help yourself

В раздевалке после шестого урока снова пусто, как было и утром. Усевшись на подоконник, Феликс хрустит чипсами, лениво слушая разговор Хвана с шавками. — Всех нашли? — спрашивает Хван, спрятав руки в карманы серых спортивок. Смотрит скучающе на стоящих напротив шавок, пока Феликс за его спиной шуршит упаковкой, доставая новую жменю. Один из шавок бросает на него неуверенный взгляд, будто не понимая, что Феликс вообще тут забыл. Вопрос актуален как никогда. Это первый раз, когда Хван сказал ему остаться, после того как они горячо потрахались на этом же подоконнике минут двадцать назад. И теперь Феликс невольный участник какого-то собрания. Не то чтобы Феликсу всё это интересно, но вроде речь про тупомордов, напавших на него в подворотне, так что формально собрание тут созвано как раз из-за него какая честь. — Нашли троих, — отвечает тот самый шавка, переводя взгляд обратно к Хвану. — Четвёртый не в школе. — Приведите, — флегматично бросает Самюэль. — Остальные что? — Скручены. Пытались сбежать. — Ну так сломайте им ноги, — бросает Феликс не задумываясь. В раздевалке виснет тишина, разбиваемая только хрустом чипсов и шуршанием пачки. Взгляды шавок, устремлённые на Феликса, кажутся ещё более растерянными, чем до этого. Обернувшись, Хван смотрит на Феликса и теперь его лицо из скучающего приобретает оттенок живого интереса. — Думаешь стоит? — спрашивает с разгорающимся весельем в глазах. Которое вспыхивает только сильнее, когда Феликс отвечает: — Ага. И сам факт, что он, Феликс, может вот так раздавать советы, принимая активное участие в шизанутой деятельности Хвана, кружит голову чувством успеха. А ещё чувством свободы. Если бы можно было сравнить с чем-то, то Феликс описал бы это как снятие утяжелителей с ног, как развязывание стянутых тугой верёвкой рук, как разрешение отпустить тормоза как возможность быть собой. Феликс никогда не чувствовал себя лучше. Нет, серьёзно. Хван сказал: «Покажи мне, на что ты способен», сказал: «Хочу увидеть насколько острые у тебя клыки, киса» и это лучшее, что Феликс слышал за последнее время. Потому что Хван буквально включил творческий режим, дав свободу творить хуйню без последствий. Безусловно Феликс с радостью этим воспользуется. — Всем? — учтиво интересуется Хван. Феликс кивает: — Всем. И видит как губы Хвана растягиваются в довольной ухмылке. Самюэль поворачивается обратно к шавкам, командует небрежно: — Ломайте. Шавки нелепо замирают, глупо моргая. Кажется такой приказ их не особо радует, но кто их вообще спрашивал, правильно? Нос, вообще-то, пульсирует болью, постоянно напоминая о себе. То ещё дерьмо по ощущениям. — Это будет сложно обосновать, — подаёт голос самый смелый из шавок. — А это уже моя проблема, — сухо хмыкает Хван, его голос становится жёстким, не терпящим возражений: — Вперёд. И шавки тут же послушно уходят, прикрывая за собой дверь. Развернувшись к Феликсу лицом, Хван подходит ближе, опускает ладони на сложенные по-турецки ноги, опасно близко к паху. Феликс смотрит на его довольное лицо, продолжая есть чипсы. В конце концов это первая еда за сегодня, Феликсу пришлось голодать с самого утра, чтобы у Хвана была возможность потрахать его дольше получаса. Хотя может не меньшую роль играет и то, что ебаться на голодный желудок куда приятнее? Это да, на полный ощущения не те. — Сколько ты весишь? — вдруг спрашивает Хван. — Не ебу, — пожимает плечами Феликс. Окидывая его задумчивым взглядом, Самюэль подаётся корпусом вперёд, опирается ладонями об внутреннюю часть бёдер Феликса. Его лицо близко, почти касаясь носа носом, дыхание обжигает губы. Феликс облизывается, убирая соль, смотрит вопросительно, не понимая к чему этот вопрос. — Ты слишком худой, — говорит Хван так, будто это всё объясняет. Ведёт рукой к коленной чашечке и делает это так медленно, без нажима, что даже можно повестись, решив, что это ласка но я не настолько доверчивый идиот. Феликс улыбается криво. — Так ведь это хорошо, — отвечает, склоняя голову набок, чтобы губы оказались напротив губ Хвана. — Для тебя. — С чего это хорошо для меня? — вскидывает бровь Хван. Опускает взгляд на губы Феликса, следя как язык скользит сначала по верхней, потом по нижней. Феликс читает желания Хвана интуитивно, если бы у людей были инстинкты, это точно были бы они. Небрежно откладывает незаконченную пачку чипсов на подоконник и закидывает руки на шею Хвана. — Потому что, — мурчит, — я худее, а значит слабее. — Думаешь не будь ты дрыщом, я бы с тобой не справился? — со скепсисом уточняет Хван. Его ладони будто на рефлексе опускаются на бока Феликса, сжимая талию и дёргая на себя. А когда Феликс касается ладонью его затылка (между прочим чистой!), строго чеканит: — Испачкаешь меня… — …сломаешь руки. Я в курсе, — улыбается Феликс, продолжает: — Думаю, тебе нравится, что я худой и слабый. — Ты это там же, где и про блондинов, узнавал? — насмешливо. Ладони проходят выше, надавливая на рёбра, грубо щупая каждое из них с таким нажимом, что Феликс невольно дёргается, уходя от болезненных прикосновений. Хван усмехается, глядя как тот извивается под его руками. — Как жертва недоедания, — сообщает с издевательским выражением рожи, продолжая тыкать своими пальцами между рёбер. — Блять, хорош! — вспыхивает раздражением Феликс, хмурится. Хван издаёт смешок, надавливает пальцами ещё пару раз, особенно больно, и отпускает, возвращая руки на бока. Совсем не злится на резкие слова, только лыбится. Весело ему, блять. — Попроще ебало сделай, — хмыкает Хван. А затем наклоняется, впиваясь в губы мокрым, глубоким поцелуем. Феликс стонет, когда его зубы смыкаются на нижней, кусая до крови. Там и без того всё в мясо, травмированная кожа щиплет от соприкосновения с горячим языком. Хван терзает его губы так жадно, будто их могут отобрать, Феликсу нравится этот напор, эта властность и требовательность. И когда Самюэль одним резким движением прижимает пах Феликса к своему паху, сам Феликс стонет, с готовностью обвивая Хвана ногами за талию. — Я не пойду на третий круг, — сообщает, рвано выдыхая. Губы Хвана спускаются к шее, вылизывая свежие глубокие укусы. Феликс настолько привык к ним, что ему иногда мерещится, будто укусы были на его теле всегда. — Пойдёшь, — низким и хриплым от возбуждения голосом отвечает Хван. Так властно, что член дёргается в штанах, Феликс трётся им об чужой пах, противореча своим же словам. Хуй с ним. Третий круг так третий круг. Телефон Хвана звенит входящим звоном, заставляя отвлечься. Нехотя отстраняясь от шеи Феликса, Хван недовольно цокает языком, достаёт айфон из кармана спортивной ветровки боец MMA штата Колорадо с вышивкой имени на груди, всё как положено. — Что? — спрашивает холодно, поднимаясь свободной рукой с талии на шею Феликса. Гладит большим пальцем разорванную кожу, пачкая руку в крови. Это больно, особенно когда короткий ноготь впивается в рану, проникая глубже и делая разрыв шире. Феликс стонет, хватаясь за его локоть и пытаясь отцепить. Видит, как Хван от его жалкой попытки только усмехается, следя взглядом за своими пальцем с садистским удовольствием. —… Десять минут, — кидает Хван в ответ и сбрасывает звонок, пихая телефон обратно в карман. Освободившаяся рука тут же вновь опускается на внутреннюю часть бедра Феликса, с силой сжимая. — Нас ждут, — сообщает Хван, перестав терзать кожу на шее. — Пошли, киса. На улице почти нет снега, он весь растаял, смешавшись с грязью и превратившись в мерзкую кашу. Феликс хлюпает, ступая по лужам, пока шагает за Хваном. За зданием школьного инвентаря пусто и ветрено, рваные порывы треплют волосы. Феликс накидывает капюшон куртки на голову, когда холодный ветер проходит по шее, покрывая воспалённую кожу мурашками. Стоит им подойти и шавки тут же вытягиваются по стойке смирно. Хван останавливается напротив лежащих на земле тел, окидывая их ленивым взглядом, и Феликс становится рядом с ним. Тела, лёжа рожами в землю, хнычут и дрожат, периодически воя. Ноги им и правда сломали, это приводит в восторг. Остальных троих Феликс вспомнить не может, а вот Кэвина узнаёт сразу, тот дрожит сильнее всех, пуская сопли и слёзы на сырую землю. — Я недостаточно ясно выразился в прошлый раз? — флегматично спрашивает Хван, пряча руки в карманы штанов. Он даже куртку не надел и теперь стоит вразвалку с таким видом, будто ему холодно в принципе быть не может. — П-прости-и-и!.. — скулит Кэвин. — С-самю… Самюэль! П-прости-и-и!.. Тронутым разве что только умом Хван не выглядит, опускается на корточки рядом с головой Кэвина и сухо уточняет: — Как мать? Слышал она работает медсестрой, наверное очень устаёт? Кэвин крупно вздрагивает и испуганно замирает. — По-пожалуйста, — всхлипывает. — Пожалуйста, прошу, пожалуйста!.. Неторопливо поднимаясь с корточек, Хван машет рукой на хнычущего на земле Кэвина, будто говоря «Прошу». Феликс растерянно моргает: — Я? — А кто ещё? — хмыкает Хван. — Или не хочешь? Губы Феликса растягиваются в предвкушающей ухмылке: — Спрашиваешь! Хочу конечно! И чуть ли не вприпрыжку подносится к Кэвину. Тот не успевает и слова сказать, когда Феликс замахивается ногой и бьёт ему по туловищу, целясь в почку. Слыша протяжный, жалобный стон боли, Феликс довольно скалится. Пинает снова, снова и снова, вырывая новые стоны. От адреналина дрожат руки и торопливо стучит сердце, Феликс почти счастлив, отбивая Кэвину рёбра. Злоба стихает с каждым ударом, но не настолько, чтобы прекратить. Феликс бьёт до тех пор, пока не выдыхается, опускает ногу, тяжело дыша. — Переверни, — командует удерживающему Кэвина шавке, не сводя горящего злостью взгляда с дрожащего тела. Шавка сначала смотрит ему за спину, на Хвана, и видимо получив от того разрешение, грубо переворачивает Кэвина на спину, открывая вид на красное, перепачканное в земле и заплаканное лицо уродство. Феликс смотрит на Кэвина сверху вниз с напускной небрежностью, замечает горящие страхом глаза, мелькающие нарастающей паникой да, бойся, мразь. Нос болит и Феликс с радостью покажет Кэвину насколько. Продолжая улыбаться от накрывшего с головой веселья, Феликс поднимает ногу, впечатывая подошву в лицо Кэвина, точно по носу. Крик боль разносится по улице, Феликс давит ногой на нос сильнее и сильнее, пока он не издаёт тихий хруст. Кэвин визжит как свинья, его лицо тут же заливает алая кровь, растекаясь от ноздрей к губам и глазам. Вой боли кажется Феликсу музыкой для ушей, особенно, когда Кэвин начинает издавать булькающие звуки, захлёбываясь затёкшей в рот кровью. Конечно лежать на спине с носовым кровотечением плохая идея — может закончиться летальным исходом (Феликс очень надеется). Чувство эйфории от вида перед глазами, от мысли что это он, Феликс, это сделал, бьёт по голове. Феликс подходит к следующему телу на земле, командует шавке: — Переворачивай. В темноте подворотни сложно было понять, кто именно из этих уебанов разбил нос, поэтому было бы честно разбить носы им всем, чтобы никто не был в обиде. Верно? Феликс вдавливает подошву кеда в лицо каждому, с силой наступая и смотря опьяневшим от вседозволенности взглядом, как кровь стекает на землю, мешаясь с грязью и растаявшим снегом прекрасная в своей отвратительности картина. Когда Феликс заканчивает, останавливаясь и тяжело дыша с бухающим в груди от возбуждения сердцем, Хван неторопливо подходит ближе. Феликс слышит его шаги за спиной, а потому совсем не удивляется, чувствуя как ладони опускаются на плечи, по-собственнически сжимая. Мышцы под сильным нажимом пальцев ноют тупой болью, горячее дыхание опаляет ушную раковину, прокатываясь приятными мурашками по коже: — Весело? — Очень, — отвечает Феликс честно, не сводя глаз с воющих от боли тел на земле. Взбудораженная улыбка не сходит с губ, от адреналина и ощущения собственной, хоть и совсем крохотной, власти, трясёт. Хван удовлетворённо хмыкает, небрежно снимает капюшон с головы Феликса и проходит ладонями от плеч к шее, до острого жжения растирая пальцами травмированную кожу. — Третий круг? — интересуется с насмешливой услужливостью, очевидно замечая возбуждение в паху Феликса. Его сложно не заметить, член стоит так крепко, что от прилившейся к нему крови больно. Феликс разворачивается, обхватывая шею Хвана руками. — Погнали, — выдыхает сквозь сбитое дыхание в его губы, прежде чем впиться в них нетерпеливым поцелуем. Домой Феликс возвращается в приподнятом настроении. Произошедшее в школе доставляет каждый раз, стоит воспоминаниям промелькнуть перед глазами. Чувства радости и удовлетворения не оставляют даже после работы. Правда улыбка сходит с губ сразу, стоит Феликсу заметить на диване в гостиной знакомую дохлую тушу. Ёнджун готовит что-то на кухне как ни в чём не бывало, Феликс подходит сразу к нему, давя в себе растущее раздражение. — Эта хуйня малолетняя тут, — говорит таким доверительным тоном, будто Ёнджун мог не заметить, что Бомгю валяется на его диване. — Почему он вообще тут? — У тебя спросить забыл, ущербный! — доносится злобное из гостиной. Конечно он услышал, Феликс специально и сказал погромче, чтобы было слышно наверняка. — Скоро уйдёт, — бесцветно отвечает Ёнджун, нарезая морковь. Делает это так быстро и аккуратно, что Феликс невольно залипает, слушая стук ножа об деревянную дощечку. На плите стоит открытая кастрюля, разносится по кухне вкусный запах варёного мяса. Феликс сглатывает слюну, чувствуя неприятную сжимающую боль в желудке из-за голода. — А что ты готовишь? — спрашивает с интересом, подаваясь телом ближе и впечатываясь плечом в плечо Ёнджуна сзади. Тот на такое нарушение личных границ не реагирует вообще, только отвечает, продолжая методично заниматься своим делом: — Суп. Морковь отправляется в кастрюлю, Ёнджун помешивает содержимое, делая огонь на конфорке поменьше. — Почему не рассказал про пятого зачинщика? — спрашивает не оборачиваясь. Феликс напрягается: — Потому что уже отомстил, — и уточняет, нервно облизнув губы: — Хван знает про него? — Хёнджин много что знает, — доносится сзади крайне раздражённый голос Бомгю. — Тебя не учили, что такое личное пространство, уёбище? Ох, ну это он зря. Феликс разворачивается так резко, что Бомгю почти врезается в него, не успев среагировать и отойти. Глядя ему в глаза и улыбаясь самой очаровательной из всех возможных улыбок, Феликс произносит: — Ты последний человек, кто может мне что-то про личное пространство тявкать, не думаешь? Бомгю разом каменеет, его губы дрожат и сам он смотрит таким затравленным взглядом, будто Феликс его сейчас как минимум покалечит. Феликс бы и покалечил, с удо-воль-стви-ем, но у Бомгю по-прежнему броня в виде близкой дружбы с Хваном, дальше чем слова и, возможно, ещё несколько пощёчин, не уйти жаль. — Не трогай меня, — быстро тараторит Бомгю, вжимая голову в плечи, — или Хёнджину расскажу. Улыбка Феликса переходит в кривой оскал. — Расскажи, — отвечает, делая шаг вперёд, от чего Бомгю торопливо пятится назад. Видя это Феликс издаёт насмешливый смешок. Правильно, бойся меня, тварь. Просто смотря на его до кукольного идеальное лицо, Феликса тошнит. Бомгю пропитан лицемерием и фальшью, они стоят как крепость, окружая его трусливую, нежную натуру и периодически кидаясь во вторгающихся во владения снарядами из ядовитых слов. Жалкий, но жалости не вызывающий. И всё такой же бесполезный. — Давай, — подначивает Феликс, — расскажи Хвану. Я тоже много что рассказать могу. Прессе, например. Интересно, твои мамуля и папуля оценят? От упоминания новостных СМИ, Бомгю бледнеет. Угадал, — с самодовольством думает Феликс. — Конечно, такой хиленький цветочек должен красиво стоять на полке, чтобы можно было показать гостям. И уж точно доставлять проблемы не должен, его ведь не для этого растили. — Феликс, — мягко одёргивает Ёнджун, оборачиваясь через плечо. От такого тона Бомгю буквально передёргивает, проходясь нервной дрожью по рукам. Он смотрит полными отчаянной обиды глазами сначала на продолжающего довольно скалиться Феликса, затем на вновь отвернувшегося к плите Ёнджуна. Улыбка исчезает с губ Феликса, он дёргается корпусом в сторону, закрывая туловищем обзор на Ёнджуна и ловя мрачным взглядом взгляд Бомгю. Только попробуй что-то учудить, сука, и я на самом деле разозлюсь. Нервно сглотнув, Бомгю до смешного обиженно произносит: — Ты его цербер или что? Отъебись уже… — Я его друг, — проговаривает Феликс тихо и медленно, как обычно говорят с солнечными детьми, чтобы наверняка дошло и говорить так с Бомгю точно входит в привычку. — А друзья склонны проявлять эмпатию к своим друзьям. Хотя откуда тебе знать, что такое эмпатия, гниль. Делая судорожный вдох, Бомгю замирает испуганным кроликом, кажется даже не дышит, смотря на Феликса со смесью страха и бессилия. Да, правильно, тебе со мной не справиться. Бойся меня, потому что я буду тем, кто при первой же возможности спустит тебя с небес на землю. — Хёнджин знает про Эрика, — с опозданием отвечает Ёнджун, разбивая звенящую от напряжения тишину. Разворачивается лицом, опираясь бёдрами о столешницу и доставая из кармана пачку Парламента. — Я рассказал всю инфу, что получил. А Кэвин раскололся сразу и выдал каждого соучастника, — продолжает Ёнджун, скрестив руки на груди; прерывается на паузу, затягиваясь. — И то, что ты с Эриком сделал, тоже знает. Ох, блять. Значит Хван знал с самого начала, что их было пятеро, но виду не подал, когда я упомянул только четверых? Блять. У Хвана на руках доказательство моей лжи. И что теперь? Злым он не выглядел, даже дал мне развлечься за свой счёт. Вопрос только в том, повлияло ли это на и без того хрупкое, как кромка ебаного тающего по весне льда, доверие, что есть между нами? — И как отреагировал? — спрашивает Феликс, нервно кусая губы. Стряхивая пепел в раковину, Ёнджун легко пожимает плечами: — Посмеялся. Что? — Что? — озадаченно переспрашивает Феликс. — Просто посмеялся? За спиной слышится раздражённый цок, Бомгю скрипит ножками стула, садясь за стол. А когда Феликс оборачивается к нему, скрещивает руки на груди в защитном жесте. — Хёнджин был в восторге, — отвечает, злобно насупившись, будто давать эту информацию Феликс заставляет его под дулом пистолета. — Ты проявил силу, он этот язык лучше других понимает, поэтому Хёнджину понравилось. Феликс удивлённо вскидывает брови. — Прям понравилось? — Не радуйся, — смотря исподлобья выплёвывает Бомгю. — То, что ты сделал, его развеселило. Он считает тебя забавным и интересным, не более. Губы Феликса растягиваются в усмешке и он не может сказать наверняка: от услышанных это слов или от так и лезущего наружу язвительного замечания. — Не более? — интересуется наигранно обиженным голосом. — А как же его любовь? Ты говорил, что Хёнджин меня любит. Как же так? Бомгю тут же щетинится, горбясь и отводя взгляд пойман на лжи. — Ты сказал, что он тебе нравится, — буркает озлобленно. — Я думал Хёнджин нравится тебе как человек! — Ты что, правда повёлся на этот тупой развод? — хмыкает Феликс. — И с чего ты вообще так страстно желаешь меня с Самюэлем свести? Вскидывая голову, Бомгю смотрит уязвлённо точно в глаза, отвечает негромко, будто боязливо: — Хочу, чтобы Хёнджина любили. — Тогда это точно не ко мне, — качает головой Феликс. Это даже звучит смешно. Слово «Хван» и «любовь» в одном предложении стоять не могут априори, только если это предложение не «Хван любит насилие». Какая, нахуй, любовь? Тут и о симпатии говорить нечего, не то что о чём-то большем. Феликс искренне думает, что Бомгю идиот, раз такого в принципе может хотеть. Потому что влюбиться в Хвана невозможно. Разве только если у тебя беды с башкой, — кивает сам себе Феликс, садясь за стол, подальше от Бомгю. — Чтоб прям серьёзные. Сам же посмеивается со своих мыслей. Полюбить жестокое животное, не умеющее проявлять нежность, способное только причинять боль, ломать кости и подчинять? Надо же такую хуйню придумать…

.҉.҉.҉

Член Хвана всё ещё внутри и Феликс, честно говоря, не хочет, чтобы он выходил. Особенно когда так горячо от спермы и так чувствительно после оргазма. — Давай ещё… раз, — выговаривает между сбитыми вдохами-выдохами. Верхний свет от лампы бьёт по глазам, Феликс щурится, рассматривая нависшего сверху Хвана. Тот, оперевшись руками по обе стороны от тела Феликса, дышит так же шумно и сбито. Член всё же вынимает, разлетаясь по комнате влажным звуком. Феликс чувствует как сперма стекает из его ануса на серую простынь, ёжится от пустоты внутри. Смахивая пот со лба, Хван облизывается, стирая с губ сухость и кровь. В ещё одном разе он никогда не отказывается конечно, всегда вставить готов, но в этот раз вдруг отстраняется, поднимаясь на колени и стирая остатки спермы с члена. — Эй, — хмурится Феликс, приподнимаясь на локтях. — Милый, давай ещё разок, мне мало. От такого обращения Хван показательно морщится, вскидывает недовольный взгляд и чеканит: — Никогда меня такой хуйнёй не называй. И валится рядом на кровать, грубо пихнув Феликса в сторону, освобождая себе место. Феликс скалится, довольный результатом. — А Хёнджином называть могу? — интересуется игриво, совсем не боясь получить за такую фамильярность. Окидывая его ленивым взглядом, Хван хмыкает, отвечает категорично: — Нет. Феликс надевает на лицо печаль, будто эти слова ранили его в самое сердце, когда на деле плевать с высокой колокольни. — Совсем? — вздыхает он сокрушенно. Увидев эти намеренно нелепые драматичные потуги, Хван криво усмехается. Переворачивается на бок, подперев голову рукой: — Только когда будешь подыхать и придёшь попрощаться. — Значит никогда. — Думаешь никогда не сдохнешь? — Думаю никогда не приду к тебе попрощаться. — Если я тебя прибью, то и идти никуда не нужно будет. — А ты планируешь меня прибить? — Обязательно. — Флиртуешь ты всё так же отвратно, Самюэль. Но на мне работает, чего уж пиздеть. Феликс переворачивается на живот, рассматривая голый торс Хвана, медленно поднимает взгляд на глаза. — Ещё раз хочу, — напоминает. — Если так надо, прыгай сам, я устал, — бросает сухо Хван. И даже, сука, зевает! Кто-то окончательно охуел от сытой жизни, значит пора сажать на диету. Перебравшись к нему на бедра, Феликс опирается ладонями об живот Хвана, опрокидывая массивное тело обратно на спину. Трётся задницей о постепенно вновь встающий член и ухмыляется довольно, видя как глаза напротив быстро темнеют, заполняясь похотью — Правда прыгать будешь? — интересуется участливо Хван, опуская руки на бока Феликса и сжимая поверх свежих синяков. Феликс не отвечает, заводит руку за спину и сжимает горячий ствол, приподнимаясь. Направляя головку к своему анусу, вдавливает свободной рукой живот Хвана, чувствуя под пальцами как напрягается пресс. Член входит легко из-за оставшейся внутри смазки и спермы, Феликс опускается на него медленно, слыша чужой рваный выдох, когда садится полностью, касаясь ягодицами таза. Внутри тепло и до приятного заполнено. Прикрывая от удовольствия глаза, Феликс откидывает голову назад, издавая протяжный стон. Двигается вверх и вниз сначала неторопливо, а затем всё быстрее и быстрее, разнося хлюпы и стоны по комнате. Пальцы на боках сжимают так сильно, что Феликс хватается за запястье Хвана, пытаясь отцепить. Самого Хвана это, очевидно, волнует мало, он грубо толкает Феликса ниже на свой член и стонет от удовольствия а говорил, что устал. Ягодицы хлопают об бёдра, Феликс чувствует, как дрожат руки, когда член проходит по простате. Давит ногтями в шею Хвана, царапая и, не сдержавшись, наклоняется, впиваясь в неё зубами. Хван шипит, хватает за волосы на затылке, оттягивая. Смотрит на перепачканный кровью рот и грубо давит на голову, наклоняя, касается губ языком. По его шее катятся красные капли, Феликс отрывается от губ Хвана только для того, чтобы их слизать. Стонет гортанно от члена внутри и размашистых движений бёдрами. Хван контролирует темп так, как хочется ему, вгоняя каждый раз до основания. Тело трясёт от наслаждения, Феликс валится грудью на грудь Хвана, чувствуя как ладони с боков спускаются на ягодицы, сжимая их и разводя в стороны. Теперь Хван полностью двигается сам. Феликс стонет на каждом толчке, трётся лицом об его шею, пытаясь согнать возникшую пелену перед глазами и размазывая кровь по щекам. Оргазм близко. Впиваясь дрожащими пальцами плечи Хвана, Феликс кончает ему на живот. Мышцы дёргаются от эйфории, Феликс прикрывает глаза и замирает, наслаждаясь. Сжимая ягодицы и насаживая Феликса на свой член, Хван продолжает двигаться внутри. Кончает с рыком, заполняя спермой и вгрызаясь зубами в подставленное плечо. Какое-то время они не двигаются, пытаясь отдышаться. Феликс продолжает лежать на горячей, твёрдой и потной груди, чувствуя как она ходит ходуном из-за быстрого дыхания. И Феликсу так хорошо, так легко и вообще охуенно, что он смеётся, искренне и громко. Приподнимается на дрожащих руках, упершись ими об грудную клетку Хвана, замечая, как тот следит за ним не моргая и скалится в ответ. Ах, нет ничего лучше, чем горячо поебаться, а после завалиться спать в удобной кровати, Феликс это просто обожает. Вот только есть одно странное «но», появившееся совсем недавно и вносящее раздор в обычный распорядок: стоит Хвану выключить свет, погружая комнату в темноту, и начинает происходить совершенно непонятная хуйня. Вокруг тихо, слышно только медленно останавливающееся дыхание. Именно когда темно так, что не видно ничего, Феликс переворачивается набок, лицом к Хвану. Лежит, слушая чужое дыхание и зная наверняка, что Хван тоже не спит. Глубокая, беспросветная ночная мгла — это единственное время, когда Хван даёт себя касаться по-другому. И Феликс касается. Ведёт подушечками пальцев по лицу, шее, губам, трогает неторопливо, будто изучая в первый раз. Они лежат так близко, что дыхание мажет по коже. Близко как никогда. Феликс трогает щёки, трогает грудь, трогает скулы, подбородок, уши. Трогает каждый миллиметр, ощущая мягкую кожу под подушечками пальцев. Сердце стучит быстрее, чем от жаркого секса, что был каких-то несколько минут назад. Во рту сухо, приходится сглотнуть, облизав губы. Хван не двигается совсем, замирает в одной позе, позволяя Феликсу касаться всего, чего он хочет. Это так волнующе, как не бывает с Самюэлем ни в одну другую минуту времени. Щёки горят румянцем, от быстрого темпа сердца подрагивают руки. Как Хван даёт старт этому, выключая свет, Феликс же заканчивает, отвернувшись спиной. Это странно, — с растерянностью и растущим от неё страхом думает Феликс, пытаясь справиться со рвущей сердце тахикардией. — Очень, мать его, странно. Что это вообще? Что я, блять, делаю? Рука Хвана ложится на талию, притягивая к себе, Феликс чувствует спиной его горячую грудь и не может избавиться от орущего сигнала «Беги!», стучащего в черепной коробке. Ладно, стоит мыслить мозгом, а не эмоциями. Рациональная часть Феликса говорит: «Это часть приручения», его эмоциональная часть продолжает кричать «Убегай!», Феликс игнорирует её, потому что она бесполезна. Хван действительно поддаётся приручению, позволяя периодически трогать себя и теперь даже иногда спрашивая мнение. Значит всё идёт по плану. А странные эмоции… Это в любом случае не проблема, — решает Феликс. — Похуй, пока они не мешают и не отвлекают. Дыхание Хвана выравнивается, становясь глубже, Феликс чувствует ровный стук его сердца, проваливаясь в сон.

.҉.҉.҉

В школе теперь весело, Феликс каждый день идёт как на праздник. Показательная порка срабатывает как никогда хорошо и если оставались до этого люди, планирующие что-то Феликсу предъявить, то после произошедшего точно передумали. Почему показательная? Потому что волшебным образом о ней узнали все, Феликс не удивится, если в курсе в том числе и директор. Только вот никто ничего не делает. Никто. Ничего. Вообще. От безнаказанности и вседозволенности трепещет сердце, Феликс улыбается всем и каждому по пути в столовую, ловя полные ужаса взгляды какие мы нежные. Криса в школе опять нет и это даже к лучшему, потому что он обязательно заявился бы, чтобы что-нибудь сказать. Обидно только, что Кай теперь смотрит странно. Не со страхом, но с какой-то смесью тоски и сожаления, Феликсу неприятно это видеть, поэтому он не подходит к Каю сам, тупя взгляд и бросая короткое «Привет», когда проходит мимо. Наверное ему нужно время, чтобы принять произошедшее, а может он больше не хочет видеть меня, как своего друга, и я могу его понять. Опускаясь на свободный стул рядом с Хваном, Феликс поднимает взгляд на сидящего ровно напротив Ёнджуна. Вот кто не осуждает и не просит объяснений. Разве не так должны вести себя настоящие друзья? Поддерживать во всех начинаниях, ну или хотя бы не лезть, куда не просят. Пластырь на щеке Ёнджуна хрустит, когда он открывает рот, жуя свой обед. От созерцания отвлекает рука под столом, касающаяся бедра. Феликс поворачивает голову в сторону её обладателя, натыкаюсь на пристальный взгляд тёмных глаз. — Соскучился? — улыбается Феликс, подаваясь корпусом вперёд, ближе к лицу Хвана. Они успели подрочить друг другу в машине Хвана сразу после первого урока, но вот глаза напротив опять чёрные и не нужно быть гением, чтобы понять о чём именно думает Хван. Рука проходит по бедру выше, останавливаясь возле паха. На прикосновения Хвана тело реагирует мгновенно: член с готовностью поднимается, рот наполняется слюной и хочется то ли отсосать, то ли принять внутрь, то ли всё вместе. Хочется, всегда хочется. Как хорошо, что у Хвана есть ключи от раздевалки, можно заглянуть туда после обеда, как раз хватит времени, чтобы разок перепихнуться на подоконнике. А потом можно будет сходить вместе в курилку и сосаться там всю перемену. А потом выходные и можно будет- Стоп. Осознание бухает по голове, приводя в чувства будто от ведра ледяной воды. Феликс проходит спектр эмоций от удивления к негодованию и раздражению и вплоть до страха. Опускает взгляд на свой поднос, избегая зрительного контакта с кем-либо и сосредотачиваясь на собственных тревожных мыслях. Секса достаточно и вне выходных, — думает, нервно облизывая губы На фоне Хван ведёт неторопливо беседу с Ёнджуном. Его рука по-прежнему на бедре Феликса, сжимает так крепко, будто её обладатель собирается сбежать. Мы сношаемся как ебучие кролики, — продолжает размышлять Феликс. — Достаточно настолько, что в субботне-воскресных встречах отпадает вся логическая необходимость. Но Феликс всё равно их ждёт. И вот она, проблема. Это похоже на формирующуюся привязанность, а привязанности Феликсу не нужны. Особенно, особенно к Хвану. Феликс нервно сглатывает, тянется к великодушно отданной Самюэлем жестяной банке колы. Делая несколько торопливых глотков, пытается поскорее избавиться от сухости в горле. Ебал я это в рот. Нам обоим пора на диету, — решает твёрдо. Если привязанность и имеет место быть, её нужно убить в зачатке.