help yourself

…В комнате стоял стойкий запах полыни. Пыльный и горький. Пальцы липли от её сока, колени ныли от соприкосновения с твёрдым деревянным полом, тело затекло после долгого нахождения в одном положении. Двигаться нельзя, говорить нельзя. Выполни свою работу хорошо и получи ужин. Выполни свою работу плохо и стань ужином. Пальцы тряслись от усталости, Ёнджун бросил быстрый взгляд на настенные старые часы — прошло всего три часа, впереди было ещё столько же. Гора скошенной полыни, сброшенная в угол просторного чердака, не заканчивалась. Сбоку шмыгнул носом Тэхён и Ёнджун тут же напрягся. Нет, плакать нельзя тоже. — Тэхён-а, — очень тихо позвал Ёнджун, продолжая отрывать листки от стебля. Сделал голос помягче, в попытке успокоить. — Хён, — сипло отозвался Тэхён. — Руки болят. Бросив взгляд на массивную кучу полыни перед ребёнком, Ёнджун предложил: — Переложи мне. Тэхён всхлипнул громче. — Тише, — мягко попросил Ёнджун, сам сгрёб рукой часть кучи, перетащив к своей. — Или Бог услышит и расскажет Отцу. Издавать громкие звуки нельзя. Плакать нельзя. Наказание — три дня голода. От спёртого воздуха, заполненного пыльным терпким запахом полыни, саднило горло. Тэхён снова всхлипнул и испуганно закрыл рот перепачканной ладонью, пытаясь заглушить плач. Нервно сглотнув, Ёнджун, не глядя, осторожно коснулся его голой коленки, успокаивающе поглаживая. Впереди было ещё три часа и следящие могли прийти проверить, как продвигается работа, в любой момент. — Тэхён-а, — мягко позвал Ёнджун. Тот мелко задрожал, изо всех сил стараясь прекратить плакать. Дверь за спиной со скрипом открылась, заставив Тэхёна испуганно застыть, а Ёнджуна напрячься. Аккуратные шаги за спиной и строгий, хоть и взволнованный голос, произнёс: — Тэхён, прекрати плакать. Ёнджун тут же выдохнул. Это Соён, а не кто-то из следящих. — Нуна-а-а, — тут же отозвался Тэхён, обернувшись. Его трясло от страха и плача. — Хватит, — ещё строже повторила Соён. Прикрыв дверь, она подошла ближе, бросила взгляд на оставшуюся неразобранную кучу. — Лисёныш, — переведя взгляд на Ёнджуна позвала она; тот послушно поднял голову. — Ты нужен на кухне. Сердце на секунду неприятно сжало, Ёнджун сглотнул и Соён, заметив это, торопливо добавила: — Уже выпотрошили. Только разрубить. Кивнув, Ёнджун встал, оглянулся на Тэхёна. — Я подменю тебя, — сказала Соён, садясь у кучи полыни. Закатила рукава потрёпанной вязаной кофты и сразу принялась за работу, ловко отрывая листья от стебля. Отвлекаться от работы без разрешения Отца нельзя. Наказание — три ночи без сна. Спустившись по лестнице через люк, Ёнджун ступил на деревянный пол, скрипнув половицей. Прошёл дальше по забитому высушенной полынью этажу, осторожно ступая между забитыми под завязку мешками. Ещё одна лестница, пройти по точно такому же второму этажу и выйти из склада. Весеннее солнце пекло голову, Ёнджун поправил выбившиеся из небольшого хвоста на затылке волосы, прежде чем пойти по натоптанной тропе к возвышающемуся над деревьями забору. У распахнутых ворот Сону, мальчишка не старше Тэхёна, вежливо улыбнулся, продолжая собирать ягоды дикой малины с куста. Его исколотые острыми ветками руки местами кровоточили, Ёнджун бросил, проходя мимо: — Приди ко мне, как закончишь. Я помогу обработать. — Спасибо, хён, — смущённо ответил Сону, ни на минуту не прекращая делать свою работу. Останавливаться нельзя. Бог видит всё. За воротами было тихо как в склепе, никто не смел шуметь. Наказание — три дня голода. Единственный звук, разносившийся по улице, это звук от рубки дров. Проходя мимо стоящей в центре деревянной церкви, Ёнджун перекрестился, быстро произнеся благодарность Богу нашему единому и Отцу нашему великому. До кухни оставалось меньше двух метров. В груди неприятно ныло, Ёнджун игнорировал это, заглушая свои мысли молитвой. Бог слышит всё. В небольшом здании кухни стоял запах крови, Ёнджун прошёл мимо скинутых в угол костей и вёдер с внутренностями, направившись прямо к самой дальней двери. — Ёнджун, — весело поприветствовала его тётушка, обернувшись через плечо. Нож в её руке ловко резал куски свежего мяса на аккуратные квадратики, отправляя их в большую кастрюлю. — Добрый день, аджума, — вежливо поздоровался Ёнджун, закатывая рукава своей кофты и встав рядом у кухонной тумбы. — Чудесный день сегодня подарил нам Бог наш единый, верно? — всё таким же весёлым тоном спросила тётушка. Жизнерадостности в ней всегда было хоть отбавляй, с ней даже не нужно было вести диалог, как правило, это был монолог. — И даровал нам такой чудесный ужин! — продолжила тётушка, не дожидаясь ответа. — Ну разве не прекрасно? Мы любимые дети Его получаем всё только самое лучшее! Всем этим грешникам из большого города не понять! Голос тётушки стал раздражённым, движения стали более резкими, лицо исказила гримаса отвращения, пока тётушка продолжала распаляться: — Грязные порочные твари! Живут свою мерзкую грешную жизнь и ещё смеют надеяться на прощение Бога нашего единого! Покайтесь! Покайтесь! В этом путь к вашему спасению! Заниматься работой на кухне Ёнджун не любил по большей части из-за аджумы, она не замолкала ни на секунду, стоило ей войти во вкус. Чаще всего на готовку ставили Соён, не считая тётушки, у неё это выходило лучше всех. Ёнджуна же звали только, когда нужно было помочь с рубкой свежего мяса («Мужчины занимаются разделкой мяса, Ёнджун. Это та работа, что была дана тебе Богом с рождения»). Ёнджун взялся за нож для рубки и достал из таза кусок свежей голени, положив её на разделочную доску. Деревянную поверхность сразу залило алой кровью, металлический запах ударил в нос. Заглушая монолог тётушки в своей голове молитвой, Ёнджун замахнулся ножом. Бог наш единый, дай мне искать не столько того, чтобы меня утешали, сколько того, чтобы я утешал; не столько того, чтобы меня понимали, сколько того, чтобы я понимал; не столько того, чтобы меня любили, сколько того, чтобы я любил. Ибо отдавая, мы получаем; забывая о себе — находим; прощая — обретаем прощение; умирая — воскресаем к жизни вечной. Аминь. Лезвие вошло в кость, навалившись на него всем телом, пока не услышал треск, Ёнджун разрубил кусок на два. Затем снова и снова. Скинув куски в высокий чугунный чан, Ёнджун потянулся за новой частью, доставая обрубок руки. Бог наш единый, дай мне искать не столько того, чтобы меня утешали, сколько того, чтобы я утешал; не столько того, чтобы меня понимали, сколько того, чтобы я понимал; не столько того, чтобы меня любили, сколько того, чтобы я любил. Ибо отдавая, мы получаем; забывая о себе — находим; прощая — обретаем прощение; умирая — воскресаем к жизни вечной. Аминь. — …А этот соратник Сатаны Ильнам?! — перешла на крик тётушка, стукнув ножом по разделочной доске так сильно, что лезвие на мгновение застряло в дереве. — Как только посмел сбежать?! Этот ублюдок должен быть благодарен, что мы занимаемся очищением его грехов! С ненавистью тётушка пнула ногой стоящий на полу таз, куски плоти в нём звякнули костями об железные бортики. — Неблагодарное отродье Дьявола! С Ильнамом Ёнджун был знаком плохо, почти не знал его, разве что видел пару раз на службе в Церкви. Хилый и всегда с грустным лицом, это всё, что помнил о нём Ёнджун. Сбегать нельзя. Наказание — смерть. Вывешенный на столбе у Церкви список наказаний менялся каждое утро, чередуясь между собой и заменяясь более строгими, Ёнджун учил их снова и снова, стараясь не пропускать ни одного. Сбросив порубленную на четыре куска руку в чан, Ёнджун потянулся к тазу за следующим куском. — Такой молодец! — с улыбкой похвалила тётушка. — Такой хороший послушник растёт! Умница! Хорошие детки кушают мясо и получают благословение Бога нашего единого! Сегодня у нас будет сытный ужин, да, Ёнджуни? От своей порции на общем ужине в Церкви Ёнджун всегда отказывался, Соён научила его делать это. Соён же научила его читать и писать, готовить и шить, обрабатывать раны и молиться. Даже будучи старше всего на пять лет, Соён была для Ёнджуна мамой. Конечно Ёнджун никогда её так не называл, Бог дал всем одного Отца и другой никто родителем быть не мог. Никаких матерей попросту не существовало. Великий Отец, говорящий с Богом и транслирующий слова Его, был вторым после Бога. Он один даровал жизнь и он один имел право жизнь забирать. Проходя мимо девочки лет девяти, Ёнджун бросил взгляд на её заметно выпуклый животик. В груди резануло и Ёнджун, заглушая собственные эмоции, торопливо начал повторять молитву. Всё, что делает Отец, не может быть подвергнуто сомнению, потому что Отец несёт волю Его. Дома, разделённые на несколько небольших комнат, вмещали до десяти человек. Ёнджуну повезло жить с детьми, а не со взрослыми. Хоть дети и могли быть временами шумными, они так же быстро успокаивались, пугаясь гнева Бога. В комнатах взрослых же всегда стоял тяжёлый мускусный запах пота, даже находиться там было тяжело, что уж говорить про сон. — Хён? — удивился Субин, увидев его. — Ты уже вернулся с ужина? — Я предпочёл пожертвовать свою порцию, — ответил Ёнджун, аккуратно снимая обувь, чтобы сесть на свою кровать: один из постеленных на деревянном полу вдоль стен футонов. У единственного окна всегда тянуло сквозняком, Ёнджун выбрал футон возле него, чтобы не дать кому-то из детей заболеть. Хотя Субин ребёнком не был, он и Ёнджун имели разницу в возрасте всего в год, последний не мог не заботиться о Субине. Возможно всё было в воспитании Соён. — Ты такой щедрый, хён, — восхищённо произнёс Субин. На общие ужины в Церковь пускали не всех, только самых праведных и послушных, не получивших ни единого наказания. Разрешение посетить общий ужин являлось высшей из похвал Отца. Все были рады попасть туда или не все, потому что на общем ужине давали ту еду, что нельзя было получить в обычный день, как например рис и кимчи. Там давали мясо. Любая еда не должна пропадать никогда и ни при каких обстоятельствах, так учил Отец. Поэтому... Ёнджун нервно сглотнул. Нельзя, нельзя, нельзя. Перечить решениям Отца — грех. Опустившись коленями на футон, Ёнджун прикрыл глаза, прижимая сложенные руки к своей груди. Бог наш единый, дай мне искать не столько того, чтобы меня утешали, сколько того, чтобы я утешал; не столько того, чтобы меня понимали, сколько того, чтобы я понимал; не столько того, чтобы меня любили, сколько того, чтобы я любил. Ибо отдавая, мы получаем; забывая о себе — находим; прощая — обретаем прощение; умирая — воскресаем к жизни вечной. Аминь. Когда он закончил, открыв глаза, то поймал на себе внимательный взгляд Субина. Тот тут же улыбнулся, вежливо уточнив: — У тебя время отдыха, хён? — Да. Взгляд Субина порой пугал своей пронзительностью. Будучи ребёнком со слабым здоровьем, он делал всё возможное, показывая себя как хороший работник. Ему ничего больше и не оставалось, чтобы выбить себе право на жизнь. Выполни свою работу хорошо и получи ужин. Выполни свою работу плохо и стань ужином. Единственное правило, не меняющееся никогда. — Тебя сегодня никуда не звали? — догадался Ёнджун. Улыбка на губах Субина едва заметно дёрнулась и сразу натянулась сильнее. Грустить нельзя. Наказание... Вот же, забыл. Нужно подойти к столбу перед сном. — Сегодня мне дали день на отдых, — ответил Субин. — Отец волнуется о моём здоровье. — Очень учтиво с его стороны, — улыбнулся в ответ Ёнджун. — Уверен завтра ему вновь понадобится твоя помощь. Субин кивнул, в его глазах мелькала то и дело скрываемая за страхом надежда. Выполни свою работу плохо и... Лучше выполни её хорошо. Утром Ёнджун вставал раньше всех, осторожно пробирался через футоны к выходу, чтобы успеть к реке — единственному источнику воды. Мылся там и стирал одежду, прежде чем пойти к Церкви, на утреннюю службу. Чаще приходилось перед этим возвращаться в дом, чтобы разбудить детей, ещё чаще к нему присоединялась Соён. — Привет, лисёныш, — бодро поздоровалась она, стоило Ёнджуну войти в комнату. Соён ловко будила мальчишек одного за другим и Ёнджун занялся тем же, мягко тормоша Тэхёна за плечо. — Пора на утреннюю службу! — громко произнесла она, несколько раз похлопав в ладони. — Давайте, малышня, резвее! Дети нехотя вставали, сонно моргая и сразу застилая свои футоны. Порядок и дисциплина — залог праведности и послушания. Бог любит послушных, Бог любит смиренных. Направляясь по узкой натоптанной тропе к Церкви, Соён мягко дёрнула Ёнджуна за запястье, заставляя замедлить шаг. — Сегодня тебе скажут сделать одну вещь, — быстро шепнула на ухо. — Мне не стоит делать её? — также шёпотом отозвался Ёнджун. Бросил взгляд на Соён, та поджала губы и тут же растянула их в улыбке, когда они вышли к воротам. — Это плохая вещь, — едва слышно ответила Соён. По спине Ёнджуна прошёл холодок, он изо всех сил улыбнулся, пытаясь унять быстро бьющееся сердце. Нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя. В просторной деревянной Церкви уже толпились люди, улыбающиеся и тихо беседующие друг с другом. Ёнджун сразу подошёл к чану с отваром, зачерпнул глубокой ложкой, глотая горькую и вязкую мерзкую жижу из полыни. Отвар сказано было пить всем каждое утро, по словам Отца полынь могла излечить от любой болезни. Дети часто не могли пить сами из-за сильной горечи и Соён, под строгим взглядом стоящего за трибуной Отца, вливала в рот каждому, заставляя проглотить. Отец присутствовал на каждой утренней службе, читая обязательную часовую проповедь, заканчивающуюся общей молитвой. После все шли к столбу, читать список своих обязанностей на сегодня. Увидев свою сегодняшнюю работу, Ёнджун растерянно застыл — «Дарование жизни». То, что Соён назвала плохой вещью? — Почётная роль, — послышался за спиной голос Отца. Только услышав его, Ёнджун тут же выпрямился, надевая на лицо вежливую улыбку. Тяжёлые ладони опустились на плечи, по-отечески похлопывая. — Подарок за хорошую работу, — сообщил Отец. — Ты добрый, послушный и щедрый мальчик. Бог любит тебя. — Благодарю Бога нашего единого, — тут же отозвался Ёнджун. — Благодарю Отца нашего великого. Ладонь на плече одобрительно сжалась. — Иди к Чжонын, — произнёс Отец. И Ёнджун, кивнув, на ватных ногах пошёл обратно по узкой тропе. К части с женскими домами. Перед глазами, всплыв из памяти, пронеслась девятилетняя девочка с выступающим животом, Ёнджуна затошнило. Сердце билось быстро-быстро и Ёнджун всё никак не мог успокоить его, сбивчиво дыша от страха и волнения. Чжонын, главная нянечка у девочек, встретила с широкой улыбкой. — Отец предупредил меня, что ты придёшь, — радостно сообщила она, приобняв Ёнджуна за плечи. — Пойдём. Уже всё готово. Они зашли в один из домов, больше напоминающий маленький сарай. Там, обставленная высокими свечами, на белой простыне, устеленной на полу, лежала Совон. Девочка, не старше шести лет. Ёнджун окаменел, его глаза распахнулись и он не мог сказать ни слова. — Смотри какая красавица, — ободряюще похлопала его по спине Чжонын. — Совон готова даровать жизнь. Девочка смотрела на Ёнджуна по-детски невинным взглядом, расставив ноги и будучи полностью голой. Плохая вещь. — Должна пойти кровь, — строго сказала Чжонын. — После этого впускай семя внутрь. Понял? — Понял, — не своим голосом ответил Ёнджун. Дверь скрипнув закрылась, оставив их одних. — Оппа, привет, — поздоровалась Совон. К горлу подступила тошнота, Ёнджун схватился дрожащей ладонью за рот, глаза жгло от слёз. Ослушаться Отца нельзя. Наказание — месяц голода. Губы задрожали вслед за руками. Ёнджун не мог. Ёнджун не хотел. — Я буду даровать жизнь, потому что я хорошая девочка, — доверительно сообщила Совон и радостно улыбнулась. От мысли, что он должен сделать, стало совсем невыносимо. Нет. Нетнетнетнетнетнетнет. — Бог наш единый, прости мне грехи мои, — севшим голосом тихо произнёс Ёнджун, сделав шаг назад и упёршись спиной в дверь. — Бог наш единый, дай мне искать не столько того, чтобы меня утешали, сколько того, чтобы я утешал; не столько того, чтобы меня понимали, сколько того, чтобы я- — Оппа? От страха кружилась голова, Ёнджун не мог, просто не мог. А потому собирался сделать что-то ужасное — ослушаться Бога. Не медля ни секунды, Ёнджун вышел из здания на улицу. И дёрнулся от неожиданности, застав у двери Чжонын. — Так быстро? — удивилась та. Ёнджун кивнул, пробормотал прощание и торопливым шагом понёсся к реке, подальше от домов. — Бог наш единый, дай мне искать не столько того, чтобы меня утешали, сколько того, чтобы я утешал, — бормотал он молитву, несясь вперёд и постепенно переходя на бег, — не столько того, чтобы меня понимали, сколько того, чтобы я понимал; не столько того, чтобы меня любили, сколько того, чтобы я любил. Ибо отдавая, мы получаем; забывая о себе — находим; прощая — обретаем прощение; умирая — воскресаем к жизни вечной. Аминь. Бог наш единый... Оказавшись у реки, Ёнджун упал на колени, больно ударившись чашечками, и наклонился к воде, омывая лицо. Горящие щёки обдало холодом, остужая. Ёнджуну никогда не было раньше настолько страшно. Он впервые совершил грех. Отец узнал сразу, ему сказала Чжонын Бог сказал ему. Трясясь от гнева Отец влепил пощёчину с такой силой, что Ёнджун, будучи меньше его в два раза, не удержавшись на ногах упал. — Смеешь перечить мне?! — гаркнул Отец, нависая сверху пугающей тенью. — Смеешь перечить Богу?! Следящие, самые преданные и верные Отцу послушники, грубо подхватили Ёнджуна под руки, дёргая наверх. Следующая пощёчина была болезненнее первой, в ушах зазвенело, а рот наполнился кровью от порванной зубами щеки. — Грешник! — громогласно произнёс Отец. Ёнджун крупно вздрогнул и испуганно сжался. Слово отдалось ледяным ужасом по всему телу. — Мне стоило отдать тебя на воспитание Гаын, а не этой отступной твари Соён! — сокрушался злобой Отец, продолжая звонко хлестать по щекам. — Она научила тебя дурному?! Она?! Признавайся! Соён рассказывала сказки про принцев и драконов, про других людей и большой город. Знала так много вещей про ту, другую сторону, за просторным лесом. Ту сторону, куда не пускали никого. Ёнджун слушал Соён с упоением, боясь даже спросить откуда она знает так много. Но никогда, ни единого дня Ёнджун не считал её отступницей. Соён не была похожа на тех грешников, что описывал в утренних проповедях Отец. Соён была доброй. Соён верила в Бога. — Молчишь?! Смеешь молчать?! Щёки горели от ударов, глаза горели от слёз, а в груди горел чистый страх. — Я покажу тебе, что будет, если гневить Бога! — орал Отец так громко, что закладывало уши. Зажмурившись и сдерживая рвущиеся наружу слёзы, Ёнджун молил Бога о прощении. Бог не услышал. В сыром подвале, расположенном под складом, было пусто. Сидя на полу Ёнджун обнимал ноги руками, прижимая их к груди, и качался из стороны в сторону, повторяя дрожащими губами молитву. Снова и снова. Снова и снова. Снова и снова. В полной темноте не было видно ничего, даже своих рук. Ёнджун закрывал глаза и пытался не думать ни о чём. Трясся от пробирающего до костей холода и повторял: — Бог наш единый, прошу, даруй мне прощение. Дай мне искать не столько того, чтобы меня утешали, сколько того, чтобы я утешал; не столько того, чтобы меня понимали, сколько того, чтобы я понимал; не столько того, чтобы меня любили, сколько того, чтобы я любил. Ибо отдавая, мы получаем; забывая о себе — находим; прощая — обретаем прощение; умирая — воскресаем к жизни вечной. Аминь. Ёнджун был один. В темноте и холоде, без еды и воды, без понимания какой сейчас час, без других людей. Только он и повторяемая снова и снова молитва. — Бог наш единый, прошу, даруй мне прощение. Дай мне искать не столько того, чтобы меня утешали, сколько того, чтобы я утешал; не столько того, чтобы меня понимали, сколько того, чтобы я понимал; не столько того, чтобы меня любили, сколько того, чтобы я любил. Ибо отдавая, мы получаем; забывая о себе — находим; прощая — обретаем прощение; умирая — воскресаем к жизни вечной. Аминь. Быстро становилось холоднее. Начало сводить пальцы и Ёнджун сжал ими ткань своих штанов, разминая. Одному в темноте страшно, так невыносимо страшно. — Это за мои грехи, — онемевшими губами произнёс Ёнджун. — Бог наш единый, прошу, даруй мне прощение. Бог не ответил. Люк подвала скрипнул, резко распахнувшись, от яркого света заслезились глаза. Лёжа на полу и прижавшись к нему щекой, Ёнджун обессиленно следил за послушником, торопливо спускающимся к нему. По ощущениям он сидел тут не меньше месяца, на деле скорее всего не дольше двух недель. Спотыкаясь и едва переставляя ноги, Ёнджун, постоянно подгоняемый толчками в спину, плёлся вперёд по узкой тропинке прямо к воротам. На улицах было пустынно, колокол Церкви громко звенел, созывая всех внутрь. Заполненная послушниками Церковь гудела тихими разговорами, Ёнджун плохо понимал происходящее, ему безумно хотелось есть, безумно хотелось пить. И даже лежащие в чане куски хлеба казались самой аппетитной едой в мире. Кто-то обхватил его сзади и Ёнджун готов был расплакаться в тот же момент, когда услышал нежное, взволнованное: — Лисёныш! Соён прижала его к своей груди, она дрожала, обсыпая макушку Ёнджуна поцелуями. Сдерживать слёзы стало совсем невыносимо, когда Соён расплакалась сама, пачкая горячими слезами волосы. — Я так переживала! — всхлипнула она. — Меня к тебе совсем не пускали, я пыталась каждый день! Пока тебя не было, здесь- — Дети мои! — прервал её громкий голос Отца. Все разом замолчали, повернувшись к нему. Только тогда, выглядывая из-за загородивших обзор спин послушников, Ёнджун заметил, что Отец выглядит странно. Его всегда аккуратная белая мантия была измята, руки дрожали, а глаза лихорадочно бегали, не в состоянии уцепиться за что-то одно. Ёнджун ни разу не видел его насколько бледным. — Бог наш единый даровал нам жизнь! — крикнул Отец, возведя трясущиеся руки вверх. — Бог наш единый даровал нам свою любовь! Только здесь и только нам, истинным праведникам! Не убоимся мы зла, ведь Бог наш единый даровал нам защиту! Грешные отступники же падут в ад под гневом Его ибо, чтобы обрести спасение, грешные души должны быть очищены от скверны истинными праведниками! Только мы, настоящие послушники Его, будем спасены и обретём вечную жизнь в царствие небесном! Люди вокруг одобрительно загалдели, повторяя «Слава Богу нашему единому! Слава Отцу нашему великому!». Отец сжал ладони в кулаки и все замолчали. — Бог наш единый даровал нам хлеб! — громогласно произнёс он, махнув руками на стоящий у трибуны чан. — Возьмите же его! Один за другим послушники подходили к чану, беря кусок хлеба, щедро покрытый мукой. Когда очередь дошла до Ёнджуна, он почувствовал как от одного только вида рот наполнило слюной. Дрожащей рукой взял кусочек и последовал обратно, к стене. Чуть погодя к нему подошла Соён, её брови были нахмурены, пока глаза изучали хлеб. Ёнджун успел заметить неподалёку Тэхёна и Субина, когда Отец вновь заговорил: — Прославляя Бога нашего единого, вкусите же подарок его! Слава Богу нашему единому! — Слава Отцу нашему великому! — отозвались послушники хором, послушно кладя хлеб в рот. — Погоди, — пробормотала Соён, схватив Ёнджуна за запястье. — Горько, — поджал губы Тэхён, жуя. Глаза Соён в ужасе распахнулись, она поняла первая. — Не ешь! — крикнула Соён, бросив свой кусок на пол. — Выплюнь! Её взгляд лихорадочно блестел страхом. Послушники, не успевшие положить в рот хлеб, растерянно замерли. Мгновенно подлетев к Соён, Отец наотмашь ударил её по лицу, оставив на щеке красный след. От силы удара, Соён вскрикнула и осела на пол. Ёнджун испуганно замер, сжимая в пальцах кусок хлеба, медленно поднял взгляд на Отца. Тот выглядел растрёпанным и окончательно обезумевшим. — Ешьте или разозлите Бога нашего единого!!! — срывающимся голосом прокричал отец, его слова эхом разнеслись по церкви. — Падёте к Нему в немилость и попадёте в ад!!! Ешьте дарованый Им хлеб!!! Ешьте!!! Оставшиеся послушники, услышав его торопливо съели свои куски. Отец принялся оглядываться вокруг, проверяя, и Соён поднялась на ноги, закрывая ему обзор на Ёнджуна. — Ешь свой хлеб, грязная грехотступница! — зарычал Отец, увидев её. — И тогда Бог наш единый дарует тебе прощение! — Пошёл к чёрту! — гаркнула в ответ Соён. — Ах ты мерзкая тварь! Я должен был убить тебя ещё после твоего побега! — пальцы Отца сжались на её горле, сдавливая с такой силой, что Соён начала хрипеть задыхаясь. — Я покажу тебе, что случается с грешниками! Вдруг Тэхён вскрикнул и грохнулся на пол, его тело затряслось, глаза закатились. Открыв рот, Тэхён пытался вдохнуть воздух, но не мог. Послушники испуганно замерли. А затем один за другим, они начала падать на пол, бились в конвульсиях и теряли сознание. Кто-то закричал, кто-то заплакал, а потом стало очень громко. От происходящего кружилась голова, ноги подкосились и Ёнджун упал. Перед его глазами трясся, распахнув глаза, Субин. Рядом с ним совсем не двигался Тэхён. В ушах зазвенело громче, чем крики вокруг. Как в замедленно съёмке, Ёнджун видел как люди вокруг умирают. Отец швырнул Соён в близстоящую лавку, ударив лбом об острый угол. Вскрикнув, Соён упала на бок и затихла. — Мама, — вырвалось у Ёнджуна тихо-тихо. На дрожащих руках он встал на четвереньки, ползя к ней, из-за слёз перед глазами картинка размывалась. Отец кричал что-то про небесное царство, про вознесение, про дарование спасения и вечной благодати. Он дрожал и носился по Церкви, продолжая кричать. Глаза Соён приоткрылись, из рассечённой раны на лбу крупными каплями текла кровь, пачкая лицо. Протянув руку, Соён прошептала что-то, Ёнджун не услышал, не смог разобрать из-за шума вокруг. Он упал рядом, прижался к Соён, как делал в детстве, когда она убаюкивала его, рассказывая сказки. Соён прижала его к себе в слабеющие объятия, накрывая Ёнджуна собой. Бог наш единый, — взмолил Ёнджун, жмурясь от страха, — дай мне искать не столько того, чтобы меня утешали, сколько того, чтобы я утешал; не столько того, чтобы меня понимали, сколько того, чтобы я понимал; не столько того, чтобы меня любили, сколько того, чтобы я любил. Ибо отдавая, мы получаем; забывая о себе — находим; прощая — обретаем прощение; умирая — воскресаем к жизни вечной. Аминь. Бог наш единый, дай мне искать не столько того, чтобы меня утешали, сколько того, чтобы я утешал; не столько того, чтобы меня понимали, сколько того, чтобы я понимал; не столько того, чтобы меня любили, сколько того, чтобы я любил. Ибо отдавая, мы получаем; забывая о себе — находим; прощая — обретаем прощение; умирая — воскресаем к жизни вечной. Аминь. Бог наш единый, дай мне искать не столько того, чтобы меня утешали, сколько того, чтобы я утешал; не столько того, чтобы меня понимали, сколько того, чтобы я понимал; не столько того, чтобы меня любили, сколько того, чтобы я любил. Ибо отдавая, мы получаем; забывая о себе — находим; прощая — обретаем прощение; умирая — воскресаем к жизни вечной. Аминь. Бог наш единый, дай мне искать не столько того, чтобы меня утешали, сколько того, чтобы я утешал; не столько того, чтобы меня понимали, сколько того, чтобы я понимал; не столько того, чтобы меня любили, сколько того, чтобы я любил. Ибо отдавая, мы получаем; забывая о себе — находим; прощая — обретаем прощение; умирая — воскресаем к жизни вечной. Аминь. Бог наш единый Соён хрипела, тяжело дыша, пока не начала дёргаться. Её руки упали, разжимая объятия, тело полностью придавило своей тяжестью Ёнджуна. Вскоре стихли и крики Отца, следом раздался его предсмертный хрип. И стало пугающе до озноба тихо. Свернувшись калачиком, Ёнджун крупно задрожал, по его коже стекала свежая кровь Соён, омывая лицо и руки. В грудной клетке болело так невыносимо сильно, что не получалось сделать вдох, Ёнджун хватал ртом воздух, не в состоянии им насытиться. Боялся пошевелиться, замерев и задыхаясь от сдавившего горло ужаса. Соён не двигалась совсем и больше не дышала. Слёзы покатились по щекам, тело била сильная дрожь от накрывающей истерики. Ёнджун плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и плакал, плакал и Когда его нашёл ворвавшийся в церковь армейский спецназ, грубо скинув тело Соён, Ёнджун не чувствовал ничего. Его взгляд был направлен в никуда. В голове было пусто, как и в груди. — …Все умерли. А я спасся. Лежал и слушал, как они кричат и бьются в конвульсиях, умирая. Семьсот седьмая группа нашла меня под Соён не знаю сколько времени спустя. Да я и не помню толком. Абсолютная пустота в голове. Иногда мне вообще кажется, что я сам всё это придумал. Под конец рассказа лицо Феликса мертвецки бледное, искажённое омерзением, глаза распахнуты от ужаса. Медленно опуская голову вниз и впираясь невидящим взглядом в усеянный царапинами пол, Феликс старательно сглатывает тугой узел в горле. И молчит. Тишина, плотная и густая, как патока, закладывает уши, Феликс режет её хриплым голосом, произнося: — Мне тебя не жаль. Осторожно ложась на спину, Феликс упирается взглядом в потрескавшийся потолок. — Совсем? — отзывается Ёнджун, опускаясь рядом, в его голосе проскальзывает приятное удивление. Чувствуя как их плечи касаются друг друга, Феликс кивает: — Совсем. Мне жаль, что с тобой это произошло, а не тебя. За тебя я рад, ты ведь смог из этого дерьма спастись. Но откровенно говоря пиздецовее истории я в жизни не слышал. Повернув голову к Ёнджуну и рассматривая его профиль, Феликс чувствует давящую боль в груди, поэтому торопливо переводит взгляд, осматривая комнату. Кресты и корейские буквы на стенах выглядят жутко, единственный источник света в полном мраке комнаты в виде приоткрытой двери создаёт ощущение кабинки исповедальни. — Ты всё ещё веришь в бога? — спрашивает Феликс негромко. — Нет, — отвечает Ёнджун. — Не верю. Замолчав на мгновение он несмело добавляет: — Но я… всё ещё молю о прощении. — Кого? — Не знаю. Кого-то. Наверное самого себя. От рассказа к горлу подступает тошнота, а сердце быстро бухает в грудной клетке, Феликс нервно облизывает губы, не решаясь сказать что-то ещё. Вместо этого продолжает говорить Ёнджун, его голос дрожит: — Они все говорят, что мне нужно быть благодарным. За то, что спасся, за то что выжил, за то что живу хорошо. Но я не благодарен. Ни единой секунды жизни я не благодарен. Ничто и никогда не окупит мои грехи за то, что я посмел выжить. Я должен был умереть вместе с ними. — Мёртвым плевать на твоё чувство вины и скорбь, — возражает Феликс. — Нет смысла плакать о них слишком долго, потому что, в отличие от них, ты жив. Думай о себе. Лежать рядом с Ёнджуном так близко, что кожа касается кожи, странно комфортно. Даже несмотря на бурю смятения внутри от услышанной истории, Феликс чувствует, как невольно расслабляется под мерное дыхание Ёнджуна. — Эй, — шёпотом. — М? От вспылившей в голове тревожной мысли сжимает горло, Феликс сглатывает сухость во рту, спрашивая осторожно: — Ты собираешься убить себя? Все сказанные Ёнджуном до этого депрессивные фразы складываются в единую общую пугающую картину. Феликсу страшно, что это так, что Ёнджун действительно… — Да. Сердце сжимается, страх окатывает тело холодным ознобом, Феликс чувствует подступившие к глазам слёзы и старательно сглатывает их. — Не надо, — просит тихо, сдавленно. Это звучит жалко и ни разу не убедительно, да и отговорить человека, который точно решился на суицид, тяжело. Ёнджун молчит, повышая тревогу Феликса до крайней точки. Представляя его мёртвым, лежащим где-нибудь под мостом или всплывшим в озере или с перерезанным горлом или с дырой в голове или Феликс всхлипывает, тут же сжимая губы и пряча лицо ладонью. Становится невыносимо стыдно за все сказанные не подумав резкие слова и шутки, за сравнение с мертвецом. — Эй, ты чего? — растерянно спрашивает Ёнджун, повернувшись набок, лицом к Феликсу. Похоже он искренне удивлён. И сам факт, что Ёнджун продолжает показывать свои эмоции ему, Феликсу, всё более открыто, о чём-то да говорит верно?. Просить не убивать себя — эгоистично и глупо, но Феликс не может не. Страх мешается с раздражением, болью и обидой. Это несправедливо! — думает Феликс, пытаясь не разрыдаться в голос. — Я только нашёл человека, которого могу считать другом, а он собрался подыхать?! Какого хера?! — Если сдохнешь, то я на твоей могиле хуи нарисую! — заявляет Феликс, резким движением стирая слезы с глаз и поворачивая голову в сторону Ёнджуна. Тот удивлённо распахивает глаза, моргает, кажется, совсем не ожидая подобной реакции. А затем издаёт смешок. Один, следом другой, и вдруг громко смеётся, упав обратно на спину. Чувствуя приятное волнение при взгляде на искренне хохочущего Ёнджуна, Феликс обещает, улыбаясь в ответ: — Каждый день рисовать буду! Даже резиновый хуй куплю и наклею на надгробие! Это первый раз, когда Ёнджун вообще вот так вот смеётся и Феликсу нравится видеть его таким. Вытирая выступившие на глаза слёзы, Ёнджун, качает головой, его губы растянуты в улыбке, глаза блестят весельем, блестят жизнью. — Думаешь это сработает? — интересуется. — Думаю это как минимум опозорит тебя на весь Колорадо. Представь новости «На могиле Чхве Даниэля был найден резиновый хуй. Стражи правопорядка проводят расследование». Все будут знать тебя, как парня с хуёвой могилой. Подумай, надо ли оно тебе. Они смотрят друг на друга с серьёзными выражениями лиц, а затем прыскают от смеха. Феликс чувствует, как с каждым смешком напряжение внутри спадает, растворяясь в расслаблении. Когда они замолкают, то оба сбивчиво дышат, восстанавливая дыхание. — Не хочешь жить для себя, — произносит Феликс, вновь чувствуя узел напряжения в животе от одной только мысли, — живи для меня. Даже если тебе насрать на свою жизнь, мне на неё не насрать. Поэтому… Живи, пожалуйста. — Пафосно звучит. — Ага. Снова становится тихо. Действуя по наитию, Феликс нащупывает руку Ёнджуна, переплетая их пальцы в глупой попытке поддержать. Феликс успокаивать не умеет, его никто не учил, как это делается. И, откровенно говоря, Феликс никогда раньше не чувствовал потребности сделать это искренне, а не симулируя нужные эмоции. — Знаешь, ты второй человек, который меня не пожалел, — признаётся Ёнджун. — И кто же первый? — спрашивает Феликс скорее, чтобы поддержать беседу, потому что прекрасно знает и сам, кто это. Есть только один человек в окружении Ёнджуна, способный на такое. Ответ Ёнджуна эту догадку только подтверждает: — Хёнджин. Из всех людей, что ходили возле меня на цыпочках, ему единственному было насрать. А может он просто был единственным, кто это не скрывал. При упоминании Хвана, Феликс невольно улыбается. Очень на него похоже. — Знаешь, что первое он спросил, когда Бомгю нас познакомил? — говорит Ёнджун, а получая вопросительное мычание продолжает: — Правда ли, что я рубил людей. — Бестактный мудила, — комментирует Феликс, не прекращая улыбаться. — Ага. Но я был рад. Потому что он первый не стал меня жалеть, не строил, знаешь, это скорбное лицо. Я почувствовал себя человеком, а не частью декорации галимого спектакля. Было приятно. — Расскажи ещё, — просит Феликс. — Расскажи, что было после того, как тебя нашли. Какое-то время Ёнджун молчит, будто вспоминая. — Время сразу после я помню плохо, — отвечает. — Долгое время я был в больнице, потом меня передали в приют. Я пробыл там меньше года, когда семья из Денвера забрала меня из Кореи сюда, в США. Правда спустя полгода меня отдали в другой приют. Как раз в тот, что рядом с твоим гетто. — А так можно? — удивлённо спрашивает Феликс. — Можно. Если очень нужно и есть деньги, то можно всё. А я пугал их детей своей... замкнутостью, поэтому им было очень нужно меня куда-то отдать. Уже из этого приюта меня забрала Кэтрин и вот, я всё ещё тут, в её доме, числюсь как её сын. Это было... хм... в начале средней школы, думаю. И тогда же меня перевели в вашу школу. Первый ко мне подошёл Бомгю, он хотел подружиться. То есть, его родители сказали ему подружиться со мной. Такая информация удивляет Феликса, он хмурится, не улавливая суть. — В смысле? Какой смысл заставлять своего ребёнка дружить с кем-то конкретным? Даже учитывая, что родители Бомгю политики, всё ещё непонятно, зачем. — В прямом. Показать, что они воспитали хорошего сына, готового сопереживать и помогать нуждающимся, — сухо отвечает Ёнджун. — Ну и для предвыборной кампании тоже полезно. При всплывании в разговоре Бомгю, он, как и всегда, быстро мрачнеет. Поэтому Феликс торопится перевести тему. Оглядывает комнату в очередной раз, заявляя: — Давай тебе стены перекрасим в... Какой у тебя цвет любимый? — У меня нет любимого цвета, — отвечает Ёнджун. — Ладно. Тогда обклеим хуями. Услышав это Ёнджун коротко посмеивается, его пальцы несмело сжимают руку Феликса в ответ. От его смеха Феликса и самого тянет улыбаться. Конечно никто не гарантирует, что переубедить Ёнджуна точно получится, но Феликс хотя бы попытается.