help yourself

Феликс чувствует себя ужасно, будто тело выпотрошили, но он каким-то чудом не умер и теперь лежит, истекая кровью, где-то на обочине. Во рту сухо до обезвоживания, пить хочется безумно. Открывая глаза Феликс тут же стонет, закрывая их обратно. Ярко. От секундной рези в глазных яблоках к горлу подступает тошнота, крутящая желудок спазмами. Феликс пытается пошевелиться, а в итоге просто обмякает: тело ватное, конечности ощущаются чужими, будто приделанные от манекена. На фоне хлопает дверь, отдаваясь грохотом в ушах. Хуже всего, что дверь на деле и не хлопала, лишь щёлкнула негромко, закрываясь. Уши такие чувствительные к любому шуму, что хочется закрыть их руками. Ах, если бы только руки слушались. Рядом скрипит стул, когда на него опускается чьё-то тело. Феликс слышит дыхание и знает, что это точно не Хван. Хван обычно ведёт себя громче, он явно не осторожничал бы и точно попытался бы Феликса насильно поднять, бесясь с того, что тот продолжает лежать. Да, Хван такой, безжалостный. А вошедший сидит тихо и даже коснуться не пытается. Это кто-то другой. — Во… ды… — на пробу просит Феликс и сам же пугается своего голоса, больше похожего на сиплый, еле слышный шёпот. Рядом снова скрипит стул и уже через секунду чья-то рука опускается под голову Феликса, приподнимая. В затылке даже от небольшой смены положения вмиг отдаётся тупой, волнообразной болью. Феликс готов взвыть и зарыться под землю, лишь бы больше никогда не двигаться, не видеть света и не слышать звуков. Плохо, так до ужаса сильно плохо лучше бы я сдох. Губ касается горлышко бутылки, Феликс приоткрывает пересохший рот, жадно глотая. Наконец-то. Правда уже через секунду вся радость улетучивается: вода на вкус странная, отвратительно солёная. Феликс стонет, всеми силами пытаясь отвернуться, чтобы мерзкая жижа перестала течь в его горло. Рука на затылке этого сделать не даёт, аккуратно, но твёрдо толкая обратно, заставляя глотать отвратительное нечто дальше. Когда бутылка отстраняется, Феликс облегчённо выдыхает. Во рту теперь не так сухо, только вот привкус от жижи остаётся премерзотнейший, хочется помыть язык под струёй воды. Нормальной, мать его, воды. Ладонь с затылка исчезает, аккуратно переложив голову Феликса обратно на подушку. Рука перемещается на лоб, обдавая приятным холодом горячую кожу. Некто вздыхает устало, убирая ладонь, кажется неудовлетворённым результатом, и тогда Феликс понимает, кто рядом с ним. — Ён… Ёнджун?.. — Ёнджун, — шёпотом отзывается знакомый голос. Феликс чувствует облегчение, услышав его, и сам не понимает почему. Что Ёнджун тут забыл? На вечеринке его, вроде, не было. Хотя нет, не важно, важно другое. Я жив, — думает Феликс взволнованно. — Я жив. Жив. Ж и в. Хван спас меня. Стараясь двигаться тихо, Ёнджун встаёт, выходя из комнаты. Феликс не знает даже предположительно, где он находится, а глаза открывать опасается, боясь вновь навалившейся тошноты от яркого света. Дверь открывается непонятно сколько времени спустя, Феликс проваливается в сон без сновидений. Времени проходит точно не мало, потому что в глаза больше ничего не светит, когда Феликс их осторожно приоткрывает. Сначала увидеть что-то сложно, глазные яблоки пульсируют белесыми кругами, мешая разглядеть вошедшего. Сфокусировать взгляд удаётся далеко не с первой попытки, и Феликс в первую очередь слышит холодный голос Хвана, прежде чем видит его обладателя: — Где взял? Стул с неприятным скрежетом отодвигается, Хван садится на него, небрежно расставив ноги и опёршись на них локтями. О чём он спрашивает понято сразу но мог бы хотя бы для приличия поинтересоваться как я. Хотя нет, не мог, только не Самюэль. Говорить тяжело, язык двигается лениво, дыхания не хватает, а голос звучит глухо: — Мне… дали стакан с… с водкой. Дальше… не… не помню… стало… очень плохо… — Кто дал? В принципе можно сдать и сразу, вот только тело слушается плохо и губы в том числе. Феликс сглатывает подступившую тошноту, когда пытается подняться. Сделать это нелегко, голова кружится так, что вращается комната. Бесполезно. Феликс стонет, жмуря глаза и валясь обратно. — Пусть отдохнёт ещё, — слышит бесцветный голос Ёнджуна. — Он и так дохуя отдыхает, — раздражённо отвечает Хван. — Мне нужно знать, кто это сделал. Сколько можно тянуть? Ах, в этом весь Самюэль. — Он почти на тот свет отъехал, — напоминает Ёнджун. — Дай ему прийти в себя. И это даже восхищает, что Даниэль может вот так с Самюэлем спорить, в отличие от других шавок потому что Даниэль не просто шавка, очевидно. Вопреки ожиданиям Феликса, вместо того, чтобы настаивать, Хван говорит: — Позвони, когда он начнёт внятно пиздеть. — Хорошо. — Спасибо. Стул снова противно скрипит ножками, Хван встаёт, стремительно выходя из комнаты и не забыв громко хлопнуть дверью на прощанье. Вот же сука! Проходит какое-то время, прежде чем Ёнджун спрашивает: — Болит что-то? — Всё, — на одном выдохе хрипит Феликс. — Поспи ещё немного. Феликс спорить не пытается, тело такое слабое, а сознание отказывается и дальше держаться на плаву, забрасывая в очередной сон. Когда Феликс просыпается в третий раз, он чувствует себя значительно лучше. Глаза получается открыть с первой попытки, звон в ушах стихает. А остаточные слабость, головокружение, сухость во рту и нормальная такая дереализация, после пережитого ощущаются цветочками. Феликс со стоном принимает вертикальное положение, садясь на кровати, и теперь может, наконец, осмотреться. Незнакомая непропорционально большая спальня, со старой, стёршейся деревянной мебелью у стен и не менее стёршимся деревянным покрытием на полу. Феликс находит себя на двуспальной кровати в самом конце комнаты и шарахается, замечая на стене у изголовья католический крест с распятым Христом. Пожелтевшие от времени, когда-то белые обои, плотные тёмные шторы, полурасплавившиеся свечи на комоде… Я всё же умер и переродился Аннелиз Михель? Тогда к которому часу ждать священника, который изгонит из меня демонов? Радует, что окно не закрыто шторами полностью, впуская узкую полоску солнечного света. А то совсем крипово было бы… Где я, блять, вообще? Подниматься с кровати не хочется, но на мочевой пузырь ужасно давит, кажется еще немного и он лопнет, поэтому приходится вставать через не хочу. Дверь комнаты аккуратно открывается как раз в тот момент, когда Феликс сползает с кровати на половину, в попытке встать. Ёнджун, держащий в руках бутылку мутной воды, смотрит на свисающий с кровати торс со скепсисом. — Ты идиот? — уточняет, подходя ближе. — Куда? — В туалет, — хрипит Феликс. Язык заплетается уже не так сильно, слушается достаточно хорошо, чтобы Феликс мог выговорить: — И почему я на съёмочной площадке Изгоняющего дьявола? Ёнджун подхватывает его за подмышки, помогая встать на ноги. По вискам тут же бьёт головокружение, ноги подгибаются, от чего Феликс вцепляется пальцами в футболку Ёнджуна, боясь упасть в обморок. — Травишь несмешные шутки, значит жить будешь, — комментирует Ёнджун со своим лицом кирпича. Приобнимает Феликса за талию, закидывая здоровую руку себе на плечо, и помогая идти. В отличие от комнаты, дом вне её выглядит достаточно обычно, разве что немного устаревшим. — Поможешь отлить? — игриво двигает бровями Феликс, когда они входят в небольшую уборную. — Только после свадьбы, — флегматично парирует Ёнджун, заставляя улыбнуться. Препираться с ним вот так весело, Феликсу забавно от того, с каким бесстрастным лицом Ёнджун шутит. Закончив и вернувшись в комнату, Феликс стонет, грудой мяса валясь на кровать. — Ну и жуткое место, — комментирует, прижавшись щекой к пропахнувшей затхлостью постели. — Я что, у тебя дома? — Да, — сухо говорит Ёнджун. Феликс растерянно моргая, спрашивает: — А почему я у тебя дома? Сначала Ёнджун помогает Феликсу закинуть все конечности на кровать, затем садится на стул напротив и только после этого отвечает: — Хёнджин привёз. Ему нужен был человек, которому он доверяет. Иронично. Поднимая бутылку, оставленную на полу у кровати, Ёнджун откручивает крышку, протягивает Феликсу. Тот хмурится, глядя на мутную воду: — Это что за пойло? — Солевой раствор. Пей. — Я не хочу соли, дай мне обычной воды. — Сначала выпей это. — Зачем? — Чтобы восстановить водно-солевой баланс, придурок. Хёнджин тебе раз двадцать желудок прочистил, ты обезвожен. Ого. — Двадцать раз? — Он очень старался, чтобы ты не сдох. Нехотя Феликс берёт бутылку, пододвигается к изголовью кровати, опираясь об него спиной, и делает глоток. Выплюнуть всё обратно хочется до ужаса, Феликс узнаёт в мерзотном вкусе вкус той самой жижи, что вливал ему в рот Ёнджун, когда поил в прошлое пробуждение. — Как моча. — Тебе ли не знать. Через силу осушая бутылку наполовину, Феликс пихает её обратно в руку Ёнджуна, обессиленно валясь на спину. — Допей всё, — чеканит тот. — Где Хван? — переводит тему Феликс. Ёнджун вздыхает, закрывает бутылку крышкой, убирая обратно на пол, отвечает сухо: — Тебя ждёт, так что иди в душ, нам скоро выезжать. Одежда Феликса пропитана потом после незабываемой ночи, Ёнджун молча оставляет в ванне свою футболку и спортивные штаны, прежде чем выйти, мягко закрыв за собой дверь. Вяло раздеваясь, Феликс бросает взгляд на своё отражение в небольшом зеркале над раковиной. Смотрит на потрескавшиеся сухие губы, на бледное, осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами, на слипшиеся, растрёпанные волосы, на потемневший синяк на щеке. Он выглядит так, будто за одну ночь скинул килограмм пять, даже рёбра, обтянутые смуглой кожей, торчат сильнее обычного. Я почти умер, — думает Феликс, сам не до конца в состоянии поверить в то, что произошло. — Сделал такое, охуеть просто… Сделал и выжил. Хван спас меня. Я бы сдох, если бы он не захотел спасать, точно бы сдох. Феликс забирается в душевую кабинку, включая горячую воду. Чуть не сдох, чуть не сдох, чуть не сдох. С ума сойти… А если бы сдох? Какая разница? Живой ведь. Блять, сколько я вообще был в отрубе? По ощущениям будто месяц прошёл… — Две ночи и один день, — отвечает Ёнджун, следя за дорогой, пока мерс выезжает на трассу. — Тебе звонили с работы. Я ответил, сказал что у тебя сильный жар. Охуеть, так долго? — Спасибо, — бормочет Феликс. Благодарить Ёнджуна начинает входить в привычку. — Феликс, — говорит тот спустя несколько минут молчания. — М? — Зачем? Внутри ухает вниз от страха, Феликс всеми силами пытается не показывать этого, сохраняя лицо. Даже удивления в голос добавляет: — Что «зачем»? — Ты знаешь. Блять. Блять. Он в курсе? Как? Где я проебался? — Не знаю, — чеканит Феликс упрямо. — Конкретизируй. Хмурится, кусая нижнюю губу. И что теперь? Он меня сдаст? Ну что за говно, а ведь всё так хорошо шло… Ёнджун молчит и это только нагоняет напряжённой тревоги. Блять, блять, блять. — Мне дали стакан и это всё, что я знаю, — говорит Феликс как можно увереннее. Видит, как Ёнджун бросает на него тяжёлый взгляд через зеркало заднего вида. Ну блять! — Никто бы не посмел, — спокойно произносит Ёнджун, крутя внутренности Феликса страхом. — Ты не понимаешь, насколько все боятся Хёнджина. Он такого не прощает. — Ну значит кто-то посмел. Ёнджун бросает на него ещё один взгляд, такой говорящий, что становится не по себе. Будто видит насквозь, своими пустыми, мёртвыми глазами жуть. — Зачем ты это сделал? Ты бы умер, если бы- — Хватит! — взрывается Феликс, перебивая. Слышать этого не хочется. Будто он сам не понимает, чем бы всё могло закончиться. Кусает губу так сильно, что прокусывает кожу, слизывает выступившую кровь, нервно облизнувшись, и просит: — Не говори ему. Ох, ну конечно он скажет! Блять, в какой же я жопе, если он скажет!.. Хван явно обману, ещё и такому грандиозному, рад не будет! Тело трясёт от страха. Весь план может пойти по пизде, если Ёнджун вдруг решит не вовремя открыть рот. И тогда все старания насмарку. Нет, нельзя этого допустить. — Если расскажешь, то я расскажу про Бомгю, — злобно шипя обещает Феликс. Ёнджун, как назло, молчит, уставившись на дорогу. Желудок сжимает спазмами от тревоги, сердце колотится об грудную клетку. А Ёнджун всё молчит и молчит. Не говорит ни слова даже когда машина въезжает в гетто, останавливаясь на самом его отшибе, у старых складских помещений, заброшенных и неиспользуемых сейчас. Мерс паркуется у громоздких дверей большого серого здания, больше похожего на склеп. Рядом стоит знакомый лексус и ещё несколько машин, среди них машина Дага чудно. Внутри мрачно, свет из запачканных грязью огромных окон проступает плохо. Пыльно, воняет железом и бетоном, Феликс ступает осторожно по усеянному осколками и кусками строительного мусора бетонному полу, следуя за Ёнджуном. И просто молится, чтобы тот принял решение в его, Феликса, пользу. Хван смотрит лениво, как Ёнджун останавливается рядом с ним, опёршись спиной об стену и сложив руки на груди, переводит взгляд на Феликса. В его пальцах мелькает огонёк зажжённой сигареты. — Сюда иди, — чеканит. Феликс послушно подходит, оглядывает Хвана, пока Хван оглядывает его. Лицо у Самюэля уставшее, под глазами едва заметные синяки. Не мешкая, тот кивает головой на стоящих напротив шавок, произносит холодно, стряхивая пепел на пол: — Покажи, кто дал стакан. Шавки не двигаются, замерли в ровной линейке, спрятав руки за спиной. Такое безмолвное послушание не может не восхищать и не отвращать одновременно. Феликс оглядывает лицо каждого, будто выискивая, на деле только делая вид. Виновник известен заранее лишь бы только Ёнджун молчал, лишь бы держал свой ебаный рот закрытым. И когда Феликс решает, что достаточно тянуть, то поднимает руку, указывая пальцем точно на Дага: — Он. Глаза Дага комично распахиваются от шока, он вмиг меняется в лице, становясь испуганным, растерянным. Даг вертит головой от Феликса к Хвану, туда-сюда, как игрушечный болванчик идиот. — Что ты такое говоришь? — негодующе возражает, бросая на Феликса злобный взгляд. — Ничего я тебе не давал! Тут же делает шаг ближе к Хвану, кладя руку себе на грудь и горячо уверяя: — Это был не я! Ты же знаешь меня, Самюэль, я бы никогда! Я предан тебе сильнее всех! Ты ведь знаешь! Ты знаешь! Ёнджун ничего не говорит, но Феликс чувствует его пронзительный взгляд на своём затылке, потому нервно сглатывает. Молчи, пожалуйста, молчи, молчи, молчи. Хван стряхивает пепел щелчком пальца, спрятав свободную руку в карман спортивной ветровки. Вся его поза донельзя расслабленная и отвечает он лениво, будто весь этот разговор наводит на него невыносимую скуку: — Только у тебя было достаточное количество товара, чтобы травануть до такого плачевного состояния. Плюс то, как ты на него орал, а потом по лицу влепил, много народа видело. Верно, Ёнджун? Упоминание этого имени заставляет кожу Феликса покрыться мурашками. Не надо, — молит он мысленно, пытаясь внешне не показывать бушующей тревоги внутри. — Не говори ничего лишнего. Не надо. Ну, пожалуйста, блять. Не надо. — Да, — отвечает Ёнджун отстранённым голосом. И Феликс не может сдержаться от тихого облегчённого выдоха. — Интересное совпадение, не думаешь? — продолжает Хван. — Кстати, где твой товар? Судя по тем деньгам, что ты принёс, продал ты всего ничего. Тогда где остальные колёса? — Говорю же, их украли! — надломленно уверяет Даг, его глаза наполнены таким сильным страхом, какого Феликс ещё никогда и ни у кого не видел. — Меня обокрали! Скорее всего это был Стивен, он ведь совсем наркот, ты знаешь, и он был на вечеринке и- Выставляя ладонь вперёд, Хван одним движением заставляет Дага замолчать, переводит взгляд на Феликса: — Точно он дал стакан? Феликс смотрит в ответ и не раздумывая кивает, замечая боковым зрением, как вздрагивает Даг. — Да что ты пиздишь, мразь?! — срывается на крик тот. — Нахуя врёшь?! Хочешь меня подставить?! Думаешь, никто не узнает?! Ублюдок! Феликс поджимает губы, отводя взгляд, будто ему тяжело вспоминать произошедшее, говорит тихо: — Дал мне этот стакан, сказал, что хочешь извиниться за то, что ударил… Что я тебе сделал, а? Я думал, что умру… Отыгрывает жертву Феликс как всегда качественно, с дрожащим голосом и скорбным выражением лица. Годы практики дают о себе знать. Вокруг тихо до звона в ушах, Феликс смотрит исподлобья на Дага, лицо у того до смеха перекошенное. Запуганный до дрожи в коленях, отчаянно злобный. Триумф бьёт по голове и по сердцу, разгоняя адреналином кровь. Моё слово против твоего, Дагги. Как думаешь, кто победит? Губы Феликса невольно дрогают в короткой кривой ухмылке, что не ускользает от Дага. — Ах ты сука! — рычит Даг, зверея. — Шлюха вонючая! Дрянь! Лучше бы сдох! Лживая, мерзкая..! — Рот закрой, — сухо припечатывает Хван, туша сигарету об стену. Даг послушно замолкает, продолжая пилить Феликса полным ненависти взглядом. Выбросив окурок в кучу мусора, Хван неторопливо подходит ближе к Феликсу, останавливаясь рядом. Опускает руку ему на плечо, сжимая, и наклоняется ниже, так, что дыхание опаляет ухо: — Ты уверен? Феликс знает, что Хван делает с предателями, видел собственными глазами. И естественно Даг знает тоже. Знает, а потому дрожит сейчас так, будто упал в ледяную воду, без возможности из неё выбраться. Смотрит с отчаянной мольбой, шепчет одними губами: — Нет, нет, не надо, стой, пожалуйста, нет!.. Бесполезно. Я уже решил. Так что катись в ад. — Да, — отвечает Феликс холодно, не отрывая взгляда от распахнутых перепуганных глаз напротив. — Уверен. Хван хмыкает, кидает шавкам сразу сухое: — Взять. Порывающегося к выходу Дага крутят мгновенно, заламывая руки за спину и валя лицом в землю. Тот отчаянно вырывается, кричит, уверяя в своей невиновности, обвиняя Феликса во лжи и проклиная. — Гори в аду! — срывает голос Даг. — Лживая сука! Умри! Сдохни! Гори в аду! Я уже, — думает Феликс. — Давно в нём горю. Пора и тебе. Рука Хвана с плеча Феликса перемещается на затылок, вплетаясь в волосы и впиваясь пальцами в кожу головы, удерживая. — Смотри внимательно, что я делаю с предателями, — говорит Хван. — От начала и до конца. Понял? Нервно сглатывая, Феликс кивает, пока в ушах стучит от быстрого сердцебиения. Пальцы Хвана массируют затылок, будто хваля, а сам Хван усмехается коротко, командует шавкам: — Вперёд. Те, как стервятники, окружают Дага со всех сторон, обрушиваясь агрессивными ударами. По лицу, по рёбрам, по ногам, по рукам, по голове, по спине… Крики эхом отдаются от стен, давят на уши. — Смотришь, киса? — мурчит Хван, пробираясь в сознание через звон в ушах. Феликс смотрит, смотрит не отрываясь, смотрит, как земля под лицом Дага становится красной от свежей крови. Рука Самюэля проходит по затылку Феликса ещё несколько раз, прежде чем отпустить. Хван делает шаг в сторону шавок, поднимая по дороге лежащую на земле в кусках бетона увесистую арматуру. Сердце ухает в желудок, а затем подскакивает к горлу, трепыхаясь там, когда Хван, прогнав шавок одним движением руки и не раздумывая ни секунды, замахивается и бьёт. Прямо по голове Дага. Крик боли на несколько секунду оглушает, отдаваясь неприятным писком в ушах. Феликс смотрит внимательно, не смея отвести взгляд, как голова Дага трескает словно перезрелый арбуз, пока тот кричит срывая голос от боли. У Хвана на лице ни капли раскаяния или сомнения, только пустое безразличие, он бьёт по голове Дага снова и снова. От творящегося перед глазами и запаха свежей крови кружится голова. Всё происходит слишком быстро, всего каких-то пару минут и Даг больше не кричит, обмякнув на бетонном полу. Ко рту подкатывает тошнота, Феликс сглатывает её как может. Всё же то, что Хван социопат, забывать опасно для здоровья. Безумный. Жестокий. Завораживающий в своей безжалостности. Бес-по-щад-ный. Хван бьёт ещё несколько раз, чавкая от соприкосновения с вязкой жижей, и откидывает арматуру в сторону, та звенит, падая на пол. Тело Дага трясётся в предсмертных судорогах, из-под разбитого черепа, собираясь в лужицу, стекает бордовая кровь. Сначала вокруг просто тихо, шавки молчат, не двигаясь, пока Хван дышит тяжело, восстанавливая дыхание. Спустя мгновение, поднимает взгляд на Феликса, смотрит точно в глаза своей глубокой, гнилой бездной, будто сканируя реакцию. Видеть мёртвое тело человека, которого ты знал, который всего минуту назад был жив, тяжело. Перед глазами плывёт, тело бьёт крупная дрожь и Феликс торопится сосредоточиться на тёмных глазах напротив. Не смотри, не думай, не смотри, не думай, не смотри Хван медленно переводит взгляд за спину Феликса, на стоящего там Ёнджуна, говорит: — Ты опять за главного. Уж прости, что прибавил работы. Даниэль не отвечает, неторопливо отходит от стены, подходя к шавкам, командует им бесцветно: — Разрубить и сжечь. Тачку на свалку, под пресс. Его голос не выражает ничего. Совсем. Абсолютно пустой. Феликсу не по себе, до дрожи в руках не по себе. Взгляд невольно возвращается к телу на земле. Осознание, что произошло, ударяет по голове с такой силой, что подкашиваются ноги. Феликса штормит будто на волнах бушующего океана. Я убил его. Это я убил его. Я убил. Убил человека. Убил. Убил, убил, убил… Рука опускается на щёку, небрежно шлёпая пару раз по коже. Феликс резко вскидывает голову, встречаясь глазами с Хваном. Видимо испуг на лице Феликса очевиден, потому что Хван выглядит разочарованным реакцией. Феликс торопится исправить ситуацию, до острой боли впиваясь ногтями в свою ладонь, приводя себя в чувство. И натягивает на губы самую яркую из всех возможных сейчас улыбок. Желудок крутит от тошноты, Феликс с ужасом понимает, что его сейчас вырвет. От вида Хвана тошнит ещё сильнее. Это не значит, что Самюэль перестал быть сексуальным, нет. Просто сейчас, конкретно в этой ситуации, мысли Феликса слишком спутанные, хаотичные. Потому что это не просто какие-то незнакомые парни из гетто, это Даг. Это был Даг, Феликс знал его. И Феликс его убил. Торопливо зажимая рот дрожащей рукой, Феликс сгибается пополам. — Проблюйся, — советует Хван со знанием дела и будто бы насмешливо. — В первый раз всегда так. Проблеваться было бы чудесно, правда в желудке только вода. Она и выходит наружу, когда новый спазм крутит живот, стоит влажным звукам разрезания плоти дойти до слуха. Феликс смотрит вниз, упорно не давая себе перевести взгляд на то, что делают шавки. Вытирает рукавом куртки рот и продолжает стоять, опустив голову. Рука Хвана касается влажного от пота затылка, гладит снисходительно. — Молодец, киса, — мурчит довольно Самюэль. — Отлично справился. Феликс издаёт нервный смешок, затем ещё и ещё, смеётся, обхватив руками живот и трясясь всем телом как от озноба. Смеётся, пока на фоне рубят на куски Дага. Того самого Дага. Я сделал это. Я действительно сделал это. Я убил его. Убил руками Хвана. Убил. Убилубилубил... К горлу вновь подступает тошнота, Феликса выворачивает сухими спазмами, слюна капает на бетонный пол. На тот пол, по которому расползаются мутные круги, тёмно-красные и вонючие. — Очаровательно, — хмыкает Хван, когда Феликс, не удержавшись от новой волны головокружения, падает на пол. Возвышаясь сверху с оскалом на губах, глаза Хвана сверкают и искрятся, будто при замыкании тока. Он смотрит с откровенным весельем, как Феликс, опираясь на дрожащую руку, пытается встать. — Закончил? — спрашивает насмешливо. — Поднимайся, у меня на тебя сегодня ещё есть планы. Сосать Хвану в его тачке после того, что произошло, ощущается как что-то нереальное. Ещё более нереальным кажется твёрдый стояк Феликса, когда Хван привычным движением толкает его голову вниз, заставляя взять глубже, до самого горла. — Если тебя снова вырвет, заставлю всё сожрать, понял? — флегматично говорит Самюэль, стоит Феликсу выпустит его член, схватившись ладонью за рот. — Не думаю, что брать сейчас глубоко, это хорошая идея, — хрипит тот, сглатывая спазмы в горле. — Тогда придется брать глубже жопой, — хмыкает Хван, откинувшись на спинку кресла и глядя на Феликса с ленцой. С ума сойти, что он может быть возбуждён после подобной ситуации. С ума сойти, что я возбуждён не меньше. Облизывая губы, Феликс тяжело дышит, глядя Хвану в глаза. Член болезненно стоит, упираясь в ткань штанов, в ушах шумит от ядерной смеси адреналина и возбуждения. — Давай, — отвечает сипло, перебираясь на бёдра Хвана. Тот вскидывает брови, смотрит с удивлением: — Что давать? — Член свой мне в жопу. Феликс трётся об него пахом и чувствуя это Хван скалится шире: — Ого, не думал, что тебе настолько понравилось смотреть, как я дроблю башку Дага. Так спокойно говорит об этом пиздец. — Ты поехавший уёбок, в курсе? — комментирует Феликс. Руки Хвана опускаются на его ягодицы, грубо сжимая, дыхание опаляет ухо: — И тебе это нравится. Феликс несдержанно стонет, облизывая вмиг пересохшие губы. — Да, — соглашается, даже не пытаясь спорить. — Ебать как сильно. Глаза Хвана темнее вечерних сумерек за окном, его ладони пробираются под футболку, до боли сжимая бока. — Я знаю, какой ты, Феликс, — интимно тихо говорит Самюэль. — Я вижу тебя насквозь. В противовес его наигранно мягкому голосу, глаза Хвана переливаются рвущейся наружу стоялой водой, а прикосновения к коже причиняют больше боли, чем удовольствия. Упираясь лбом в плечо Самюэля, Феликс чувствует, как по телу проходит волнительная дрожь, покрывая кожу мурашками. Есть во всех действиях Хвана что-то животное, осторожное той осторожностью, что бывает у хищников перед прыжком. Феликс это обожает. Особенно, когда Хван, наконец, «прыгает», вгрызаясь зубами в шею и грубым движением стягивая с ягодиц Феликса штаны. Лубриканта нет и не предвидится, Хвана это не то чтобы волнует, он приставляет головку к анусу Феликса, толкаясь. Командует: — Двигайся. И смотрит, гипнотизируя, пока Феликс стонет, опускаясь ниже на его члене. Из-за отсутствия смазки дискомфортно до боли, Феликс, не выдерживая, приподнимается, пытаясь избавиться от члена внутри хотя бы на половину, чтобы дать себе передышку. У Хвана другие планы: он опускает ладони на бёдра Феликса, грубо и резко толкая вниз. Член входит по самое основание, Феликс громко вскрикивает от вспышки боли. — Мудила, — хрипит, когда Хван обхватывает его за талию, удерживая на месте, и принимается двигаться внутри сам, посылая новые волны боли. Феликс дрожит в его руках, впиваясь ногтями глубже в шею с каждым толчком. Рядом с Хваном всегда так безжалостно больно и беспощадно хорошо. Рядом с Хваном правильно, рядом с Хваном живо, рядом с Хваном пьяняще волнительно и насыщенно ярко. И как бы отбито Самюэль себя ни вёл, это только добавляет масла в огонь пылающей и непонятной в своей силе одержимости Феликса. Он нужен мне, как горящему дому нужен бензин, как умирающему от жажды нужно палящее пустынное солнце, как тонущему нужна вода. Подчинить и подчиниться. Поглотить и быть поглощённым. Разрушить и позволить разрушить себя. Ты самое ужасное и самое восхитительное, что когда-либо со мной случалось, — думает Феликс, прижимаясь лбом ко лбу Хвана. Вслух говорит: — Ненавижу тебя. Ты мне всё, что мог, порвал, уёбок. Хван скалится криво: — Кончить тебе это не помешало. Верно, только помогло. Феликс кончает почти сразу, стоит члену Хвана полностью оказаться внутри, прижимая. Потому что и так был на грани, чтобы не накончать себе в штаны. Всё это до невозможного возбуждает и убивает окончательно оставшиеся надежды на собственное здравомыслие. Какое там здравомыслие? У меня его никогда не было. И если быть больным на голову значит кончать под Хваном, после того, как он выпотрошил кому-то внутренности, то ладно, чёрт с ним, оно того стоит. Ещё пара толчков и Хван кончает внутрь. От соприкосновения со спермой, свежие раны щиплет, заставляя шипеть от боли. Феликс чувствует, как внутри пульсирует член Хвана, постепенно опадая. Не торопится слезать, пряча лицо в изгибе шеи Самюэля. После оргазма всегда хорошо до темноты в глазах. И если отбросить гордость, это на девяносто девять процентов заслуга Самюэля. Внутри мокро, особенно больно, когда Хван со влажным хлюпом выходит, оставляя после себя до странного некомфортное чувство опустошения. Феликс видит на его члене красные разводы вперемешку с белыми, и думает вялым после оргазма мозгом: «Пизда». Не жалеет о том, что произошло, точно, но без наличия смазки в следующий раз задницу подставлять явно не станет. — Удобно? — спрашивает Хван сухо, когда Феликс продолжает сидеть на его бёдрах. — Вполне, — хрипит тот. — Если не слезешь сейчас, трахну снова. О, нет, снова и так травмированная задница не выдержит. Поэтому Феликс натягивает штаны и торопливо перебирается на соседнее сидение, издавая болезненный стон от соприкосновения задницы с сидушкой. И как долго это заживать будет? Лишь бы не дольше недели, а то я без секса скончаюсь на этот раз насмерть. Когда машина трогается, выезжая с обочины у леса и двигаясь по трассе обратно в гетто, в салоне тихо. Феликс бросает на Хвана взгляд, сам не понимая, какую эмоцию чувствует, глядя на него. — Ты спас меня, — констатирует негромко. — Сдохнешь, когда я скажу, — хмыкает Хван. После такого благодарить желание отпадает напрочь, Феликс закатывает глаза, отворачиваясь к окну. — Что сказать нужно, киса? — настаивает Хван. — Отсоси. — Я всё же вырву тебе однажды язык. — Не выгодно. Останешься без минета. — Умный какой. Подъезжая к дому и замечая горящий в окнах свет, Феликс чувствует неприятную тревогу. Хван бросает на него нечитаемый взгляд, пока Феликс выбирается из машины, но ничего не говорит. Лексус срывается с места сразу, стоит двери захлопнуться. Феликс поднимается по лестнице как на эшафот. День действительно должен закончится именно так? Неужели нельзя закончить его на хорошей ноте? Дома непривычно громко, Феликс слышит знакомый смех и сглатывает ком во рту. Тревога оправдана — мама вернулась. Медленно пройдя вглубь дома, Феликс замирает у дверного проёма гостиной. Мать, усадив себе на ноги Лили, читает с ней детскую книжку. Вокруг раскиданы новые игрушки, упаковки конфет, пачки желейных мишек. Лили смеётся сипло (её нос всё ещё заложен) пока мать целует её в щёку, прижимая к себе. В груди неприятно давит, Феликс поджимает губы. Он чувствует себя лишним, так всегда бывает, стоит матери вернуться. Мать замечает Феликса не сразу, а когда замечает, бросает на него крайне недовольный взгляд. — Где ты лазишь, мелкий говнюк, пока твоя сестра одна дома? — шипит обвиняюще, щуря глаза. — А где лазила ты почти полгода, пока твоя дочь была одна? — холодно парирует Феликс. С матерью можно только так и никак иначе. Она ведёт себя слишком легкомысленно и по-детски для тридцатидвухлетней женщины, Феликс больше чувствует себя её родителем, нежели сыном. И сейчас тоже мать, вместо того, чтобы хотя бы попытаться извиниться за свой очередной алкогольный загул, сразу вспыхивает, принимаясь спорить и обвинять. Она снимает со своих ног Лили и стремительно подносится к Феликсу, влепляя болезненную пощёчину прямо по свежему синяку на щеке. — Ты мелкий эгоистичный ублюдок, прямо как твой уголовник-отец! — кричит она. Щека пылает жаром и болью, Феликс сжимает зубы, смотрит матери в глаза тяжёлым взглядом, пока та продолжает орать, брызжа слюной: — Тупой сукин сын! Совсем не думаешь о сестре! Ты обязан о ней заботиться! Неблагодарный кусок говна! — Именно так, — спокойно отвечает Феликс. — Я сукин сын, мама. Та орёт так громко, что болят ушные перепонки, в истерике скидывает вещи Феликса на пол, раскидывая одежду и учебники, кричит о неблагодарности, об избалованности и эгоизме. У Феликса нет сил с ней спорить, он так устал. Феликс хочет есть, хочет спать и хочет, чтобы мать уже, наконец, заткнулась. Та замолкает так же резко, как и начала, утопая в рыданиях. Драматично падает на колени, ползёт к Лили, воем причитая о том, какая она плохая мать, что «оставила свою малютку на эту малолетнюю мразь». Плачет, обнимая Лили, клянётся, что никогда больше не бросит, что будет рядом всегда. Она обещает это каждый раз, прежде чем уйти из дома в новый запой. Слушать её невыносимо, Феликс разворачивается и торопливо уходит из дома, стремительно несясь по тёмным улицам. Плевать куда, лишь бы подальше. В груди пылает, щёки горят, а глаза щиплет от подступивших слёз. Феликс сжимает зубы, сжимает губы, сжимает кулаки и запрещает себе плакать. Она даже не спросила, как я! Не спросила ни черта про меня! К чёрту эту суку! Несётся и несётся куда-то вперёд, пока не останавливается посреди безлюдного гетто, слушая завывание пробирающего до костей ветра. Феликсу некуда идти. Родители Кая явно рады не будут, увидев его на пороге. Дом Криса и без того мал, даже для его семьи из четырёх человек, Феликс не может теснить их ещё больше. Мне некуда идти, — эта мысль ударяет по голове замогильным отчаяньем. — Некуда. Глаза жжёт невыносимо сильно, Феликс кусает губу до крови, из последних сил не давая себе расплакаться. Вместо этого запрокидывает голову и громко, надрывно смеётся, подставляя шею холодному ветру. Ах, лучше бы Хван меня не спасал. Ёнджун не спрашивает ничего, когда открывая дверь видит на пороге Феликса. Просто отходит в сторону, пропуская внутрь. Дрожащими от холода руками стягивает кеды, затем куртку, вешая на крючок у двери. Всё же идти пешком по ночному морозному воздуху столько километров было не лучшей идеей будто у меня вообще бывают хорошие идеи. Феликс плетётся за Ёнджуном вглубь дома, через прихожую и скромную гостиную в небольшую кухню. Закатав рукава своего свитшота, Ёнджун наливает в чайник воду, ставя его на плиту. Достаёт чашку, кладя туда чайный пакетик, открывает холодильник, оглядывая содержимое. — Даже ничего не спросишь? — сквозь стучащие от холода зубы выговаривает Феликс, смотря на его спину. — А ты хочешь, чтобы спросил? — флегматично отвечает Ёнджун. Достаёт из холодильника контейнер, суя его в микроволновку, пока Феликс молчит, подбирая слова. От стыда горят уши. — Я только на одну ночь, — говорит тихо, почти не слышно через шум закипающего чайника. Ёнджун заливает кипяток в кружку, вынимает контейнер из микроволновки и ставит всё это перед Феликсом. — Будешь спать на съёмочной площадке Изгоняющего дьявола, — сообщает, глядя как Феликс дрожащей рукой открывает крышку контейнера. В нос ударяет вкуснейший запах мяса. Феликс ест быстро и жадно, будто боясь, что еду кто-нибудь отнимет, пихает в рот как можно больше кусков, торопливо жуя. Вкусно. До чего же вкусно… — Какой кошмар, — бормочет в притворном недовольстве. — Ваш отель говно, позовите управляющего. — Управляющего съели демоны, я за него, — флегматично парирует Ёнджун, подперев голову кулаком. Феликс прыскает от смеха, смеётся так, что на глаза выступаю слёзы. Смеётся впервые за сегодня от искреннего веселья, а не в попытке заглушить другие эмоции. Феликс чувствует облегчение, будто тело, до этого напряжённое до нельзя, наконец расслабляется. Отсмеявшись, качает головой, опуская взгляд вниз, на пустой контейнер. — Я понимаю, почему Бомгю влюбился в тебя, — говорит Феликс. — Ты добрый. — Тебе кажется, — бесцветно отвечает Ёнджун. Феликс поднимает голову, рассматривает его отстранённое выражение лица. — Ты не сдал меня Хвану, — констатирует. — Ты пригрозил рассказать ему про Бомгю. — Стал бы Хван верить моим словам, если бы ты уличил меня в обмане? Сомневаюсь. — Верно. — Так чего не сдал? — Не знаю, — легко признаётся Ёнджун. — Абсолютно, блять, без понятия. Может ты нравишься мне чуть больше, чем нравился Даг. Звучит, конечно, как бред, учитывая, что ты та ещё заноза в заднице. — Верно. Пока Ёнджун печатает что-то в телефоне, Феликс пьёт чай, поглядывая на него исподлобья. В доме тепло, и в груди тоже, приятно тянет, разливаясь по конечностям горячей волной. Губы сами собой растягиваются в дурацкой улыбке, Феликс прячет её за кружкой. друг