно, пидрила! — бросает ему в спину Феликс Клоун ебаный. Вгрызаясь в сэндвич, Феликс окидывает тяжёлым взглядом смотрящих на него учеников, те, заметив это, быстро отворачиваются, пряча глаза. И эти тоже клоуны. Все вокруг ебучие клоуны. Ненавижу. Въебал бы каждому. Сломал, раздавил, разбил, выпотрошил… Среди всей этой массы говна взгляд Хвана обжигает кожу приятным жаром, Феликс находит его сразу, смотрит в глаза в ответ не моргая. И видит прекрасно, даже с такого расстояния, как в стоялой воде плещется всплесками тяжёлых волн одобрение. Среди всех этих придурков ты один видишь меня. Нравятся мои клыки? — мысленно спрашивает его Феликс. — Нравлюсь я? Хван отворачивается не сразу, возвращаясь к диалогу со своими шавками, Феликс смотрит на его короткостриженный затылок, пока заканчивает есть. Срывается в хуй какой за день раз Феликс на работе, что очень не к месту, потому что «ещё два выговора и ты вылетишь отсюда, ясно?». Феликсу ясно, отлично всё ясно, но контролировать неконтролируемый приступ агрессии сила ответственности помогает плохо. Внутри всё гудит, вызывая дрожь в теле и вырываясь наружу криками и ударами. С работы Феликс возвращается за полночь, убрав весь устроенный им же бардак. Разбитую посуду точно спишут из зарплаты и сломанный стул со шваброй тоже. А если совру, что нас пытались ограбить, то может ничего и не спишут, — рассуждает Феликс устало, скидывая куртку и кеды у входной двери. Старается не шуметь, чтобы не разбудить спящего наверху Ёнджуна. После приступа ярости ожидаемо наступает апатия, наваливаясь тяжёлым грузом и лишая сил. Феликс чувствует себя голодным. Ужасно голодным. И даже когда съедает ужин, голодным остаётся, потому что этот особый голод способен удовлетворить только один человек. И он же способен помочь согнать всю эту пылающую в груди синим пламенем агрессию. Рядом с Хваном ощущается так, будто Феликс на своём месте. Будто два куска из совершенно разных мозаик удивительным образом идеально подошли друг другу, хоть картинка, которую удалось из них сложить, и выглядит в итоге как хаотичный кусок говна. Рядом с Хваном правильно. Эти мысли и раньше приходили на ум, только толку от этого? Причину найти боюсь невозможно. Феликс успевает помыть за собой тарелку, когда наверху что-то громко падает. По звуку чье-то тело. Глаза Феликса испуганно распахиваются, он взлетает вверх по лестнице, несясь к комнате Ёнджуна. Медлит всего секунду, всё же Ёнджун ни разу в свою комнату не приглашал мне вообще сюда можно?, а затем решительно распахивает дверь. И застывает. Феликс думал, что комната, в которой живёт он, была сгенерирована в религиозном психозе, но то, что он видит сейчас, не идёт ни в какое сравнение. Если бы не свет от открытой двери, то в этой темени сложно было бы что-то увидеть. Исписанные корейскими буквами и крестами пожелтевшие обои, разбросанные по полу листы, заполненные таким количеством иероглифов, что они почти сливаются в одно чёрное пятно, плотно закрытое покрывалом окно и покрытый царапинами деревянный пол. На этом самом полу лежит Ёнджун, его кожа блестит от пота, он тяжело дышит, будто бежит марафон, хватается пальцами за деревянное покрытие, с громким скрежетом царапая его ногтями. От такой картины Феликс теряется, он никогда не видел ничего подобного даже в пьяные приходы матери. Но Ёнджун скручивается в клубок и воет так надрывно, будто ему очень и очень больно, это отрезвляет. Он спит, — с паникой думает Феликс, падая на колени рядом. — Надо разбудить. Руки трясутся от волнения и испуга, Феликс осторожно касается плеча Ёнджуна, потряхивая. — Эй, — зовёт, — проснись! Проснись, блять! Ну же! Ладонь липнет ко влажной голой коже, Феликс трясёт снова и снова, пытаясь разбудить Ёнджуна, пока тот крупно дрожит, продолжая выть. Постепенно его вой переходит в отчаянный стон, который становится всё тише и обрывочнее. Так стонут, рыдая, люди на похоронах. Кожа Феликса покрывается мурашками, когда он слышит это. Осторожно опускаясь ниже, Феликс обхватывает торс Ёнджуна, обнимая, просит сломавшимся от навалившегося страха голосом: — Проснись, Ёнджун! Пожалуйста, проснись! Тот окончательно стихает и какое-то время лежит без движений. Затем Феликс чувствует как Ёнджун шевелится и торопится разорвать объятия, вновь садясь на колени перед ним. Приподнимаясь на полу на дрожащей руке, Ёнджун растерянно моргает, его взгляд расфокусирован, будто он совсем не понимает, где находится, глаза и лицо мокрое от слёз. — Фе… ликс?.. — рвано выдыхает, непонимающе смотря на человека перед собой. — Я не хотел заходить, — тут же торопливо оправдывается тот. — Но ты кричал и упал и я пошёл проверить, потому что испугался. Ёнджун морщится, хватаясь ладонью за голову, дышит тяжело и шумно. Пытается подняться, а когда не выходит, полностью ложится спиной на пол, прикрывая глаза сгибом локтя. — Может принести тебе воды? — обеспокоенно уточняет Феликс, не сводя с него напряжённого взгляда. — Всё в порядке, — выдыхает Ёнджун, сглатывая сухость во рту. — Сейчас пройдёт. В комнате давяще тихо, Феликс не решается осмотреться вокруг повнимательнее — слишком жутко. Вопрос жжётся на языке, просясь наружу вместе с волнением. Феликс нервно облизывает губы до тех пор, пока кожа не становится неприятно чувствительной от соприкосновения с языком. — Что с тобой? — не сдержавшись, спрашивает, впиваясь зубами в свои губы. — Такое иногда случается, — устало отвечает Ёнджун. — Почему? — не сдаётся Феликс. Чувствуя, что, возможно, слишком давит, торопливо добавляет: — То есть ты не должен мне ничего говорить. Конечно, не должен. Ёнджун поднимается, садясь на пол, прикладывает ладони к глазам. — Это не секрет, — отвечает бесцветно. — Я могу рассказать, если хочешь. Но история не самая приятная, так что не стоит. — Расскажи, — решительно говорит Феликс. — Я люблю неприятные истории. — Время неподходящее, — вновь возражает Ёнджун. — Ночь на дворе. — Время никогда не подходящее. Я хочу услышать. — Это мерзко, — тихо. — Тебе будет неприятно. — Если будет неприятно, я тебя остановлю. Отняв руки от лица, Ёнджун поворачивает голову в сторону Феликса. Смотрит в глаза своими влажными и покрасневшими, какое-то время молчит, то ли обдумывая, то ли собираясь с мыслями. А затем негромко произносит: — Ладно.