help yourself

— Оху- — Только скажи это ещё раз и я тебе вырву язык, — раздражённо шипит Бомгю, когда они поднимаются по витиеватой лестнице на третий (!) этаж вот теперь отлично видно, чей братишка. Резким движением открывает одну из дверей, буквально заталкивая Феликса в комнату. Внутри просторно, белые стены и однотонная белая мебель создают впечатление лиминального пространства. Ни одной яркой вещи, ни одного признака индивидуальности в виде плаката или мало-мальской статуэтки на столе. Ничего. Комната Бомгю выглядит стерильнее, чем больничная палата. Тут не так пусто, как в комнате Хвана, но вайб, витающий в воздухе, очень схож. Когда Феликс продолжает стоять на пороге, Бомгю раздражённо цокает языком, толкая его в спину, прямо по направлению к даже на вид дорогому креслу. Прикрывает дверь и идёт к огромной, действительно огромной кровати, садясь. Бомгю выставляет руки назад, опираясь на ладони, и изящным движением закидывает ногу на ногу. Следит надменным взглядом, как Феликс опускается в кресло. — Наверное ты такой роскоши в жизни не видел, — хмыкает Бомгю, самодовольно усмехаясь. Феликс встречается с ним взглядами, кивает: — Ага. Я раньше не бывал в настолько стрёмном месте. И с наслаждением видит, как Бомгю растерянно моргает, теряя прежнюю ауру высокомерия. — У меня чудесный дом! — оскорблённо вспыхивает Бомгю. Ах, как же легко вывести из себя, охуеть просто. Это даже кажется забавным, Феликс начинает входить во вкус, доводя Бомгю до вспышек злости каждые несколько минут. — Выглядит как психиатрический пансионат для богатеньких детишек, — пожимает плечами Феликс, откидываясь на спинку. Кресло такое большое и мягкое, что в нём можно утонуть. Признаться честно, Феликс никогда в жизни не сидел на чём-то настолько удобном. — Да что ты понимаешь в дизайне, тупица! — продолжает гореть Бомгю. Его поза меняется, тело напрягается и вот уже Бомгю сидит по струнке смирно, окончательно потеряв всю напускную расслабленность. Какой же он психованный, пиздец просто. Интересно, всегда или только когда нервничает? — У тебя бежевая мамочка, да? — с наигранной жалостью в голосе спрашивает Феликс, состроив грустное лицо. Даже если Бомгю смог удивить эффектом неожиданности (я, конечно, догадывался, что он пиздун, но чтоб настолько!..), больше ему брать Феликса нечем. — Рот закрой! — плюётся ядом Бомгю. — Моя мать хотя бы не валяется пьяная черти где! Серьезно? Даже таким не гнушаемся? Ну гнида. Самая настоящая мелкая, токсичная гнида. Феликс очаровательно улыбается, настолько очаровательно, что Бомгю на мгновение сбивается с толку. — Что, мама совсем не любит, да? От такого вопроса Бомгю застывает, всё его тело будто разом каменеет, он моргает часто и быстро. Феликс улыбается шире, на этот раз искренне. Попал. — Могу предположить, хочешь? — спрашивает, игриво склоняя голову набок. — На основе того, что я вижу. — Отъебись, бомжара, — вмиг севшим голосом отвечает Бомгю. — Рот свой закрой уже… Ага, сейчас, как же. Если решил начать лаять, будь готов получить в ответ зубы в глотке. — Предположу, — повышая голос прерывает Феликс, выражая лицом задумчивость, — что для мамочки ты красивая куколка. Вещь. Бомгю вздрагивает как от пощечины, его лицо бледнеет. Попал. Боже, да этого мальчишку читать проще, чем граффити на стене. Главное давить куда нужно и вуаля, маски как ни бывало. Какие мы нежные… Хотя не удивительно, учитывая состояние семьи Бомгю, его скорее всего растили как тепличное растение, поэтому и вырос таким слабеньким. Даже если и пытается казаться грозным, кидаясь оскорблениями и угрозами, того, что внутри, не изменить. — Наверное мамочка часто пропадает на работе, — жалостливо поджимает губы Феликс, продолжая бить точно по уязвимым местам и видя как лицо напротив искажает болезненным выражением. — Потому что работа ей куда важнее тебя, маленького, красивенького, но бесполезного сынули. Кем там твоя мамуля работает? Бизнесвумен? СЕО? Тебе меня не переиграть, мразь. Я умею бить куда больнее. — Мои родители политики, имбицил, — бормочет Бомгю. Его губы дрожат. Только не говори, что никто раньше тебе такого не говорил. Ох, до чего нежное создание. Мерзость. — И привёл ты меня к себе, чтобы…? — Чтобы поговорить, — тихо. Что, нам уже не так весело? — А, чтобы поговорить? А я подумал, чтобы показать свой большой, дорогой дом и сообщить, кто твои родители. Чтобы я такой «Ого, ты богатый с влиятельными родителями?! Тогда хорошо, тогда обязательно буду тебя слушаться!». Хорошо, что я ошибся, правда? Бомгю поджимает губы, он выглядит растерянным значит я прав. Было бы здорово знать больше личной информации, а не догадываться о ней путём анализа. Тогда можно было бы и задеть ещё больнее, окончательно поставив на место. Но Бомгю такой хрупкий, явно никогда вот так вот в лицо горькой правдой от кого-либо не получал. Феликс не хотел бы его разбить вдребезги, потому что Хван будет зол и Ёнджун, возможно, тоже. — Так о чём ты хотел поговорить? — лениво спрашивает Феликс, всем своим видом показывая, насколько ему похуй и на Бомгю, и на его дом, и на его родителей. — Уходи из дома Ёнджуна, — упрямо хмурится Бомгю. — Найди мне новый, тогда уйду. Сказал ведь. — Уйди или я тебя заставлю! Вау, даже так? Хочешь поиграть? Ну давай поиграем. Разбивать Бомгю вдребезги нельзя. А вот наставить трещин на дорогом фарфоре, чтобы преподать важный жизненный урок, что не всё всегда будет так, как ты хочешь, очень даже нужно. — Моей компании Ёнджун хотя бы рад, — с улыбкой пожимает плечами Феликс. — Да как ты вообще смеешь..! — Он о тебе ни разу не говорил, — припечатывает Феликс, убирая фальшивую улыбку с лица. Смотрит серьёзно, следя за каждой эмоцией, отражающейся на чужом лице. И Бомгю даёт их с лихвой, не в состоянии скрыть из-за растущей нервозности. Его глаза мечутся по полу, пальцы впиваются в рукава свитера тяня вниз до треска. Как открытая книга, ей богу… — А если твоё имя всплывает в разговоре, — продолжает Феликс вкрадчивым голосом, — то мрачнеет так, будто услышал что-то неприятное. — Ты ничего не знаешь! — взрывается Бомгю, резко вскакивая с кровати от переизбытка эмоций. — Ты просто- — Тебя когда-нибудь били? — вновь перебивает Феликс. Неторопливо встаёт, делая несколько шагов вперёд, пока не оказывается точно напротив. И ловит раздражённый взгляд, полный ненависти и отчаянной злобы. — Нет, — выплёвывает Бомгю. Феликс хмыкает: — Оно и видно. А затем замахивается, быстро и звонко ударяет ладонью по правой щеке Бомгю. От силы удара, а Феликс над ней постарался, голову последнего отбрасывает в сторону. Бомгю испуганно касается кончиками пальцев вмиг покрасневшей, воспалённой щеки. Не ожидал, да? С секунду Бомгю продолжает растерянно моргать, будто не веря в произошедшее, а следом вскидывает на Феликса такой злобный взгляд, что стоит начинать бояться, что эта мелкая гнида способна учудить. Вот только Феликсу плевать, у него уже есть туз в рукаве, способный ранимого, нежного Бомгю заткнуть. — У Ёнджуна останется шрам, — чеканит холодно Феликс. Бомгю цепенеет. Значит вот она — самая болючая точка. Феликс наклоняется, вглядываясь в лицо напротив. — Ты мелкая, мерзкая гнида, — произносит почти шёпотом, видя как губы Бомгю крупно подрагивают вместе со всё ещё держащейся за щёку рукой, — сделал ему больно. — Я не хотел, — совсем тихим голосом отвечает Бомгю, неловко отклоняясь назад, будто пытаясь уйти от пристального взгляда. — Хотел, — возражает Феликс. — Конечно хотел. Но Ёнджун, по какой-то непонятной мне причине, не дал тебе сдачи. Поэтому это сделал я. И сделаю снова, если придётся. Понял? Тело Бомгю бьёт нервная дрожь, он смотрит на Феликса затравленно, вжимает голову в плечи, пытаясь спрятаться. — Ёнджун тебя не любит, — произносит Феликс медленно, смакуя каждое слово. И без того бледное лицо Бомгю становится белее бумажного листа, его глаза наполняются влагой и он торопливо моргает, пытаясь прогнать слёзы. — И даже если ты отгонишь от него всех, всё равно любить не начнёт. Но ты ведь умный мальчик и сам это знаешь, да? Феликс протягивает руку, убирая прядь с лица Бомгю в притворно заботливом жесте, пока тот смотрит загнанно. — Не с тем связался, — с наигранной мягкостью в голосе произносит Феликс. — Ты только и умеешь, что лаять. А я вот и лаю, — скалится, — и кусаю. Резко подавшись вперёд, Феликс клацает зубами перед лицом Бомгю, заставляя последнего дёрнуться назад и почти упасть на кровать от неожиданности. Такой разбитый, такой потерянный и забитый, ах, красота. Глядя на затравленное лицо напротив, не улыбнуться Феликс просто не может. — Провожать не нужно, дорогу знаю, — бросает, выходя из комнаты, громко хлопнув дверью. Бомгю за ним не идёт. На улице яркое закатное солнце, Феликс щурится, пока идёт по улицам дорогого района (самого, мать его, дорогого, среди всех дорогих!). Добираться отсюда пешком, а не на такси, как он приехал с Бомгю, — самоубийство, Феликс понимает это уже спустя полчаса бесконечной ходьбы. Тут так тихо и пусто, будто в домах нет людей, будто всё это просто декорации, имитация жизни. Феликс к тишине не привык, вокруг него всегда шумно, всегда громко, звуки на фоне помогают думать в отличие от пищащей в ушах тишины. А тут как в пустом павильоне: жутко, некомфортно и хочется поскорее оказаться среди людей. Поэтому когда Феликс видит автобусную остановку в самой дали от огроменных домов, он готов расплакаться от радости. Наконец-то я съебусь из этого лиминального пространства! Телефон звонит аккурат, стоит Феликсу опуститься на сидение полностью пустого автобуса. Видимо где-то здесь конечная остановка или здесь некому пользоваться общественным транспортом, что более вероятно. — Тебя забрать с больницы? — спрашивает Ёнджун. — Нет, я уже не там, еду домой, — отвечает Феликс и добавляет поспешно, тут же смутившись собственных слов: — То есть не домой, а к тебе. Если ты не против, конечно. — Я не против, — голос Ёнджуна звучит озадаченно, будто он сам удивлён своему ответу. — Совсем не против, чтобы ты вернулся домой. И после секундой заминки сообщает несмело: — Я купил кофе. В груди приятно дёргается, обдавая тело теплом, Феликс взволнованно облизывает губы: — Супер. Мой как раз закончился. — Я знаю. Поэтому и купил. И ещё поесть приготовил. Глупая улыбка лезет на лицо от мысли, что Ёнджун не против его, Феликса, компании. — Спасибо, — улыбается Феликс, шутит, чтобы согнать смущение: — Надеюсь ты не собираешься откормить меня, чтобы потом сожрать. — Разве моя фамилия Хван? Феликс прыскает от смеха. Даже за это короткое время он успел соскучиться по Ёнджуну. Ещё никогда в жизни Феликса не тянуло вернуться домой насколько сильно. Он впервые чувствует себя так комфортно, будто находясь на своём месте. И хуя с два потеряет это из-за избалованного богатенького пиздюка.

.҉.҉.҉

Последнее, что хочет видеть Феликс, придя поздно вечером с работы, это блядского Бомгю, сидящего в кухне. Да ебаный ты в рот! — Привет, имбицил, — с нежнейшей улыбкой произносит Бомгю. На нём футболка Ёнджуна и, скорее всего, его штаны. Бомгю выглядит дохуя довольным и Феликс уверен на сто из ста, что причина именно в этом. — Привет, мразота, — отвечает Феликс с дружелюбной улыбкой. Раз уж у нас тут обмен любезностями. Настроения нет. Конечно оно и до этого было не особо хорошее, но по крайней мере было получше, пока Феликс не зашёл в дом и не увидел мелкую гниду. Швырнув рюкзак на пустой стул, Феликс торопливо подходит к холодильнику, проверяя содержимое. С радостью обнаруживает оставленный Ёнджуном контейнер с едой и сразу вытаскивает его, кидая в микроволновку. Пока та отсчитывает таймер, ставит чайник и всеми фибрами души игнорирует пристальный взгляд Бомгю между своих лопаток. — Это Ёнджуна, — сообщает Бомгю с недовольством. — Здесь буквально всё Ёнджуна, — раздражённо отвечает Феликс, слишком резким движением доставая кружку и кидая в неё чайный пакетик. — Это его, блять, дом. — Вот именно! — взрывается Бомгю в ответ. И хлопает по столу или по своим коленям или себе по ебалу, Феликс надеется, что всё же по ебалу, но оборачиваться и проверять желания нет. — Это не твой дом, чтобы тут торчать! — плюется ядом Бомгю. — Ты что, паразит?! Присосался как клещ! — Бомгю, — звучит усталое, едва уловимо растягивая последнюю букву. Феликс невольно усмехается, слыша знакомый голос. Потому что пришел Ёнджун, а значит ротик гнилой свой мы уже не так яро будем раскрывать. Вот теперь желание обернуться у Феликса есть, он встречается взглядом с Ёнджуном ровно в тот момент, когда звякает микроволновка. — Будешь чай? — спрашивает. Ёнджун выглядит так, будто разгружал вагоны сутки, без сна, без еды и без сил. Он опускается за стол, проводит рукой по мокрым после душа волосам, убирая с лица прилипшие пряди. — Да. Спасибо. Кивнув, Феликс достаёт вторую кружку. — Я тоже хочу чай, — подаёт голос Бомгю, но на этот раз звучит куда тише. — Почему на тебе моя одежда? — сухо интересуется Ёнджун. — Я облил водой свою. — Бомгю. — На нём тоже твоя одежда! — разозлённо. — Бомгю, — с нажимом повторяет Ёнджун. Снова удар. Феликс разом подбирается, резко оборачиваясь, потому что если эта ебаная истеричка снова его ударила, то клянусь, я возьму его руки и засуну их точно ему в жопу. Щёки Бомгю раскраснелись, он вскочил со стула, упёршись ладонями в стол, и смотрит на Ёнджуна пылающим яркой обидой взглядом. — Я знаю тебя дольше! — шипит Бомгю. — Я дал тебе всё самое лучшее! Это был я! Так какого хуя ты относишься ко мне, как будто я тебе никто?! Ёнджун смотрит так измотанно, будто этот разговор вести у него нет сил не только морально, но и физически. — А кто ты мне? — спрашивает бесцветно, совсем не повышая голос в ответ. Бомгю замирает, отводит взгляд вниз, опуская голову. Его глаза распахиваются, руки на столе мелко дрожат, ещё немного и точно расплачется. Оказывается Ёнджун тоже куда нужно бить умеет жаль что не по лицу. — Давай не будем, я ведь просил, — смягчает тон Ёнджун. — Если хочешь чай, то пей, и я отвезу тебя домой. Ах, блять, значит куда бить знает, но бить не хочет, да? Зря. С таким, как Бомгю, нужно быть жёстче, иначе не поймёт. — Не разговаривай со мной как с ребёнком, — срывающимся шёпотом произносит Бомгю. Взгляд так и не поднимает, видимо боясь на самом деле расплакаться. Но Феликс-то видит прекрасно и дрожащие губы, и влажные глаза, и напряжённую позу. — Ты ребёнок, — возражает Ёнджун. — Тогда ты педофил, — выплёвывает Бомгю. Лицо Ёнджуна искажает боль, поспешно пряча это, он отворачивает голову в сторону, шепчет загнанно: — Я никогда… никогда не хотел с тобой… Конец предложения затихает в грохоте. Бомгю толкает стул, на котором сидел, и торопливо сбегает сначала с кухни, а затем и из дома, громко хлопнув входной дверью. Виснет тишина. Феликс смотрит на Ёнджуна с осторожностью, тот, подперев подбородок ладонью, смотрит в сторону. Кадык дергается снова и снова, будто Ёнджун пытается сглотнуть сухость в горле. Чайник свистит, Феликс молча разливает кипяток по кружкам, ставит одну из них перед Ёнджуном и опускается на стул напротив, принимаясь есть. Молча. — Спроси, — надломленно просит Ёнджун, тихо-тихо. Ему это надо и даже если Феликс успел достроить целостную картину в своей голове сам, Ёнджун в первый раз хочет поговорить. Это важно. — Не пойдёшь за ним? — негромко спрашивает Феликс. — Нет, — голос Ёнджуна приглушён его же ладонью на губах. — У него есть номер такси и номер личного водителя. — Ты его любишь? — Нет. — Ты с ним встречаешься? — Нет. — Тогда что между вами? — Не знаю. Я просто хочу, чтобы это прекратилось, — еле слышно. Феликс смотрит внимательно на измотанное лицо Ёнджуна, на круги под глазами и тонкие синие вены на шее. И думает: «Он и так на грани, а Бомгю, гнилая мразота, способен с грани столкнуть туда, в самую пропасть». Допустить этого Феликс не может Ёнджун ему важен. Спать с Бомгю, учитывая все реакции и ответы, Ёнджун явно не горит желанием, значит инициатором является Бомгю. Тогда нужно понять, каким образом он это делать заставляет. Шантаж? Обман? Подкуп? И раз Ёнджун настроен на разговор… — Тогда прекрати, — отвечает Феликс. — Зачем продолжать, если не хочешь? Ёнджун поворачивает голову в его сторону, смотрит загнанно, отчаянно, безнадёжно. — Я не могу, — говорит. Видеть его таким уязвимым Феликсу доводится впервые и это больно. Ёнджун открыт, показывает свои эмоции, не скрывая ни одну из них. Он открылся, потому что доверяет, потому что считает другом. От былого пустого выражения на лице Ёнджуна не осталось и следа, открывая из-под маски испуганного, выгоревшего до пепла человека. Невыносимо тянет в груди, сжимая до тупой боли, горло скручивает спазмами. Феликс сглатывает, смотрит взволнованно, потому что тоже скрывать не будет, не хочет. — Я плохой человек, — говорит Ёнджун, его голос ломается, переходя в шёпот. — Ты его принудил? — Нет, конечно нет. Я бы никогда такого не сделал. — Тогда с чего ты плохой? Ёнджун опускает взгляд в стол, кладя туда же руки: — Он ребёнок. — Он на год младше меня, на два года младше тебя. Какой он, блять, ребёнок? Шрамы на щеке Ёнджуна горят воспалённой краснотой и такое чувство будто не заживают вообще. Глядя на них у Феликса желание выловить Бомгю и оставить такие же стремится в своём размере к эйфелевой башне. Феликс нервно тарабанит пальцами по столу, пока его ужин стынет в контейнере. — Что он сделал, Ёнджун? — спрашивает мрачно. — Он ведь что-то сделал, да? С тобой. Расскажешь или нет? Расскажи, ну же. Я могу помочь. Я хочу помочь. — Познакомил с Хёнджином, — отвечает Ёнджун. И это не то. Должно быть что-то другое, что-то сильнее чувства благодарности, если Ёнджун вообще её испытывает за знакомство с Хваном. — А ещё? — настаивает, пытаясь словить взглядом взгляд напротив. Зовёт, когда не получает ответа: — Ёнджун. Тот поднимает голову, но в глаза не смотрит, шепчет беззвучно, Феликс читает по губам: — Сел мне на член. — Я спрашиваю, что он сделал, а не чем это закончилось, — хмурится Феликс, не улавливая смысла. А потом Ёнджун поднимает взгляд, смотрит затравленно и произносит чётко: — Он сел мне на член пока я спал. Внутри Феликса стягивает жгутом до жжения, а затем так же резко отпускает, хлестнув по грудине. — Я ночевал в его доме, — говорит Ёнджун, продолжая смотреть в глаза так, что горло душит спазмами от подступившей тошноты и отвращения. — Проснулся потому что он… делал это. Со мной. С этого всё началось. — Ты шутишь? — севшим голосом произносит Феликс, всем нутром надеясь, что это так. Взгляд напротив надежды рушит вмиг. Так. Всё так. Желудок крутит, Феликса мутит от одной мысли. — Я был его первым, — хмурится Ёнджун, опуская взгляд обратно в стол. — Я сделал с ним такое, когда ему и шестнадцати не было… Это просто… ужасно. Отвратительно. Как я мог? Как я вообще мог?.. Чувство вины. Бомгю манипулирует чувством вины. Горячая как лава злоба поднимается по телу, обжигая конечности и лицо. Сердце срывается в быстром ритме, Феликса трясёт от злости, от ненависти, от обиды. — Ты сделал? Как ты мог? — шипит он. — Ты? Он сел тебе на член, пока ты спал, но виноват, по-твоему, ты?! Ёнджун хмурится, его ноготь впивается в кутикулу, царапая. — У меня встал, — возражает. — Конечно это моя вина, что это произошло. Если бы я не хотел… — Ты издеваешься?! Ты ведь умный, Ёнджун! Неужели сам не понимаешь?! Феликс вскакивает со своего места, принимаясь наматывать круги по кухне. Горло горит от рвущейся наружу злости. Бомгю хочется разорвать, выпотрошить, стереть в порошок. — Эта сука! — выплёвывает Феликс. — Мелкая, хитрая тварь! Это изнасилование, Ёнджун! Он изнасиловал тебя! — Не говори так, — качает головой тот. — У меня встал. Значит я тоже этого хотел. В порыве, Феликс стремительно подносится к нему, аккуратно хватая за щёки, тем самым заставляя посмотреть себе в глаза. Ёнджун едва ощутимо вздрагивает, будто не привыкши к прикосновениям, смотрит так уязвимо, что выть хочется. — Включи мозг, — сквозь стиснутые зубы проговаривает Феликс. — Член много от чего может встать! Особенно когда его кто-то трогает! Ты хотел этого изначально? Хотел трахнуть Бомгю? — Нет, никогда, — бормочет Ёнджун. По его взгляду видно, что всё он понимает и сам, но вот эмоции из-за произошедшего сильнее. Как долго Бомгю пудрил ему мозг, внушая чувство вины? Пиздец. Полный пиздец. Крис был прав касательно Бомгю с самого начала. Я убью его, — решает Феликс. — Своими руками убью. — Не лезь в это, — просит Ёнджун, замечая его взгляд. — Не надо. Я сам. — И как давно ты сам, Ёнджун? Вокруг становится тихо, Феликс смотрит в тёмные глаза напротив, чувствует дрожь на своих ладонях. Ёнджун, казавшейся когда-то самым жутким, самым отталкивающим и неприятным, дрожит в его, Феликса, руках, разваливаясь на части. Это убивает. — Пожалуйста, не лезь, — повторяет Ёнджун, опуская взгляд на шею Феликса. — Это не важно. Это совсем не важно. — Это важно, — чеканит Феликс, добавляет мягче: — Это важно, потому что тебе плохо. — Он многое мне дал. Особенно когда я только переехал и... — И это не отменяет того факта, что он тебя изнасиловал. Чай в кружке холодный, как и гудящий ветер за окном.

.҉.҉.҉

Погода окончательно портится к четвергу, занося улицы сугробами. Начало весны на весну ни разу не похоже, Феликс кутается в куртку, пробираясь по пустым улицам от закусочной к автобусной остановке. На окраине города всегда малолюдно, ночью так совсем пусто. Феликс заворачивает в подворотню, осталось пройти её, а дальше трасса и остановка. Руки мёрзнут от холода, Феликс прячет их в карманы и торопливо шагает вперёд. И резко останавливается, замечая массивные фигуры на пути. Фигуры, только увидев Феликса, быстро расходятся по разным сторонам, обступая. Феликс перехватывает лямку рюкзака и оглядывается, будто бы ища пути к отступлению, на деле — оружие. Потому что и идиоту понятно, что никаких путей к отступлению нет. Феликс окружён. В темноте разглядеть лица сложно, а по очертанию тел понять кто это ещё сложнее. Феликс надеется, что это не какая-нибудь группировка, потому что те обычно безжалостные, когда дело касается грабежа. Да и что у меня красть? В рюкзаке только ручка, учебники и сменная рабочая одежда. Разве что айфон, но и он не такой дорогой, чтобы ради этого рисковать, ещё и с таким количеством людей. Четверо, — считает Феликс, осматривая каждую фигуру. Есть ли смысл попытаться сбежать или сначала начать пиздеть, отвлекая? Да, лучшее попиздеть плюс найти оружие. — Я из северного гетто, пацаны, — произносит Феликс. — Нечего вам предложить. — А ты посмотри повнимательнее, — звучит до неприятного знакомый голос. Ох, бля-я-ять… Феликс поворачивается корпусом на него, облизывает нервно губы, стараясь держаться уверенно: — Тебе мало разбитого носа было, Кэвин? Плохо. Очень плохо. Они не в школе, Хвана рядом нет и не предвидится. А Кэвин явно пришёл мстить ещё и с дружками своими. — Ты помнишь, как многим людям должен деньги, Феликс Ли? — с ядовитым смешком произносит Кэвин, делая шаг вперёд. И Феликс тут же делает осторожный шаг назад, почти спотыкаясь об пустую бутылку. Б л я т ь. — Позвал друзей? — спрашивает Феликс, растягивая время. Хотя тянуть его бесполезно, фигуры подходят ближе и явно не настроены на разговор. — Ты всем нам должен, сука, — шипит злобно Кэвин. — И всем вернёшь! Один из парней хватает Феликса за плечо и страх, смешанный со злостью, ударяется об сердце, создавая горючую смесь из адреналина. Феликс резко оборачивается к нему, шипит: — Только тронь меня и Самюэль тебе сломает ебало! — Самюэля здесь нет, — издевательски смеётся Кэвин. — Раздул самомнение, уёбище, но забыл, что статус подстилки Хвана имеет силу только в школе. Ты его собственность там, а тут ты ничего из себя не представляешь. Серьёзно думает, что Самюэль ничего ему не сделает только потому, что меня избили не в школе? Действительно в это верит? Идиот. — Хван не оценит в любом случае, — пытается воззвать к голосу разума Феликс. — В школу ведь я избитый приду. — А ты не придёшь, — хмыкает Кэвин и остальные издают злобные смешки. Значит основная цель не деньги. Основная цель — месть. Сукасукасука — Хван всё равно узнает, — шипит Феликс, когда фигуры подходят ближе, смыкая в круг. — И кто же ему скажет? Удар кулаком приходится по боку, Феликс рвано выдыхает и оседает на землю, стоит носку ботинка попасть по животу. Скручивается, но лечь себе полностью не даёт, оставаясь сидеть на корточках. Страх стучит в висках, ускоряя дыхание. Херово. Всё очень херово. Картинки из прошлого, где Феликс лежит избитый, задыхаясь от боли, проносятся перед глазами. Нет. Нетнетнет. Нет, в ту жизнь я не вернусь. Ни. За. Что. Феликс чувствует, как злость окутывает всё его естество, просясь наружу. Он готов драться до смерти, потому что лучше сдохнуть, чем вернуться к началу: избитым и униженным в вонючей подворотне. Пустая бутылка звякает, подкатываясь к ступне, Феликс нащупывает её рукой, когда кто-то, предположительно Кэвин, бьёт ногой по лицу. Нос тут же отдаётся болью, горячая кровь стекает вниз, по губам и подбородку, капает на штаны. Лицо пылает от боли, Феликс уже и забыл, каково это к хорошему быстро привыкаешь. Обхватив горлышко бутылки пальцами, Феликс резко опускается вниз, почти прижимаясь к земле и тем самым уходя от очередного удара. Глаза постепенно привыкают к темноте, довольствуясь тусклым светом луны. Теперь Феликс хоть и не видит лица, зато четко видит очертания тел, отслеживая движения. А потому попасть бутылкой по голове одному из нападающих оказывается проще простого, особенно когда тот наклоняется, замахиваясь кулаком. Подворотня заполняется стоном боли, парень опускается на землю, держась за затылок, и остальные фигуры замирают от неожиданности, видимо совсем не предполагая, что будет сопротивление. А оно будет. Феликс собирается биться до последнего. Не теряя времени, он вскакивает на ноги, морщась от боли и головокружения. Но сейчас времени мешкать нет. Феликс утирает кровь из-под носа и делает медленные шаги назад по открывшемуся пути, не сводя напряжённого взгляда с фигур напротив. К выходу из подворотни, а потом бежать как можно скорее. Один из парней срывается с места и сердце Феликса ухает в пятки, когда следом за ним срываются остальные двое. Торопливо нащупывая стену, Феликс с громким звоном разбивает об неё бутылку. Теперь острые осколки, оставшиеся на уцелевшей части с горлышком, опасно блестят в свете луны. Фигуры останавливаются на полпути, так и не достигнув цели, Феликс вытягивает руку, выставляя бутылку острыми частями вперёд, смотрит злобно, сбито дыша. — Мне нечего терять, — рычит Феликс. — А вам? Фигуры не двигаются с места. — Ссыкуны! — шипит Кэвин негодующе. — Он же дрыщ совсем, что он нам сделает?! И стремительно несется вперед, выставляя вперёд руку, чтобы схватить. Осколок проходится точно по его ладони, полоснув кожу. — Он меня порезал! Порезал! — испуганно вскрикивает Кэвин, а затем воет от боли, хватаясь за истекающую кровью ладонь. — И я сделаю это ещё раз! — обещает Феликс. — Только подойди! Убью их всех! Убьюубьюубью! Кровь в венах горячее лавы, ненависть мутит рассудок и сжимает лёгкие. Феликс действительно готов драться на смерть. — Да ну его, — отзывается один из фигур. — В жопу это, Кэв. Он бешеный какой-то. Именно так, — думает Феликс, скалясь. — Следующим будет твоё горло, — рычит, замахиваясь. Кэвин испуганно пятится. Наверное в его представлении, всё должно было быть по-другому и Феликс должен был валяться на земле, корчась от боли. Вот только Феликсу до глубокой пизды, чего там Кэвин хотел. От происходящего волнительно до дрожи в руках. Сигнал бей или беги превращается в четкое бей и беги. Зачем выбирать, верно? Феликс не может прекратить улыбаться, потому что сделал кому-то больно, потому что навредил и это будоражит. Хочется ещё и ещё, чтобы Кэвин захлебнулся в крови, чтобы плакал и визжал как свинья от боли. И когда все фигуры, подхватив лежащего на земле дружка, уходят, принимая поражение, Феликс даже чувствует разочарование. Только когда шаги окончательно стихают, удаляясь, Феликс разжимает пальцы, бросая горлышко бутылки на асфальт. Та звякает, но не разбивается, откатываясь к ближайшему сугробу у стены. Зубы стучат друг об друга из-за выбросившегося в кровь большого количества адреналина, Феликс стоит какое-то время не двигаясь, восстанавливая дыхание. А затем поправляет лямки рюкзака на плечах и выходит из подворотни, двигаясь по изначально намеченному маршруту. Расскажу Хвану всё, — злорадно думает Феликс. — Про каждого, нахуй, расскажу. И посмотрим, кто тут подстилка. Выходя к зданию магазина у пешеходного перехода, ведущего точно к остановке, Феликс видит невысокую фигуру. Кто-то нервно курит, поглядывая вокруг, будто ожидая кого-то. До противного жёлтый свет фонаря освещает его лицо и Феликс чувствует, как только сбросившаяся волна злости поднимается вновь. Эрик. Тут, на окраине города, посреди ночи, ему делать нечего, разве что пришёл с какой-то целью. И Феликс не настолько тупой, чтобы не понять, с какой. — Ублюдок, — шипит, подлетая к Эрику. — Ты сказал им, где я! Сказал, что я один! Конечно это был он! А потому стоял и ждал, когда те дебилы во главе с Кэвином закончат! — Тварь! — выплёвывает Феликс, толкая Эрика в грудь. — Я думал, ты мой друг! Спорить тот даже не пытается, принимая вину и вспыхивая в ответ, пихая Феликса от себя куда сильнее. Сигарета падает в снег, потухнув. — Ты заслужил! — хмурится злобно Эрик, смотрит с неприязнью. — Кто-то должен был тебя наказать за всё то дерьмо, что ты сделал! — Я?! — глаза Феликс распахиваются. Удивление вмиг сменяется возросшей в разы яростью. — Ты толкал меня под машины! — выплевывает Феликс. Эрик выходит из себя сразу, срываясь на крик, его лицо искажает гримаса отвращения и обиды: — Ты вытолкнул меня на проезжую часть! Ты был первым! — Ах ты злопамятная сука! — Я защищался от тебя, поехавший уёбок! — голос Эрика ломается, взгляд мечется вокруг, будто его накрывает паника. — Ты пытался убить меня! — Никто не пытался убить тебя, параноик! — морщится Феликс. — Мы играли! Нам обоим было весело! — Ты пытался убить! Ты видел этот сраный грузовик и толкнул точно под него! И если бы я не вцепился в тебя!.. Он так отчаянно пытается доказать свою позицию жертвы, что даже его глаза начинают лихорадочно блестеть от сдерживаемых слёз клоун! — Это было всего раз, истеричка! Портить мне жизнь из-за такой мелочи?! В Феликсе столько злобы, столько ненависти и наконец высвободившейся, сдерживаемой слишком долго агрессии. Так, так много. Руки трясутся, сердце ходит ходуном, а Эрик стоит напротив и смотрит так, будто это Феликс тут единственный мудак. Лживая вонючая тварь! — Зачем? — губы Эрика дрожат, он смотрит себе под ноги пустым взглядом, бормочет потерянно. — Ты толкнул меня на проезжую часть. — Я был ребенком! — шипит Феликс, чувствуя, как шумит в ушах от вновь подскочившего адреналина. — Ты был ебаным Оменом! — выплёвывает с отвращением Эрик. — Ты и сейчас чудовище! Никто не знает, какой ты! Я один дружил с тобой в детстве! Я один знаю, что ты жестокий, больной- — Ой, завали ебало! — прерывает Феликс, закатывая глаза. Ну что за ебаный цирк?! Стремительно подходит ближе, суя руку в боковой карман рюкзака и сжимая лежащую там ручку. — Нашёлся святой! Сам не лучше! — Я защищался! Ах, защищался?! — Тогда сейчас тоже можешь считать это самозащитой, сука! Глаза Эрика непонимающе округляются, он успевает произнести только «Что?», прежде чем Феликс кидает ему в лицо свой рюкзак, отвлекая. Не ожидав этого, Эрик делает шаг назад, уворачиваясь, и оказываясь зажатым между стеной и Феликсом. Феликс подаётся вперёд, замахиваясь, ручка входит точно бедро. Эрик воет раненым зверем, пытается сбежать, но Феликс грубо толкает его к стене. Втыкает ручку глубже, избавляя Эрика от желания вырываться и оставляя только желание орать от боли. О-о-о, это точно больно. Наверное до безумия. Но не смертельно а потому нечего тут реветь. Смотрит точно в блестящие от слёз и страха глаза, Феликс прижимает локтем свободной руки горло Эрика. Склоняет голову набок, и скалится криво, видя чётко прослеживающийся страх. — Не лезь ко мне, Эрик, — понижает голос Феликс. — Я тебе не по зубам. Ты даже не знаешь, на что я способен, если меня разозлить. Слёзы катятся по раскрасневшимся щекам крупными уродливыми каплями, тело Эрика дрожит, он скулит от боли, делая слабые попытки вырваться, на каждую из которых Феликс вдавливает ручку глубже, пока стержень не упирается в кость. Феликс очень надеется, что объяснил доходчиво, раз и навсегда. Неаккуратно дёргает ручку назад, с влажным звуком доставая из ноги. Стоит Феликсу отойти назад и Эрик громко, несдержано всхлипывает, оседая на землю, хватается дрожащими руками за рану. Нытик. И всегда им был. Феликс смотрит на него сверху вниз с отвращением. — Ещё хоть раз, Эрик, — предупреждает. — И тебе пизда. Уяснил? Тот не отвечает, продолжая плакать, дрожа от боли. Это раздражает. Феликс пихает его носком кеда под рёбра, обращая на себя внимание. Эрик вскидывает голову, смотрит со смесью страха и ненависти. — Да, — шепчет. Ответ в целом устраивает. Феликс кивает и, спрятав ручку в карман куртки, стремительно уходит. Не оборачиваясь. Увидев нос Феликса, когда тот возвращается домой намного позже обычного, Ёнджун удивлённо моргает, а затем торопливо уходит. Феликс скидывает заляпанную кровью куртку на диван, говорит виновато: — Прости, я испачкал твои шмотки. Вернувшийся с аптечкой в руке Ёнджун не отвечает. Наливает на ватный шарик спирт и подносит его к открытой ране на перегородке носа, заставляя Феликса шипеть от боли. — Сейчас я буду щупать, готов? — уточняет, заканчивая стирать кровь с лица Феликса. — Зависит от того, где, — гнусаво шутит тот. Поднимая взгляд на глаза Феликса, Ёнджун отвечает с совершенно непроницаемым лицом: — В жопе. — Тогда нет, — с таким же видом отвечает Феликс. — Прости, но ты не в моём вкусе, Слендермен. — Не могу не быть рад этому факту, — сообщает Ёнджун. Вытирает руки влажной салфеткой, льёт на них немного спирта, а затем касается носа Феликса, слегка надавливая. Острая волнообразная боль проходит от места касания к щекам, скулам и даже отдаёт в глазных яблоках. Феликс невольно шарахается в сторону. — Давай ты больше никогда не будешь так делать, — просит, когда Ёнджун убирает руки. Внимательно рассматривая лицо Феликса, тот спрашивает: — Голова болит? — Не сильно. — Кружится? — Не. — Ориентировочно не перелом, — выносит вердикт. Славно. Ёнджун уходит в кухню и возвращается со льдом, обвернутым в полотенце, протягивает Фелику. Тот послушно опускает лёд на нос, игнорируя на мгновение усилившуюся боль. — Ты спец по разбитым носам? — уточняет Феликс, следя за тем, как Ёнджун капается в аптечке, ища что-то. — Есть опыт. Хёнджин… — Ёнджун замолкает, бросает нечитаемый взгляд, прежде чем снова вернуться к содержимому аптечки. — Хёнджин часто ходил с травмами первое время. И не все из них было удобно обрабатывать самому. Представление о непобедимости Хвана, выстроенное в голове Феликса, даёт трещину. Конечно логично, что Самюэль получал травмы, естественно он может получать их и сейчас. Да Феликс сам видел его разбитую бровь! Но почему-то воспринимать Хвана не как машину для убийств более чем тяжело. Потому что он машина для убийств, — возражает сам себе Феликс. — Думать о нём, как о человеке, — ошибка. — А почему именно ты с этим помогал? — старательно глушит свои мысли Феликс, переводя тему в другое русло. — Потому что умею, — вмиг потухшим голосом отвечает Ёнджун. Какие бы ни были причины, но настроение Ёнджуна от этого вопроса портится. И Феликс торопливо начинает говорить первое, что приходит в голову, лишь бы отвлечь: — Я в детстве хотел быть врачом, а потом передумал, потому что обучение дорогое и вообще какой из меня врач? И оценки у меня отвратные. Лучше пойду учиться на никого. Вот это отлично у меня получается: быть никем. И смеётся, запрокинув голову. Ёнджун тут же касается ладонью его затылка, заставляя вернуть голову в прежнее положение. — Ты бы мог пойти учиться на медбрата, — отвечает тихо. — Это проще и дешевле. Но суть одна. — Суть мне не нужна, — возражает Феликс. — Я не хочу помогать людям. Встречается взглядами с глазами напротив и продолжает неуверенно: — Я хотел посмотреть, что внутри. Как хирург или патологоанатом. Феликс никогда раньше никому о таком не рассказывал, считая, что такие ебанутые мысли стоит держать при себе. И глядя на то, как Ёнджун молчит, кажется, что рассказать всё же была ошибкой. — Там ничего интересного, — отвечает Ёнджун спустя секундную заминку. — Ещё и воняет. Учитывая род занятий Ёнджуна, который уже доводилось видеть Феликсу лично, сомневаться в правдивости не приходится. А ещё Ёнджун не выглядит так, будто от слов Феликса ему стало противно, не выглядит осуждающим. Он выглядит так, как обычно, когда, к примеру, рассказывает, что на ужин. Убрав холодный компресс с лица Феликса, Ёнджун наносит мазь на его нос. И касается так аккуратно, осторожно, мягко. Ёнджун вообще воплощение мягкости и аккуратности, воплощение заботы и внимательности. Пожалуй самый добрый человек в проявлении доступной ему доброты. Без навязчивости, присущей тому же Крису, и неумелости, присущей Каю. Ёнджун добрый как может и Феликса тянет к нему, как тянет в уютные объятья ребёнка, у которого этих уютных объятий никогда не было. Конечно добрых людей априори не бывает, за этим всегда что-то стоит. Только в случае Ёнджуна мотив настолько непонятен, настолько глубинно запрятан внутри, что Феликсу без приукрашивания стрёмно в это лезть. Но я всё равно полезу, — решает. Потому что Ёнджун, окружённый сотней людей, — самый одинокий человек, которого Феликс когда-либо встречал. И Феликс одинок тоже. — Ты похож на Хёнджина, — говорит Ёнджун, заканчивая наносить мазь и приклеив широкий пластырь на перегородку носа Феликса. Это самое странное и глупое, что он вообще мог сказать. — Мы вообще не похожи, — хмурится Феликс. Ёнджун беззлобно улыбается на его ответ: — Я знал, что ты так скажешь. Но вы очень похожи. Может поэтому вас так тянет друг к другу. Подобное притягивается к подобному. Феликс моргает растерянно. Бред. Ну точно бред. — Если у вас есть что-то общее, вас будет тянуть, — продолжает Ёнджун, пакуя аптечку. — В дружеском или романтическом смысле. Так обычно бывает. — Хван не умеет любить и я не умею любить тоже, — тут же щетинится Феликс, что не ускользает от внимания Ёнджуна. — Все умеют любить, Феликс, — мягко говорит он. — Мы рождаемся с этим навыком. Поднимается с дивана, беря в руку аптечку. Сообщает, сменив тон на более серьёзный: — Учитывая, что тебя покалечили ночью, я узнаю обо всём, включая кто это сделал, завтра утром. И инфу сразу передам Хёнджину. Значит уже к первому уроку он будет знать о произошедшем. — Зачем ты говоришь мне это? — Затем, что если ты решил дополнить историю какими-то аспектами, продумай их до завтрашнего утра. Негласное напоминание о ситуации с Дагом отдаётся неприятной тошнотой, Феликс сглатывает её прежде чем ответить: — В этот раз в аспектах нет необходимости. Ёнджун кивает и выходит из гостиной. Разговор с ним оставляет после себя странное, смешанное в своём настроении, послевкусие. Феликс ещё долго сидит на диване, переваривая всё, что услышал. Голова гудит.

.҉.҉.҉

Как и пророчил Ёнджун, Хван подходит после первого, маня за собой. Они идут в раздевалку, ключ от которой видимо выдан Самюэлю пожизненно. Феликс искренне думал, что раздевалка будет занята учениками, пришедшими на физру, но тут пусто, намекая на форточку в расписании. — Кто? — спрашивает Хван с ходу, прислонившись бёдрами к подоконнику и скрестив руки на груди. Кивает головой на нос Феликса. Ты ведь и сам знаешь, кто. Или так нужно удостовериться, что я не совру? Феликс останавливается напротив, опускает взгляд на обтянутую футболкой грудную клетку Хвана. Он видел Самуэля голым так много раз, что сбился со счёта. И ни разу не видел его голым. — Лица не разглядел, — отвечает, поднимая взгляд обратно на глаза Хвана. — Узнал только зачинщика. — Сколько было людей? — Четверо. — Четверо людей и всё, что они тебе оставили, это разбитый нос? — вскидывает бровь Хван. Сколько скептицизма. — Я их спугнул, — отвечает Феликс — Сам? — насмешливо. — Сам, — раздражённо. — Что тебя удивляет? Взял бутылку и отпугнул. Знаешь, это весомый аргумент, если не хочешь, чтобы шею проткнули. Хван хмыкает и выглядит удовлетворённым ответом. Протягивает руку, хватая за подбородок и грубо поворачивая голову Феликса из стороны в сторону, будто оценивая. Конечно это не покушение на жизнь, но всё равно камень в его, Хвана, огород. Всё же по правилам Самюэля, я его собственность. — И насколько сильный, по-твоему, ущерб был нанесён? — спрашивает, вгоняя своим вопросом Феликса в ступор. Потому что это первый раз, когда Хвану интересно его мнение. Охуеть. Значит для него по значимости я уже выше одноразки? Это успех. — Ну, — с напускной небрежностью пожимает плечами Феликс, — я не смогу какое-то время нормально тебе сосать. И при ебле у тебя будет падать член при виде моего опухшего ебала. Так что ущерб на четыре из пяти. Самюэль усмехается, смотрит так, будто эти слова его дохуя веселят и лучше уж так. Отпускает подбородок Феликса, спрашивает: — И что киса хочет, чтобы я с ними сделал? Нос всё ещё болит, отдаваясь горячими, неприятными волнами по области вокруг. От воспоминаний и чужих самоуверенных слов злость поднимается по венам прямо к сердцу, ускоряя ритм. Феликс произносит уверенно, потому что хочет этого, потому что Кэвин заслужил, потому что заслужили все, кто посмел к нему, Феликсу, лезть: — Наказал. — Как? — Сломай им ноги, сломай им руки, — выплёвывает со злобой Феликс. И Хван вдруг смеётся, искренне, громко, его глаза вспыхивают. Яркое пламя пылает над стоялой водой, будто щедро политое бензином. Настоящий пожар. Феликс не видел такого выражения у Хвана ни разу и потому растерянно моргает, изучая его довольное донельзя лицо. Самюэль выглядит так, будто выиграл в лотерею, будто бабушка, которую он ненавидел всей душой, скончалась, оставив огромное наследство, будто произошло что-то невероятно хорошее. Хван рад. Нет. Он в восторге. Приближаясь неторопливо, как сытый хищник, Самюэль не прекращает улыбаться. А оказываясь впритык, наклоняется к лицу Феликса, опуская одну ладонь на затылок, вторую на талию, резко дёргая ближе, пока бёдра не касаются друг друга. Лоб Хвана упирается в лоб Феликса, глаза смотрят точно в глаза. — Знаешь, что мне нравится, Феликс? — мурчит Хван ему в губы, поглаживая по затылку, будто хваля. — Мне нравится, когда ты совсем дикий. Сможешь устроить?