help yourself

Ночь сменяется другой, а затем следующей, а затем следующей. Феликс живёт у Ёнджуна почти неделю, получая запасной ключ и пропахшую затхлостью комнату, оформленную в религиозном психозе, не иначе. Ёнджун ничего не спрашивает, не пытается прогнать, не ставит личные границы, говоря что-то вроде «Не трогай то и это». И вообще ведёт себя так, будто Феликс жил тут, с ним, всегда это приятно. Дом старый, похож на те, что бывают в фильмах про паранормальщину, с вековой деревянной мебелью и скрипучими полами. Настолько скрипучими, что слышен почти каждый шаг, поэтому когда приходит Хван, Ёнджун просит посидеть в комнате, не двигаясь с кровати (вообще, Феликс, понял?). Самюэль заходит в гости нечасто и надолго не задерживается, говорит о чём-то с Ёнджуном внизу, в гостиной. Феликс не знает о чём и спрашивать не собирается если это связано с наркотой, то мне этого говна на всю жизнь хватило. В школу Феликс ездит один, на автобусе. Ёнджун уезжает на своём мерсе всегда на час раньше, а когда Феликс возвращается с работы поздно вечером, то тот уже дома. Иногда Ёнджун уезжает куда-то посреди ночи и Феликс даже знать не хочет, куда и с какой целью. Жить с Ёнджуном Феликса более чем устраивает: тот вкусно готовит и не жадничает, всегда предлагая порцию; тихий, обычно читает или переписывается с кем-то в телефоне, но чаще просто сидит и смотрит в одну точку жутковато. За неимения у Феликса одежды, Ёнджун даже даёт свою. Его шмотки большеваты, спортивные штаны приходится закатывать и подвязывать, а футболки висят мешком. Но Феликс на это не жалуется, выбирать в принципе не из чего. И всё же кое-что его волнует… — А если Хван заметит, что это твоя одежда? — хмурится Феликс, рыская утром в кухонном шкафчике в поисках кофе. Находит почти пустую банку растворимого, что купил ещё в начале недели, когда не нашёл оного на полке как так жить вообще можно? Щедро насыпает в кружку две ложки, с горкой, чтоб покрепче, оглядывается в поисках чайника и находит его в чужой руке. — Чай утром? — спрашивает Феликс удивлённо, глядя как Ёнджун заливает кипяток в кружку с чайным пакетиком. — Ты точно криптид. А проснуться как? Кофе совсем не пьёшь что ли? Ёнджун не отвечает, отдаёт чайник Феликсу и возвращается к предыдущей теме разговора: — Не заметит. Хёнджин не помнит наизусть всю мою одежду. Тем более в моих вещах нет ничего выделяющегося. Так и есть, одежда Ёнджуна состоит сплошь и рядом из однотона. Сложно опознать чёрную футболку хотя бы потому, что она выглядит как простая, мать его, чёрная футболка. Верно? Не верно. Кое-кто, оказывается, очень даже опознать может. Этот кое-кто, стоит случайно столкнуться с ним в школьном коридоре, растерянно застывает, таращась на Феликса так ошарашенно, будто перед ним материализовался сам Иисус. Такое выражение лица у Бомгю Феликс раньше не видел, в нём столько разных эмоций, сменяющих друг друга со скоростью света, что волной из них вполне может снести с ног. Да ну, не мог же он узнать эту ебаную футболку. Не мог ведь? Бомгю медленно поднимает взгляд с груди Феликса на его лицо, смотрит потемневшими глазами цепко, напряжённо. Мог? Охуеть можно… — Привет, — бросает небрежно, торопливо обходя Бомгю, чтобы продолжить путь. И не попасться Хвану на глаза, лишь бы не попасться, а то он меня натянет и не так, как я люблю. Вот только у Бомгю другие планы, он хватает Феликса за запястье, останавливая, и резко дёргает на себя. Гораздо резче, чем нужно. Боль прожигает плечо, Феликс шипит, чувствуя как пальцы крепко сжимают запястье. И откуда только у него столько силы? — Знакомая футболка, — тихо говорит Бомгю, щурясь. — Купил в секонде, — тут же отвечает Феликс, натягивая на лицо дружелюбную улыбку и включая дурочка. — Хочешь покажу где? А вот в Бомгю привычного дружелюбия ни грамма. Видеть доброго мальчика-зайчика таким откровенно злобным, более чем непривычно. Бомгю медленно опускает взгляд на грудь Феликса, смотрит в одну точку долго, не моргая. От его взгляда по телу проходит неприятный холодок. Феликс замечает, как пальцами свободной руки Бомгю впивается в рукав его свитера, тянет с такой силой, что ткань натягивается до предела. — Мне надо идти, — говорит Феликс, вновь делая попытку уйти. — Самюэль прибьёт, если с тобой увидит. Бомгю что-то неслышно бормочет, его губы беззвучно двигаются. И Феликс в этот момент жалеет, что умеет читать по губам, потому что читает чётко и ясно, как божий день: «Убью. Мразь». Чего-чего? Мне показалось? Показалось ведь, да? Бомгю мгновенно преображается, поднимает глаза на лицо Феликса и улыбается, так сладко, что подкатывает тошнота к горлу, а тело просит дозу инсулина, чтобы не сдохнуть от повышенного сахара в крови. Улыбка Бомгю настолько идеально-отточенная, насколько профессиональная в своём исполнении, что спутать её с искренней проще простого. Его выражение лица не похоже на то очевидное (для Феликса) фальшиво-дружелюбное, что обычно бывает у Ёнджуна. Нет. Выражение лица Бомгю своей натуральностью может посоревноваться с игрой актеров большого кино. Не подкопаться. И единственное, что раскрывает до тошнотворного качественный обман — это вся та нервозность, что сочится из Бомгю, грозясь перелиться через край. Пиздец, блять… На грудную клетку, прямо туда, куда всего минуту назад был направлен взгляд Бомгю, опускается его ладонь. Улыбкой Бомгю можно осветить чёрную дыру, когда он произносит, подавшись вперед, будто рассказывая какой-то секрет: — Не стоит такое носить. От выражения лица напротив по коже Феликса бегут неприятные мурашки. Хочется как минимум оттолкнуть от себя чужую руку, как максимум — харкнуть её обладателю в лицо. — Тебе не идёт, — мягким, вкрадчивым голосом добавляет Бомгю И черта с два речь про ебаную футболку. Возвращаясь с работы к одиннадцати часам вечера, Феликсу не терпится рассказать о том, что было в школе. Он бросает ключи на тумбу у входа, скидывает кеды и верхнюю одежду и торопится в кухню, заставая там Ёнджуна в позе, которую видит как минимум раз в день: сидящего за столом и смотрящего в никуда. — Угадай, кто узнал твои шмотки! — говорит Феликс, ураганом вносясь в комнату и заполняя тишину громким звяканьем посуды. Он чувствует нервозность из-за ситуации с Бомгю, а ещё жуткий голод. После работы жрать хочется ужасно, клиентов сегодня, как для вечерней смены, было чересчур много, Феликс за все эти три часа не успел даже присесть, носился как угорелый между столиками, принимая и относя заказы день-пиздень какой-то. — Бомгю, — бесцветно отвечает Ёнджун, не двигаясь с места. Феликс одобрительно мычит, ставя в микроволновку остатки завтрака. Восклицает раздражённо: — Ты бы видел, как этот говнюк мелкий себя вёл! Я охуел! Откровенно охуел! Он уже напиздел тебе, да? — Да, — сухо. Когда микроволновка пищит, сообщая о готовности, Феликс вытягивает из неё тарелку, хватает вилку и падает на стул напротив Ёнджуна. Ест торопливо, почти не жуя куски рагу. А поднимая голову, не дождавшись ответа, шокировано застывает. Ёнджун выглядит уставшим, выпотрошенным, его лицо пустое, не выражает ничего, а на щеке, от уха до уголка губ, красуются три воспалённые царапины. Сначала Феликс думает, что ему просто кажется, что это игра света или вроде того. Он даже несколько раз моргает, но царапины никуда не деваются, всё так же рассекают щёку удивительно ровными линиями, оканчиваясь запёкшейся кровью у нижней губы. — Пиздец, — выдыхает Феликс. — Это что? Ты подрался с опоссумом? Ёнджун не сразу понимает о чём речь, вновь провалившись куда-то в себя, возвращается в реальность и смотрит вопросительно. Феликс тычет пальцем себе в левую щёку и Ёнджун касается ладонью своей правой, щупает царапины даже не морщась от боли. — Какого хуя? — хмурится Феликс. — Это кто сделал? Ёнджун коротко поджимает губы, не отвечает, вперившись взглядом в стол. Подушечки его пальцев касаются царапин снова и снова, будто проверяя, точно ли на месте. На месте, ещё как на месте! Учитывая какие они глубокие, болеть должно сильно и заживать будет долго, навсегда оставляя после себя на коже шрам. — Кто? — повторяет Феликс вспыхивая злостью. Потому что и так знает, кто. Всегда, стоит в разговоре каким-то образом всплыть Бомгю, и Ёнджун мрачнеет. Не той опасной мрачностью, что частенько заполняет глаза Хвана, а той мрачностью тоскливой, апатичной. Как сейчас. То, что Бомгю далеко не добренький мальчик-зайчик, становится очевидным после сегодняшней встречи в школе. Кто бы мог подумать? Отыгрывает невинность явно качественнее меня. А Хван знает, что его «братишка» не такой белый и пушистый, каким пытается казаться? Нет, я ведь решил не лезть в это, только лишняя морока Этот Бомгю ёбнутый. Нет, нет, сказал же, не моё дело. Он мне угрожал! И что теперь? С Бомгю сделать так же как с Дагом, точно не выйдет. Но можно — Не лезь в это, — будто читая его мысли, чеканит Ёнджун. — Я разберусь сам. Встаёт отходя к раковине, чтобы набрать себе воды, и уходит, оставляя Феликса одного в кухне. Вот у кого нет чувства самосохранения кто бы говорил… Зачем с этим психованным было связываться кто бы говорил? Он же явно какой-то больной на голову кто бы — Ой, завались, — цокает языком Феликс, прерывая свои же незатыкающиеся ни на секунду мысли. Раздражённо хватает вилку, принимаясь доедать рагу. Не хочет, чтобы я лез? Ну и славно! Мне же лучше, меньше проблем.

.҉.҉.҉

В школе поднимаются волнения только к пятнице. Феликс слышит, как ученики перешёптываются в школьных коридорах, охая и морщась, кто-то испуганно качает головой, будто не веря в то, что услышал. Проходя мимо кучки девушек в столовую, Феликс улавливает их разговор, невольно сглатывая. — Ты слышала, что Дугласа Диаса убила группировка из северного гетто? — говорит шёпотом одна из девушек. — Кошмар, — с ужасом отвечает другая. — Эти группировки совсем с ума сошли! Почему полиция ничего не делает? Какая, нахуй, группировка из моего гетто? — думает Феликс непонимающе. Те почти безобидные, максимум деньги отжимают и иногда пристреливают кого-то из враждующих группировок. Но убивать вот так, какого-то школьника, который к ним даже отношения не имеет? И люди в эту бурду верят? В школьной столовой непривычно тихо. Стоит Феликсу опуститься на стул рядом с Хваном, и Даниэль, сидящий напротив, улыбается ему своей дежурно-вежливой улыбкой. И совсем не похож на того, каким Феликс привык видеть его наедине. На лице Ёнджуна огромный пласт пластыря, прикрывающий почти всю щёку. Было бы логично, соответствующе обычному поведению, спросить откуда рана и оставить язвительный комментарий, но Феликс этого не делает, желания ноль. Поворачивается к Хвану, тот неторопливо ест. Не сэндвич, что купил Феликсу Кай, и не дешёвая картошка фри, что Феликс берёт себе обычно сам. Полноценный обед, тот, что любят покупать спортсмены: большой и дорогой. Бекон на тарелке Хвана выглядит аппетитнее тонкого сэндвича с курицей в руках Феликса. Рот заполняется слюной от запаха. — За отсос, — усмехается Самюэль, замечая его взгляд. Феликса таким смутить просто невозможно, он поднимает глаза на Хвана и улыбается в ответ: — Если за отсос, значит ты мне задолжал очень много обедов. Склоняет голову набок, смотрит игриво, подаваясь корпусом вперёд, к Самюэлю. Улыбка Хвана превращается в довольный оскал, он откидывается на спинку стула, следя за движениями Феликса. В его глазах мелькает, блестя грязными разводами, веселье. — За качественный отсос, — хмыкает Хван. — Ты же знаешь, я только учусь. Может покажешь на примере, как нужно? — Постоянная практика гораздо эффективнее, киса. Феликс опускает взгляд между его разведённых ног, снова поднимает на глаза. Усесться Самюэлю на бёдра хочется до боли в члене. Как тогда, в машине… Воспоминания приятные, Феликс пытается сосредоточиться на них, стараясь не думать о том, что было до. Чувство вины давит на грудную клетку слишком сильно, почти до боли в рёбрах. Даг сам виноват, нечего было ко мне лезть. Без него за столом даже не кажется пусто. Так, будто Дага тут и не было вовсе. Никогда не существовало. Так какая нахуй разница был он вообще или нет? Феликс улыбается шире, прогоняя непрошенные мысли и придумывая подходящий ответ для Хвана. Но озвучить его не успевает: стул рядом с Самюэлем осторожно отодвигается. Бомгю садится за стол, опуская свой поднос, и Хван тут же переключает на него всё своё внимание и нихуя это не обидно с чего бы вдруг. Разворачивается к Бомгю лицом, спрашивая: — Зайка вспомнил, что я существую? — Я никогда о тебе не забываю, Хёнджин, — мягко. Феликс чувствует что-то неприятное внутри, что-то влажное до липкости, окутавшее грудную клетку некомфортным холодком. Он торопится вернуться к своему сэндвичу, откусывая кусок побольше, чтобы переключиться. — Почему не с друзьями своими обедаешь? — голос Хвана звучит не так, как обычно, он говорит таким тоном, каким говорят с детьми, боясь испугать. — Захотелось с тобой. Мы давно не обедали вместе. Такое чувство, что Бомгю припёрся сюда специально, и скорее всего это и не чувство вовсе, а так оно и есть. Феликс бросает быстрый взгляд на Ёнджуна, тот на Бомгю даже не смотрит, уткнувшись в телефон. — Мы действительно давно не проводили время вместе. Может быть соберёмся у Ёнджуна на выходных? — вдруг предлагает Бомгю, элегантным движением накалывая мясо на вилку. — Можно и Феликса взять. Раздражение Хвана, возникшее сразу после упоминания Феликса, можно почувствовать кожей. Пиз-да, — проносится в голове вместе с упавшим от страха сердцем. Феликс даже не знает с чего начать охеревать. С того, что Бомгю предложил всем им вместе завалиться к Ёнджуну, при этом зная или по крайней мере догадываясь, что Феликс сейчас живёт там? Или может с того, что Бомгю говорит с Феликсом напрямую так легкомысленно, будто Феликс не получил от Хвана пизды совсем недавно за обнаружение их переписки? А может с того, с каким добрым, безобидным взглядом Бомгю всё это говорит, глядя точно Феликсу в глаза, полностью игнорируя недовольство Хвана. — Феликс, — улыбается мягко Бомгю, — ты не против провести выходные с- — Бомгю, — обрывает Ёнджун. Тот замолкает, моргает растерянно, переводя на него взгляд. И выглядит до того невинно, что становится тошно. Ёнджун растягивает губы в вежливой улыбке, пока его глаза не выражают ничего, кроме усталости: — Тебя нужно забирать сегодня от репетитора? — Да. Пожалуйста, — отводит взгляд в смущении Бомгю, будто ему действительно стыдно ага как же. — Прости, что отнимаю время. — Мне не сложно, — бесцветно уверяет Ёнджун. — Спасибо. Их разговор выглядит как отыгрывание сцены по заведомо вызубренному сценарию, Феликса тянет проблеваться лживая мелкая дрянь. Ладно, плевать, — думает он нервно, ловя на себе пристальный взгляд Хвана. — Главное — Ёнджун его вовремя заткнул, пока Бомгю всё не похерил. Минус проблема. И новая проблема, в лице вернувшегося в школу Криса, не заставляет себя ждать. Увидев Феликса в столовой за столом Хвана, Крис смотрит на него грозно хмурясь. Феликс старается игнорировать его прожигающий праведным гневом взгляд. Факт, что Феликс теперь «добровольно» тусуется с Самюэлем, Криса не особо радует, и в отличие от того же Кая, он об этом очень хочет сообщить будто кто-то спрашивал. — Даже если тебе нравятся парни, ты мог бы найти себе кого-то получше, — чеканит Крис, провожая Феликса из столовой к кабинету физики. В коридоре уже привычно расступаются ученики, шарахаясь в сторону, как от огня. Я ядовитый плющ, — думает Феликс, глядя на отшатнувшуюся от него девочку с кривой усмешкой. — Или куча с радиоактивными отходами. Феликсу нравится это чувство, он будто неприкасаемый, особенный, только для Хвана. Как дорогая проститутка, только без дорогой и проститутки. — …Ты меня слышишь? — отбивая каждое слово строго спрашивает Крис. — Ага. Тебе не нравится, что я тусуюсь с плохой компанией, — флегматично отвечает Феликс. — И почему ты не живёшь дома? Я заходил вчера, там только твоя мама. — Вот тебе и ответ, — сухо бросает Феликс, берясь за ручку двери кабинета. Оборачивается к Крису, прежде чем войти. — Не о чём беспокоиться, — говорит. — Я уже взрослый мальчик, а ты не мой папуля. Крис возмущено взмахивает руками, эмоционально возражая: — Я как лучше хочу! Ты мой друг! Понимаю я. Но ты слишком навязчивый. И это ни мне, ни тебе не на пользу. — Я про этого Самюэля за одну только неделю много чего от ребят в гетто наслышался, — понижая голос до шёпота делится Крис. — Он, возможно, человека… убил. Возможно? Ну нихуя себе «возможно»… Феликс молчит, решая, стоит ли попытаться успокоить Криса или напомнить, что это не его, блять, дело. Несколько одноклассников Феликса неловко стоят поодаль, явно желая войти в кабинет, но не имея возможности, потому что Феликс продолжает стоять у двери. — Давай потом поговорим. После уроков. На его слова Крис только хмурится сильнее и выглядит таким грозным, что смешно становится борец за справедливость. — Да как ты не поймёшь, что этот Самюэль просто… — начинает Крис и не заканчивает, прерываемый холодным, отстранённым голосом. — Какой? Глаза Криса распахиваются, он быстро оборачивается всем корпусом. Хван стоит за его спиной, и смотрит пристальным, тяжёлым взглядом. Ах, точно, у нас же сейчас общая физика. Крис нервно сглатывает, Феликс смотрит как его кадык дёргается вниз и вверх, и торопливо втискивается между ним и Самюэлем. Улыбается Хвану, толкая спиной Криса назад, тем самым намекая уйти. — Ты ходил курить? — переводит тему Феликс, строит недовольное лицо. — А меня чего в курилку не позвал? Иногда Феликсу кажется, что Хван читает его как раскрытую книгу, прекрасно видя все манипуляции, но по каким-то причинам позволяет Феликсу это делать, подыгрывая. Потому что тот смотрит пристально в глаза, а затем, будто отыскав там то, что искал, усмехается однобоко: — Что, и пяти минут без меня не можешь, киса? За спиной Феликс пихает замершего Криса кулаком в живот, подгоняя уйти. Только как назло Крис всё никак не уходит, да и вообще без мозгов, похоже, раз решает ещё свои пять копеек вставить. — Из того, что я знаю, ты плохой человек, Самюэль Хван, — говорит Крис взволнованно, но твердо. Феликс от такой смелости даже дар речи теряет. Очень хочется схватить Криса за плечи, хорошенько встряхнуть и на полном серьёзе спросить, не идиот ли он. Хван переводит взгляд за спину Феликса, обратно к Крису, улыбка сползает с его губ, взгляд холодеет. Блять. В коридоре за секунду становится тихо. До этого активно болтающие друг с другом поодаль школьники замолкают, наблюдая за происходящим. Когда с ним так разговаривают, Хван ненавидит, нужно срочно спасать ситуацию, пока он не решил, что Крису жить ни к чему. Феликс подаётся вперёд, становясь напротив Самюэля, почти впритык. — А ты сам не знаешь, что о тебе говорят? — спрашивает, в наигранной игривости склоняя голову набок и пытаясь словить взгляд Хвана давай, ну же, переключись на меня. Говорят-то они говорят, только не в лицо же, блять! В лицо сказать никто не смеет. Кристофер Бан, я тебя собственноручно придушу за такие выкидоны! Самюэль нехотя опускает взгляд на Феликса, смотрит мрачно, в раздражении двигая челюстью. Ах, он недоволен, очень недоволен. И наклонившись, шепчет на ухо, заставляя Феликса вздрогнуть: — Сделай что-то со своим другом, киса, если хочешь, чтобы друг у тебя продолжил быть. Б л я т ь. Феликс сглатывает, смотрит напряжённо, как Хван медленно выпрямляется обратно, не сводя взгляда. — Понял, — натягивает улыбку настолько широкую, что начинают болеть щёки. Хван не улыбается, обходит Феликса, заходя в кабинет и оставляя после себя в коридоре тяжёлую тишину. Блять блять блять! Феликс резко оборачивается к Крису, смотрит раздражённо. — Не лезь не в своё дело, — чеканит, пока тот растеряно моргает. — Неужели так сложно? Моя личная жизнь — это моя личная жизнь. Крис возмущено открывает рот, готовый начать спорить, но Феликс этого сделать не даёт, разворачиваясь и торопливо заходя в кабинет. Если потребуется, он оттолкнёт Криса так далеко, как только можно. Лучше потерять друга, чем найти его мёртвым на окраине гетто.

.҉.҉.҉

Утром субботы Хван пишет, что заедет в забегаловку вечером. Феликс не против, их график ебли и так сдвинулся прилично, став совсем хаотичным. Ближе к концу зимы работы прибавляется: люди, будто проснувшись от спячки, валят и валят, целый день. У Феликса не остаётся времени даже на поссать, что говорить про остальное. Он устаёт так, что постоянно засыпает в общественном транспорте по пути домой. И в машине Хвана тоже засыпает, прижимая к себе рюкзак и прислонив голову к стеклу. Когда они приезжают, Самюэль будит Феликса совсем не нежным потряхиванием по плечу, тот открывает глаза нехотя, спать хочется ужасно. Он так устал за сегодня, что боится отрубиться в процессе хотя зная Хвана ему похуй, и так ебать будет, не побрезгует. Подниматься в кромешной темноте дома по ступеням всё так же травмоопасно, Феликс отбивает себе пальцы на обеих ногах и громко стонет от боли. — Ты хоть что-то делать нормально умеешь? — раздражённо спрашивает Хван, когда заходя в его комнату Феликс спотыкается об порог. Конечно дело в усталости после смены и вынужденной голодовке целый день, поэтому ноги заплетаются, как и язык. — Отъебись, — отвечает Феликс вяло. — Мне надо в ванну. Снимает с себя куртку, бросая её на пол у двери. Ебаться хочется, но сил это делать, откровенно говоря, нет, так что пиздато будет, если Хван всё сделает сам, пока я полежу бревном. Самюэль молчит, смотрит пристально, как Феликс устало стягивает с себя футболку. Расправившись с джинсами и почти запутавшись в штанинах, Феликс остаётся в нижнем белье, зевает широко, так, что на глаза выступают слёзы, и спрашивает: — Где ванна? Или так ебать будешь? Учти, что я на работе пропотел нормально так. Самюэль молча кивает головой на дверь в углу комнаты, неторопливо снимая с себя куртку. В нём тоже страсти особой не наблюдается, только усталость и раздражённый голод, из тех голодов, когда пропустил завтрак — не серьёзно. Какой там голод, блять? Они на этой неделе ебались минимум раза три: в машине, в раздевалке, снова в машине… Теперь Хван таскает с собой лубрикант (видимо прошлый опыт не особо понравился) и не мелочась ебёт Феликса где и когда вздумается. Минусов в этом нет, разве что теперь, чтобы получить член в жопу, нет смысла с нетерпением ждать выходных. После горячего душа становится заметно хуже, Феликса совсем размаривает. Он возвращается в комнату и сразу валится на кровать. Постельное белье пахнет приятно, будто только со стирки и скоро снова туда отправится. Самюэль с серьёзным видом что-то печатает в телефоне. Залипает в экран, сидя в компьютерном кресле, непростительно долго, учитывая, что его на кровати ждёт голый человек. Феликс успевает снова заснуть, дожидаясь Хвана. И просыпается от того, как его резко дергают за ноги вниз. Самюэль нависает сверху, чеканит строго: — Только попробуй отрубиться. — Я не могу это контролировать. Спать хочу, — заплетающимся языком отвечает Феликс, чувствуя горячую головку у себя между ягодиц. Одним резким движением Хван закидывает ноги Феликса себе на плечи, заставляя приподнять таз над кроватью, хмыкает: — Сейчас перехочешь. И входит грубым толчком, сразу до конца, вырывая у Феликса глубокий, низкий стон. Спать действительно больше не тянет. Тянет извиваться и стонать, подаваясь бёдрами на каждый толчок. Самюэль привычным движением кусает за шею, прокусывая кожу и вылизывая укусы, спускается к плечу, прокусывая и его, прямо поверх белёсого шрама. — Быстрее, — сразу просит Феликс, пока его спина скользит по постели вперёд и назад. И это первый раз, когда Феликс в принципе просит сделать так, как ему хочется. Разжимая челюсть на его плече, Хван смотрит в глаза, слизывая кровь с зубов. И это, на вкус Феликса, наиболее сексуальное, что он может сделать. Самюэль увеличивает темп, вбивается размашисто и быстро, выходя на половину, чтобы снова войти до конца. Его зубы возвращаются к плечу, вгрызаясь в свежую рану. Горячий язык смещается в сторону шеи, облизывает кровоточащие укусы, травмируя шершавой стороной чувствительную кожу. Кусает так умопомрачительно больно, что хочется взвыть. Но вместо этого, Феликс хватает Хвана ладонью за затылок, толкая ближе к своей шее. Жри, — мысленно молит Феликс, чувствуя приближающийся оргазм. — Жри, жри, жри. Сожри меня всего. пожалуйста Член внутри двигается с влажными хлюпами, прокатываясь по простате. Хван входит по самое основание, стукаясь об ягодицы тазом, выходит на половину и снова входит. Феликсу нравится смотреть на то, как его член исчезает внутри полностью, вздувая живот. Нравится чувствовать, как он пульсирует, обжигая внутренности. Нравится, нравится, нравится. Когда Самюэль отрывается от его шеи, Феликс сразу сминает его испачканные кровью губы, облизывая и жадно целуя. С Хваном внутри всегда так хорошо, Феликс не хочет чтобы это заканчивалось. Ты будешь принадлежать мне, Хёнджин. Ты будешь моим. Моим диким, жестоким зверем в наморднике и на цепи. Моей собственностью. Моим, моим, моим! — Ах! — Феликс выгибается, закрывая глаза от удовольствия и кончая себе на живот, когда сперма заполняет внутри, растекаясь теплом. Тело дрожит от оргазма, дыхание сбито, кожа влажная от пота, чужой слюны и крови. Самюэль отстраняется, скидывая ноги со своих плеч, достаёт член, позволяя сперме вытечь наружу. Феликс протестующе стонет, смотрит из-под полуопущенных век, как Хван падает рядом на спину, сбита дыша. — И всё? — недовольно уточняет Феликс, поворачивая к нему голову. Хван вскидывает брови в удивлении: — Разве ты не пиздел, что хочешь спать? — А с каких пор тебя ебёт, чего хочу я? Губы Хвана растягиваются в ухмылке, он переворачивается на бок, подперев голову рукой. Осматривает Феликса пошлым взглядом, задерживаясь на свежих укусах на шее и плечах. Возвращается к глазам и смотрит слишком серьёзно, растеряв всё веселье в глазах вместе с пеленой прошедшего оргазма. — Тебе нравится со мной трахаться, — констатирует Хван очевидное. Феликс вопросительно хмурится, мол, к чему ты это сказал вообще. Но Хван объяснять ничего даже не планирует, продолжает пялиться в глаза, будто что-то обдумывая. Перевернувшись к нему, Феликс опускает руку Хвану на затылок, скользит ниже, проходя большим пальцем по кадыку и собирая скатившиеся по шее красные капли. — Тебе тоже нравится со мной трахаться, — говорит Феликс тихо, смотря на разукрашенные кровью губы напротив. Хван смотрит странным взглядом, открывает рот, пуская пальцы Феликса внутрь. Трогать его зубы Феликс просто обожает, особенно клыки, и Хван по какой-то причине позволяет делать это каждый раз, периодически кусая и облизывая пальцы. Изо рта Хвана мокрые от слюны и крови пальцы скользят вниз, обратно к шее. Феликс слабо касается подушечками горячей кожи, проводя из стороны в сторону, будто рисуя что-то. Отвлёкшись всего на мгновение, Хван тянет руку к выключателю, погружая комнату в темноту. И теперь всё, что видит Феликс, это его блестящие от света уличного фонаря за окном глаза. Это всё на сегодня? Один раз? Серьёзно что ли? Вокруг ночная тишина. Лежать так, лицом друг к другу, странно, Феликс не может описать, почему. Просто странно, потому что лицо Самюэля не видно из-за темноты и тот совсем не двигается, что мешает понять его настроение. Сперма Хвана всё ещё внутри, но лежать с ним вот так кажется куда интимнее этого. Он позволяет трогать свою шею, свои губы и лицо, позволяет провести ладонью по груди, коснуться виска. Это волнительно на уровне того, как бывает волнительно, когда дикий хищник даёт себя погладить. Сердце Феликса стучит быстро, кажется что его стук слишком громкий, на деле же оглушает только самого Феликса шумом крови в ушах. Движимый своим странным порывом, Феликс придвигается ближе, касаясь губами губ Хвана. Это не похоже на их обычные поцелуи, влажные, страстные, жадные и несущие в себе больше желания покалечить, чем доставить удовольствие. Нет. Феликс просто касается, не пытаясь углубить поцелуй, и замирает. Стук сердца бьет по ушным перепонкам, закладывая уши, щёки горят от непонятного переполняющего грудную клетку волнения. Феликс медленно отстраняется, опуская голову обратно на подушку, и не может объяснить даже самому себе, что это только что было. Хван молчит, продолжая лежать не двигаясь, и Феликс решил бы даже, что тот уснул, если бы не блестящие на едва проскальзывающем в комнату свету глаза. Это до жара в щеках смущающе, Феликс чувствует себя глупо, будто сделал что-то откровенно тупое, поэтому торопливо переворачивается на другой бок, жмуря глаза и пытаясь заставить себя уснуть несмотря на колотящееся в горле сердце. Спустя несколько секунд, Хван шуршит тканью, неторопливо придвигается ближе, касаясь грудью спины, и в привычном жесте по-собственнически приобнимая Феликса за талию. Его дыхание становится глубоким и размеренным почти сразу, Феликс чувствует его на своей шее сзади, покрываясь мурашками. И засыпает следом, невольно прижимаясь спиной к груди Самюэля, будто в попытке согреться от фантомного холода. Во сне Феликса большая черная пантера, жрёт его живьём, хрустя костями и отгрызая куски плоти. Глаза пантеры чёрные-чёрные, не видно даже радужки, сливаясь с расширенным зрачком. Пантера облизывает испачканную кровью морду широким языком и скалится, пока полусъеденное тело Феликса заносит снегом начавшаяся метель. Утром солнечно. Да так солнечно, что слепит ярким светом из открытого окна. Звук будильника трещит в ушах даже когда Хван его отключает, вновь падая рядом тяжёлой тушей. Он лежит, прижав Феликса к себе, пока будильник не начинает звонить во второй раз, и только тогда нехотя поднимается, уходя в ванную. Феликс открывает глаза, рассматривая белую стену перед собой. Даже несмотря на яркий солнечный день и чудесную ночь, вставать не хочется от слова совсем. Потому что сегодня воскресенье, а это значит очередная полная смена в закусочной блядство. — Задницу поднимай давай или не подвезу, — бросает Хван лениво, возвращаясь в комнату и принося с собой приятный запах геля для душа. Феликс следит лениво, как тот надевает боксеры, затем спортивные штаны. — Не надо подвозить, — хрипит. — Я сам дойду. Натянув спортивную водолазку, Хван замирает, медленно поворачивает голову к Феликсу, глядя внимательно в глаза: — Чего это вдруг? Обычно ноешь, чтоб подкинул. — Дела есть, нужно зайти кое-куда, — наобум отвечает Феликс. — Куда? Блять, ну что за допрос? — Какая тебе разница? Не надо подвозить. Сейчас оденусь и уйду. — Куда? — повторяет Хван с уловимым раздражённым рычанием в голосе. Ох, давно он не говорил вот с такой интонацией. Феликс успел забыть даже, как сексуально может звучать голос Хвана, когда его обладатель злится. Трясь об одеяло лицом, в тщетной попытке согнать вновь навалившуюся сонливость, Феликс бурчит приглушённо: — Хочу зайти в школу, забрать учебник по биологии, я забыл его в шкафчике, — врёт, придумывая на ходу. — А потом на работу сразу пойду. Хван молчит слишком долго, будто обдумывая что-то. Феликс уже знает, что он ответит, мол, ну и вали, или что-то вроде того. — Какое совпадение, — произносит Хван с заметной улыбкой в голосе. — Мне как раз по пути. Бляд-ство. — Ох, правда? — отнимает лицо от постели Феликс. Натягивает счастливую улыбку, подползая на четвереньках по кровати ближе к Хвану, мурчит: — Вот это повезло! Тогда буду рад снова прокатиться на твоей крутой тачке. Упирается лбом в бедро Хвана, обтянутое чёрными спортивками, вскидывая голову вверх и принимаясь тереться щекой об мягкую ткань. И в глаза смотрит так предано-предано видишь-какой-я-послушный взглядом. Хван однобоко скалится, смотрит в глаза Феликса не моргая, его ладонь опускается на макушку, поглаживая. Нельзя вестись, Хван нежность умеет только симулировать, и лишь для того, чтобы отвлечь. Пальцы, что всего секунду назад поглаживали кожу головы, вплетаясь в волосы, резко сжимаются, натягивая пряди до боли. Взгляд Хвана холодеет, когда он запрокидывает голову Феликса назад, заставляя открыть лицо, смотрит изучающе. Настроение Хвана моментами скачет быстрее и чаще, чем скачет Феликс на его члене Ёнджун был прав. — Ну что? — недовольно цокает языком Феликс, не пытаясь скрыть раздражение. Холодность исчезает из глаз напротив в ту же секунду, сменяясь весельем, Хван улыбается шире, обнажая клыки. Чем вызвана смена настроения, непонятно да и попробуй разбери эмоции этого животного. Пальцы на прядях сжимают сильнее, вырывая несколько волосков, Феликс шипит от боли. И видит, чётко видит, как веселье в глазах Хвана от этого только растёт. Вот же уёбок! — Эй, киса, — произносит Хван. — Чего тебе, мудила обоссаный? — выплёвывает Феликс. Раздражение от предстоящего тяжёлого рабочего дня смешивается с накатившим раздражением от поведения Хвана. Гандон тупой! Только и можешь, что настроение портить! Хван наклонятся ниже, не разрывая зрительного контакта, смещает руку с волос Феликса на его шею, проводит ладонью по свежим укусам, задевая красную корочку крови, сдирая её ногтем. — Знаешь, почему ты киса? — спрашивает. — Потому что у тебя нет фантазии. — Подумай той частью мозга, которая это делать умеет, — советует Хван. Его пальцы сжимаются на горле, впиваясь в кожу, хватка сильная, до перекрытия доступа к кислороду. Феликс цепляется за его руку, царапая, когда воздуха в лёгких совсем не остаётся. Смотрит испуганно, открыв рот и чувствуя, как по уголку губ стекает слюна. Перед глазами мельтешит, картинка тускнеет, и тогда пальцы Хвана разжимаются, давая сделать жадный вдох. Феликс дышит рвано, хрипя и падая на кровать. Хван опускается на корточки перед его лицом, протягивает руку, стирая с уголка губ Феликса слюну, подносит к своему рту, слизывая. И ухмыляется жутко, так, будто маньяк, придумавший новый способ развлечения со своими жертвами. Смотрится это, конечно, очень горячо. — У тебя встал из-за того, что я тебя придушил? — спрашивает Хван насмешливо. — Нет, из-за того, как посмотрел, — хрипло отвечает Феликс, просит: — Поцелуй меня. И Хван, наклонившись, целует сразу, будто только этого и ждал, будто всегда готов. Феликс цепляется за его плечо, пытаясь притянуть ближе, голый член пульсирует возбуждением, трясь головкой об заляпанную спермой и кровью простынь. Поднимаясь на колени, Феликс обхватывает шею Хвана, обнимая, прижимается грудью к его груди. От безжалостного в своей жадности поцелуя дрожит тело. А когда Феликс разрывает его, откидывая голову чуть назад, чтобы вдохнуть воздух, ладонь Хвана опускается ему между лопаток, грубо толкая обратно. Ближе. Как можно ближе. Ни миллиметра между. Хван целует снова, на этот раз ещё напористее, облизывая губы, кусая их и пихая язык в рот, даже когда Феликс продолжает пытаться отдышаться, открыв рот и сбито дыша. — Сколько же в тебе наглости? — шепчет Хван ему в губы. — Думай о том, что говоришь, хотя бы иногда, Феликс. Моё терпение не бесконечно, у всего есть лимит. Феликс облизывается, задевая кончиком языка губы Хвана, смотрит ему в глаза. При дневном свете лицо Хвана выглядит иначе, вся интимность момента исчезла без следа, будто её никогда и не было. И целовать Хвана так, как Феликс целовал ночью, больше не хочется. Хочется укусить, ударить, отпинать, воткнуть нож в спину и приложить камнем по голову. Навредить. Потому что катись к черту, потому что ты не можешь мне указывать. Потому что я сломаю тебя и раскидаю куски по всем частям света. На часах нет и семи, а Феликс уже зол до дрожи. И Хван, замечая это, скалится: — Что за взгляд, киса? Собираешься расцарапать мне не только спину, но и лицо? Феликс криво скалится в ответ. О-о-о, я точно расцарапаю, и лицо, и горло, и сердце, гандон самоуверенный. Обя-за-тель-но. Добираясь от школы прямиком на работу, без завтрака и хотя бы глотка бодрящего кофе между, Феликс ненавидит свою жизнь. А придя в забегаловку и увидев наплыв клиентов уже с первого часа, Феликс ненавидит её вдвойне. Он даже в душе не был и все последствия ночи теперь противно липнут к одежде. Особенно укусы. Феликсу приходится одолжить чей-то забытый шарф, чтобы прикрыть раны. Потому что заметив их сердобольный мужчина, зашедший позавтракать, почти хватается в ужасе за сердце. Всё же здесь, подальше от гетто и поближе к центру, люди добрее, не смотрят волком и чаще проявляют какое-никакое сочувствие. Это непривычно, хоть и приятно. Щедрые чаевые, перевалившие за сто долларов под конец дня, заметно улучшают настроение. Феликс доволен как никогда, пока едет на автобусе домой. Даже учитывая, что на улице ночь, а не обработанная кожа на шее воспалилась от бесконечного трения шарфом, Феликс доволен сегодняшним днём. Вбегает по лестнице на крыльцо, открывая дверь, и радостно улыбается, чувствую вкусный запах готовой еды. Наверное впервые в жизни Феликс рад возвращаться хоть и не в свой, но дом. Каждый чёртов раз рад. Ёнджун, сидя за столом в кухне, пялится в одну точку не моргая. Похоже снова отлетел в свои мысли, не замечая никого и ничего вокруг. Пластырь снят с его щеки, обнажая не выглядящие ни на йоту лучше царапины. Феликс шутит, спрашивая впал ли Ёнджун в транс, чтобы пообщаться с сородичами-призраками умерших мучеников этого проклятого дома. Сам с шутки смеётся, искренне и громко, запрокинув голову. Ёнджун, приходя в себя, не смеётся, смотрит странно. — Ты ночевал у Хёнджина? — спрашивает, спускаясь взглядом на шею Феликса. — Ага, — отвечает тот легко. Звякает посудой, открывая крышку сковороды и находя там свежеприготовленный стейк. — Офигеть, — охает Феликс. — Ты и такое готовить умеешь? Торопливо берёт кусок, кидая его на тарелку, и падает на стул, тут же принимаясь за еду. Ёнджун возвращается к своей книге, бросает как будто небрежно: — Ещё овощи есть. В кастрюле. Феликс довольно мычит. Какое-то время они молчат, каждый занятый своими делами. Ёнджун разбивает тишину первым. — Он привыкнет и будет хотеть большего, — говорит. — Хёнджин очень жадный, не забывай об этом. — Пусть привыкает, — мурчит Феликс. — Посажу его на поводок, будет моим послушным пёсиком. И только после понимает, что и кому сказал. Блять. Феликс медленно поднимает взгляд, оценивая реакцию на свои слова. Что-то я слишком расслабился рядом с Ёнджуном. Настолько, что забыл, кто он. Пора начинать хоть иногда думать, прежде чем говорить. Но Ёнджун разозлившимся не выглядит, по крайней мере не мрачнеет, наоборот, хмыкает так, будто услышал что-то смешное. — Не веришь, что могу? — спрашивает Феликс. — Верю, — флегматично отвечает Ёнджун, подперев голову кулаком и продолжая пялиться в свою книгу. — Но поводок держат с двух сторон, знаешь? Феликс хмурится: — Глупости не пизди. Псина на поводке, хозяин поводок держит. — Но если псина дёрнется, то тот, кто держит поводок, дёрнется вместе с ней, правильно? Страница шуршит сухой бумагой, переворачиваясь. Феликс открывает рот и снова его закрывает. Правильно. Правильно, блять. — Значит фактически, — продолжает Ёнджун лениво, — вы оба на привязи. Бред, — думает Феликс, нервно кусая губу. — Бред ведь? Его пальцы сами начинают отбивать неровный стук по столу, всё громче и рванее по мере того, насколько глубже погружается в свои размышления Феликс. — Откуда ты такой умный вылез? — раздражённо вздыхает, откидываясь на спинку стула. — Умными не рождаются. Врождённый интеллект — это только пласт для развития ума. — Ты специально душнишь? — Ага. — Душнила. Феликс продолжает стучать по столу и будь он на месте Ёнджуна, то точно бы взбесился от этого звука. Но Ёнджун всегда такой мертвецки спокойный, что это даже восхищает. — Слушай, а на чём ты сидишь? — интересуется Феликс, осматривая того пытливым взглядом. — На стуле, — сухо. — Барбитураты какие-то? Ксанакс? Карбамазепин? — Ты откуда слова такие знаешь? — Так на чём? Вздохнув, Ёнджун поднимает голову, смотрит на Феликса устало, будто одним взглядом спрашивая «ну что ты приебался». Феликс взволнованно облизывает губы, он чувствует себя смущённым, когда пытается узнать что-то про Ёнджуна, и сам не понимает почему. Потому что такое чувство, что я ему в друзья навязываюсь, когда он очевидно не хочет про себя ничего говорить, вот почему. — Ты болеешь чем-то? — вопрос вырывается быстрее, чем Феликс успевает его как следует обдумать. Ёнджун слегка вскидывает брови в немом удивлении. Он начал показывать больше эмоций, когда они наедине, впустил в свой дом, не сдал Хвану в конце концов. И Феликс глупо решил, что это что-то значит, что Ёнджун тоже хочет быть другом, хочет открыться, хочет сблизиться глупоглупоглупо. Щёки горят от стыда. Ёнджун продолжает пристально смотреть на Феликса, будто оценивая выражение его лица. Тот нервно кусает губы, отворачивая голову в сторону, старательно пряча смущение. Ну зачем я вообще к нему лезу, блять? Мы никакие не друзья! — Я ничего не принимаю, — говорит Ёнджун, опуская взгляд обратно к книге. И Феликс тут же поворачивает голову к нему рассматривая бесстрастное бледное лицо. Усталое, очень усталое. Тишина не кажется давящей, но Феликс нервничает, не зная куда деть руки и куда деть себя самого. Наружу просится необъяснимая тяга узнать больше, сблизиться сильнее, подружиться. Стыдоба. — Спрашивай, — спокойно говорит Ёнджун, переворачивая страницу. — А то тебя сейчас разорвёт. — Почему ты такой полудохлый постоянно? — вопросы сыплются с губ Феликса торопливым потоком. — И усталый. В последнее время очень усталый. И что значит, что ты уже мертв? Ты сказал, что уже мёртв. Что с тобой такое вообще? Каждый раз, когда ты дома, то сидишь и пялишься в одну точку или залипаешь постоянно куда-то или… Ты по ночам кричишь, знаешь? Феликс замолкает, сглатывает, тревожно ожидая ответа. Вот теперь тишина давящая. Супер, блять. Ёнджун замирает, взгляд на странице стекленеет, будто он совсем ничего перед собой не видит, уйдя в мысли. Зря спросил, — думает Феликс нервно. — Зря, зря, зря… Молчание затягивается, с каждой секундой напряжение внутри Феликса растёт, давя изнутри. Наверное правильное решение сейчас будет встать и уйти. Да, просто встать и уйти. Закрыть эту тему раз и навсегда. Просто встань и уйди, Феликс, не позорься. — Я не люблю кофе, — произносит Ёнджун тихо, совсем несмело. — Он… горький. Стук пальцев по столу прекращается, кисть Феликс замирает в воздухе. — Ты не любишь горькое? — осторожно спрашивает он. Ёнджун поджимает губы. На самом деле поджимает, не каким-то микро движением, а полноценно, не пряча. Будто от одной мысли его тошнит. — Ненавижу, — бормочет. Сердце колотится от волнения. Это прогресс. Это огромный прогресс! И главное, что… Ему не плевать, — думает Феликс взволнованно. — Он тоже хочет подружиться! — А ты? — несмело спрашивает Ёнджун, поднимая взгляд. — Я люблю, — отвечает Феликс с готовностью. — И горькое, и сладкое, и соленое, и кислое — любое. Я всеядный. Губы Ёнджуна растягиваются в улыбке, не той, что он использует обычно, а в настоящей. И Феликс широко улыбается в ответ.

.҉.҉.҉

В понедельник Феликс отпрашивается с вечерней смены на работе, чтобы съездить в больницу. И если сначала владелица забегаловки Эмми смотрит недовольно, как только Феликс сообщает, что едет снимать гипс, её настроение сразу меняется на противоположное конечно, я ведь теперь буду быстрее работать, с двумя-то руками. Доктор с улыбкой сообщает, что кость зажила хорошо и даёт рекомендации по уходу за рукой в первые дни. Феликс чувствует лёгкую грусть от мысли, что теперь снова придётся ходить на физру, когда выходит из больницы, спускаясь по массивным ступеням. И останавливается, напряжённо смотря на человека, стоящего чуть поодаль, у парковки. Уложенные в аккуратную прическу пшеничные волосы, пуховик от Монклер и холодное выражение лица. Бомгю элегантно стряхивает пепел с сигареты в урну, выдыхая дым. А замечая Феликса, мрачнеет, смотрит со смесью неприязни и раздражения, выбрасывая недокуренную сигарету и пряча руки в карманы куртки. Бомгю похож на куклу, не на ту, с которой любят играть дети, а ту что ставят на полку коллекционеры. Аккуратный, плавный в движениях, с милым лицом, аурой бесконечного дружелюбия и доброты, тот самый Бомгю, что умиляет всех и каждого своими невинными, солнечными улыбками сейчас смотрит на Феликса таким взглядом, что невольно тянет съебаться далеко и надолго. Гордо вскинув голову, Бомгю распрямляет плечи, следя как Феликс нехотя спускается по ступенькам, подходя ближе. От Бомгю пахнет лимоном и чем-то сладким, пока слова, извергаемые его ртом, сочатся трупным ядом: — Я недостаточно ясно выразился, ебланище тупое? Ох, и сразу в нападение. Что, даже без прелюдии в виде бродвейского шоу? Феликс тянет губы в ухмылке, прячет руки в карманы распахнутой куртки, становясь в расслабленной позе и разглядывая Бомгю напускно-ленивым взглядом. — А ты видишь на мне ту футболку, что тебе не понравилась? — спрашивает с издёвкой, потому что прекрасно знает, о чем идёт речь. Глаза Бомгю темнеют, он сжимает зубы и щурится, склоняя голову набок. Без привычной маски ангелочка Бомгю выглядит как совсем другой человек. Он и есть другой человек. Никакой это не зайка, а самая настоящая гадюка. — Если не свалишь от Ёнджуна, я всё расскажу Хёнджину, — шипит Бомгю. Теперь ещё и угрозы, замечательно. Улыбка сползает с лица Феликса, настроения отыгрывать дружелюбие перед таким говном как Бомгю нет совершенно. — И тогда подставишь сам себя, — отвечает Феликс сухо. — Думаешь Хван не спросит меня о причинах? А я расскажу, можешь не сомневаться. — Думаешь я не могу тебя слить? — улыбается криво Бомгю. — Из нас двоих, по-твоему, кому Хёнджин поверит: своему близкому другу или какой-то одноразке? — Ты не прав, — качает головой Феликса, наигранно тяжело вздыхая, будто объясняя очевидную вещь. — Это он моя одноразка. Бомгю возмущённо открывает рот, его лицо вытягивается, чтобы уже через секунду исказиться злобой: — Рот свой вонючий закрой и не смей так про моего брата говорить! Ну надо же, сколько экспрессии… Доставая пачку сигарет из кармана куртки, Феликс поджигает одну, закуривая. Оказывается настоящий Бомгю вспыльчивый и эмоциональный. — Фу, не кури при мне эту залупу отвратную, — морщится Бомгю, показательно машет рукой перед своим лицом, прогоняя дым. А ещё капризный и матерится как сапожник. — По-хорошему прошу, свали от Ёнджуна, — скрещивает руки на груди Бомгю. И этот жест можно было бы считать надменным, но вот только нервозность Бомгю открывает истинное положение дел. Ему страшно. Он скрещивает руки, пытаясь спрятаться и справиться с тревогой, нервно кусает губы и царапает свою тыльную сторону ладони ногтями. Видимо нужные эмоции мы можем хорошо отыгрывать только когда не находимся в состоянии тревоги, да? Настоящий Бомгю похож на маленького ребенка, вредного, манипулятивного морального уродца. Феликс с ним по-хорошему не хочет изначально нахуй пусть идёт. Стряхивает пепел в урну, игнорируя показательно скривлённую рожу Бомгю, затягивается снова: — Если так всралось, чтобы я от Ёнджуна ушел, то найди мне место, куда я могу, блять, уйти. По сравнению с домами Хвана и Ёнджуна, дом Бомгю просто гигантский. Феликс задирает голову, разглядывая высокий потолок с подвесной люстрой, увешанной блестящими кристаллами. Он такую раньше только в фильмах видел. — Охуеть, — выдыхает Феликс поражённо, несмело ступая с мраморной плитки на пушистый и ужасно мягкий ковёр. — О-ху-еть… — Хватит глазеть, — морщится недовольно Бомгю. — За мной иди. И только попробуй хоть что-то спиздить, я тебя на пожизненное засажу, усёк?