help yourself

Было бы здорово, если бы я умер прямо сейчас, — думает Ёнджун, пока моет посуду. В мойке гора из тарелок, ложек, вилок, мисок и кастрюль. Готовка занимает много сил и много времени, а ещё много чистой посуды. Мыльная пена стекает с рук под напором воды, брызги плещут по раковине. Ёнджун ставит тарелку в подвесную сушку и берёт следующую. В пустом доме оглушающе тихо. Огромные старые часы, висящие в гостиной, остановились ещё год назад, Ёнджун так и не нашёл времени и желания их починить. Кэтрин расстроится, когда вернётся, — думает, принимаясь отмывать кастрюлю. Ложь. Кэтрин не вернётся, она на аппарате жизнеобеспечения уже как два года и единственная причина, почему её не отключили, — это Ёнджун, не подписавший документ о согласии. Ему нужно ещё немного времени, осталось всего ничего, дотерпеть до сентября, а там… а там… Холодная вода стекает по рукам к локтям, пачкая закатанные рукава свитшота, Ёнджун не обращает на это внимания, продолжая мыть посуду. А что там? Какой смысл вообще тянуть дальше осени? Кэтрин не вернётся. И я тоже скоро отправлюсь к ней. В доме так до болезненного тихо, по коже Ёнджуна проходит озноб, покрывая мурашками. В такие моменты Соён всегда где-то рядом, становится в углу, невидимая, но осязаемая каким-то шестым чувством, и смотрит с осуждением, с ненавистью. Ты позволил мне умереть. Всем нам позволил. А сам не сдох. Ублюдок. Эгоистичный ублюдок. Ёнджун знает, что это ненастоящая Соён, потому что настоящая никогда бы такого не сказала. Настоящая Соён, та, живая, любила говорить, что Ёнджун обязательно вырастет замечательным человеком, говорила, что сделает всё ради этого, называла лисёнышем и целовала в висок. Соён никогда бы не пожелала Ёнджуну смерти. Но вся рациональность — ничто по сравнению с удушающим, безразмерным чувством вины, вытягивающим из Ёнджуна остатки сил и желания жить. Фальшивая Соён любит подходить со спины, трогать своими ледяными руками и обжигать уши морозным шепотом. Ты должен был сдохнуть там. Ты должен был сдохнуть. Ты заслужил. Предатель. Ублюдок. Заслужил. Иногда её шёпот такой громкий, что оглушает, не давая двигаться, не давая свободно дышать. Ёнджун всегда каменеет под её натиском, застывая как статуя, проваливаясь куда-то глубоко в своё сознание. Ты должен был. И ты сдохнешь. — Обязательно, — шепчет Ёнджун, впиваясь дрожащими пальцами в бортик раковины. — Обязательно. Громкий хлопок входной двери и резвый крик разносятся по дому, разбивая ледяной холод: — Прикинь, что сегодня было! Голос Феликса взволнованно-возбуждённый, его обладатель вихрем вносится в дом, громко топая по скрипучему полу. Вместе с его приближением фальшивая Соён, будто испугавшись, скрывается в тени под потолком. — Хёнджин коробку орео притащил и на перемене пытался мне скормить! — то ли возмущённо, то ли радостно, то ли всё вместе сообщает Феликс. — Такой: «Жри»! Я говорю: «Не хочу, отъебись»! А он такой: «Жри, сказал, блять. Вкусно»! Упрямая хуета, да? Подносится близко-близко, впечатываясь в спину Ёнджуна грудью. От него пахнет сигаретами и уличной свежестью, темы скачут от одной к другой не задерживаясь: — О, ты готовил что-то? А что? Дай я помою! А ты уже ел? — Нет, ждал тебя, — мягко улыбается Ёнджун покорно отходя в сторону. Помогать Феликс любит и Ёнджун всегда это делать позволяет, ему ли не знать как важно иметь чувство собственной нужности. С приходом Феликса дом оживает, оглушающая тишина исчезает, будто её и не было, а то, что казалось гнетущим, магическим образом перестаёт таким быть. Ёнджун раньше любил только одного человека и думал что после смерти Соён вообще полюбить не сможет никого. Но Феликс ворвался в его жизнь и остался тут так, будто всегда был. — Он постоянно меня кормит! — тараторит Феликс, пока быстро домывает остатки посуды. Хоть слова и полны недовольства, на его лице улыбка, Ёнджуну нравится видеть её. Когда Феликс говорит о Хёнджине, он почти всегда неосознанно преображается: тянет губы в улыбке и блестит глазами. Ёнджун о романтической любви знает всего ничего, собранная из книг и фильмов информация по большей части абстрагирована от реальности. Но глядя на Феликса, Ёнджун может с уверенностью сказать, что это и есть то, как выглядит любовь. Хёнджин и Феликс похожи как огонь и бензин. Их слова, их поведение, их характеры, их представление о мире — всё схоже. И Ёнджун ещё не помнит никаких других людей, которые могли бы быть настолько похожими и настолько различными одновременно. — Приносит мне постоянно что-то! — продолжает сокрушаться Феликс, не в состоянии прекратить улыбаться. — Как эти хищники ебаные добычу тащат, знаешь? Ёнджун читает между строк: «Мне это нравится!», читает между строк: «Люблю, люблю, люблю!». Видеть Феликса таким счастливым приятнее некуда. И когда он вот так искренне улыбается, Ёнджун всегда невольно улыбается сам. Феликс как младший брат, как семья, что Ёнджун давно потерял, как кто-то родной и важный. Очень важный. Напоминает всех тех важных из прошлого и при этом абсолютно другой. Будет враньём сказать, что Ёнджун не ждал появления в своей жизни кого-то такого. Хоть и не озвучивая это желание даже в своих мыслях, Ёнджун ждал. Потому что один быть устал, потому что один не справлялся, больше не мог. Хотя изначально условный план был другим. Когда Феликс пришёл в курилку, заявив о том, что знает про Бомгю, Ёнджун ожидал иной расклад. Феликс выглядел как человек, готовый навредить любыми возможными способами. Поэтому, даже поддавшись на очевидный шантаж, Ёнджун ждал, что Феликс обязательно раскроет всё Хёнджину в любом случае. И если бы секс с Бомгю Хёнджин простить смог, хоть и с большой натяжкой, то вот обман касательно этого точно нет. Что уж говорить про сливание личной информации. Покарал бы сразу, как предателя, а Хёнджин, как известно, предателей выносит только по кускам или вперёд ногами. Ёнджуна устраивало. Да, смерть была бы не на своих условиях и раньше выбранного срока, зато была бы. Отдать свою жизнь в руки кому-то другому всегда проще, чем лишить себя жизни самостоятельно. Поэтому Ёнджун ждал. Сливал всё, что Феликс просил, старательно избегая слишком личных или потенциально опасных для раскрытия тем. Хёнджину для убийства хватило бы и знания о том, что Ёнджун слил где точно он находился в тот вечер, на окраине гетто. Со временем вопросы про Хёнджина становились всё более избирательными, направленными на раскрытие личности. Будто бы Феликс хотел узнать не про Хёнджина, а о Хёнджине. Как о человеке. Ёнджун заметил изменения почти сразу, сканировал новые открывшиеся эмоции, давая им определение (не специально, просто по привычке), но лишний раз не лез. Он и так сделал всё возможное, предупредив Феликса о последствиях. В какой-то момент Феликс начал задавать всё меньше вопросов про Хёнджина, сблизившись с ним достаточно, чтобы спрашивать обо всём самостоятельно. Это был отличный момент Ёнджуна сдать. И тот ждал. Анализировал, подбирая предположительную дату, и ждал. Если размышлять логически, Феликс должен был рассказать всё Хёнджину как только получил бы всю необходимую информацию. Это не только подняло бы его уважение со стороны того же Хёнджина, но и убрало бы лишнего человека, освободив место. Вот только судя по всему, логика Феликса работает не так, как работать должна. Ёнджун ждал, но Феликс всё не сдавал. А потом и вовсе вдруг начал спрашивать про него, Ёнджуна, будто и правда интересно, будто и правда хочет знать. Это сбивало с толку отсутствием понятного смысла. Стоило узнать Феликса ближе и Ёнджун с удивлением понял, как первое впечатление бывает обманчиво. Да, Феликс хитрый, жестокий и дикий, каким изначально казался. Но в то же время Феликс внимательный, нежный, заботливый. Выставляя себя манипулятором, на деле он почти всегда действует на эмоциях. А чужие эмоции если и не считывает сразу, то угадывает их с пугающей точностью. Да, Феликс с самого начала видел Ёнджуна насквозь. Сразу раскусив фальшь, не упустил возможность это прокомментировать. Язвил, шутил, обзывал, и, что было страннее всего, искал с ним, с Ёнджуном, дружбы. Это не было желание установить торгово-рыночные отношения, как с Бомгю, или рабочие, как с Хёнджином. Феликс хотел дружить со всей свой очевидной искренностью, которую невозможно было не заметить. И Ёнджун, откровенно говоря, хотел дружить тоже. — Я завтра в обед пойду работу искать, — сообщает Феликс закончив с посудой. — Конечно проебу пару уроков, но это не важные уроки! Небрежно вытирает руки полотенцем и оборачивается, натыкаясь на взгляд Ёнджуна. — Что с лицом? — хмурится сразу, замечая. От Феликса прятать эмоции почти невозможно, он видит каждую. Но Ёнджун говорить об этом не хочет, потому отвечает флегматично: — Ничего. Завтра в обед у него тоже дела.

.҉.҉.҉

Было бы здорово, если бы я умер прямо сейчас, — думает Ёнджун, заходя в просторную, белую спальню. В доме Бомгю тихо как в морге. Если это не раннее утро или не поздний вечер, когда домработники готовят столовую для завтраков и ужинов. Например, в середине дня тут очень тихо. И раздеваются они всегда в тишине, такой давящей, что закладывает уши. В комнате Бомгю тепло, но Ёнджуна накрывает ознобом от фантомного обжигающего холода. В Бомгю тепла нет, он где-то на уровне арктической пустыни, ледяной как лёд. Раньше было, хотя теперь Ёнджун не уверен, правда это или просто хорошая игра. Скидывая с плеч выглаженную белоснежную рубашку на такую же белоснежную постель, Бомгю выглядит бесстрастным. Кожа у него тоже идеально гладкая, бледная, неживая, Ёнджун пытается лишний раз её не касаться, но когда Бомгю говорит это сделать, всегда делает. — Чего встал? — сухо спрашивает Бомгю, окидывая холодным взглядом. — Раздевайся. У нас два часа всего. Это похоже на холодный, влажный подвал, в котором Ёнджун сидел в заточении в детстве, там, в проклятой деревне на окраине Южной Кореи. Это — это секс с Бомгю. Ёнджун пытается не думать, пытается не смотреть и даже не дышать. Пальцы подрагивают, когда он медленно стягивает с себя футболку. Закрой глаза и представь, что ты не здесь, — услужливо подсказывает внутренний голос. Как и всегда, Ёнджун ему подчиняется. Стягивает джинсы, опуская их на кресло, рука дёргается, стоит коснуться резинки нижнего белья. Смотря вниз, на свой пах, Ёнджун ненавидит себя каждой клеточкой тела, потому что стоит Бомгю коснуться и член обязательно встанет. Значит я тоже этого хочу. Подойдя ближе, Бомгю накрывает губы нетерпеливым поцелуем. Ёнджун не умеет целоваться хорошо. Если честно, до Бомгю он целоваться не умел и не уверен, что хотел бы этому учиться. — Нормально целуй, — недовольно цокает языком тот, закинув руки на шею Ёнджуна. Послушно приоткрывая рот, Ёнджун закрывает глаза. Делает все заученными движениями и представляет, представляет, как гниёт в земле где-то очень далеко от этого города. Разорвав поцелуй, Бомгю раздражённо выдыхает в губы: — Ты, блять, умеешь хоть что-то нормально делать, инвалид ебаный? Сегодня явно не в настроении, наверное, дело в загруженном из-за окончания учебного года графике, а может дело в том, что Ёнджун проводит слишком много времени с Феликсом. Хотя учитывая характер Бомгю, причина может быть и в чем-то третьем. Понимая, чего от него хотят, Ёнджун послушно опускает ладони на талию, не сжимая, просто придерживая. Руки подрагивают, как и губы. От Бомгю пахнет лимонами и сладкой ванилью, наверное так пахнет подступающая к горлу тошнота. Грубо толкнув Ёнджуна спиной на кровать, Бомгю снимает с себя остаток одежды и забирается сверху, усаживаясь на бёдра. Кровать Бомгю мягче самого мягкого, что Ёнджун когда-либо трогал, кожа Бомгю бархатистее самой качественной ткани, губы Бомгю горячее огня. Ёнджуна тошнит. — Ты импотент? — опасно щурится Бомгю, с силой нажимая ладонью на грудную клетку, когда, нащупав член, понимает, что он мягкий. Не надо, — хочет сказать Ёнджун. Только какой смысл? Бомгю слово «Нет» не понимает, для него это только повод доказать обратное. Несколько движений рукой и член встаёт отвратительно. Ёнджун ненавидит себя каждый раз. Пряча глаза в изгибе локтя, он думает о другом городе, о сырой земле, о Феликсе. Пощади, — молит мысленно, потому что говорить вслух равносильно тому, чтобы не говорить вообще. В Бомгю сострадания нет, только холодное эгоистичное желание получить всё, чего он хочет. Ты заслужил, — хмыкает внутренний голос. — Вонючий грешник. Только такой как ты может делать подобное. Отвратительный. Сгнивший внутри. От чувства вины сжимает горло до тупой боли, Ёнджун сглатывает сухость во рту, чувствуя как член оказывается внутри. — На меня смотри, — холодно чеканит Бомгю. — Смотри на то, что делаешь. Тошнит, — думает Ёнджун, нехотя убирая руку от лица. — Тошнит. Тошнит. Тошнит. От себя. Обычно после Ёнджун лежит неподвижно ещё какое-то время, пока Бомгю принимает душ. Пилит потолок пустым взглядом и не думает ни о чём. В голове пустота, в ушах пищащая тишина, Ёнджун не чувствует ничего, своё тело тоже не чувствует. Чудится, будто оно чужое, будто всё вокруг нереальное, а настоящий Ёнджун давно сгнил до костей на полу заброшенной церкви. Лучше бы было так. Дверь ванной открывается, впуская в спальню пар и запах ванили. Бомгю ваниль обожает, используется везде, где только можно, напополам с запахом лимонов. Медленно моргнув Ёнджун переворачивается на бок, наблюдая за тем, как Бомгю, сев на мягкий табурет перед зеркалом, сушит волосы феном. На нём из одежды только махровый белый халат, Ёнджун смотрит на пшеничные волосы и чувствует как к горлу подступает тошнота. Заметив в отражении зеркала, что на него смотрят, Бомгю бросает через отражение быстрый, холодный взгляд. Выключает фен, кладя его на столик, наносит на волосы пахнущий ванилью спрей. — У нас свидание, — чеканит Бомгю. — Заедь за мной в субботу в семь. Это констатация факта. Нет других вариантов, кроме как сделать то, что он говорит. Настроение Бомгю чередуется щемящей нежностью и ледяной Арктикой. Когда-то Арктики в нём не было совсем. То есть конечно же была, но не для Ёнджуна. Теперь же от Бомгю порой веет таким морозным ветром, что кожа покрывается мурашками. — У меня дела, — тихо говорит Ёнджун. — Ну так отмени, — морщится Бомгю. Проходит расчёской по волосам, укладывая в аккуратную причёску. А когда Ёнджун не отвечает, вздыхает с напускной тяжестью, изящным движением откладывая расчёску и поднимаясь с табурета. — Услышал? — спрашивает, подходя ближе ко всё ещё лежащему на кровати Ёнджуну. Повернув голову, тот говорит то, что от него хотят: — Да. — Я пытался с тобой по-хорошему, — холодно произносит Бомгю, глядя на Ёнджуна сверху вниз. — Долго пытался. Ты сам не захотел. Как я могу полюбить по запросу? — хочет ответить Ёнджун. На деле не говорит ничего, впирается пустым, усталым взглядом в отстранённое лицо напротив и не двигается, когда тёплая ладонь касается щеки. Пальцы скользят по белым шрамам сначала с фальшивой нежностью, а затем резко впиваясь ногтями в кожу. Это больно, но Ёнджун не издаёт ни звука. Навык, полученный в детстве, и, похоже, уже на всю жизнь. Так же как фальшивая улыбка, что так любит видеть Бомгю и так ненавидит видеть Феликс. Феликс всплывает в мыслях с периодичностью в несколько минут, как висящая над обрывом верёвка. Дотянуться до неё, когда уже упал на самое дно глубокой расщелины, не представляется возможным. Но одного её вида достаточно, чтобы почувствовать себя лучше. Думать о Феликсе, смотреть на Феликса, говорить с ним, быть рядом Ёнджун любит. Держит в сердце рядом с драгоценными воспоминаниями об ушедшей навсегда Соён, как что-то важное. — Не забывай, кто дал тебе всё, — ласково произносит Бомгю, мягко гладя по щеке. Холод в его глазах сменяется теплотой, нежностью. — Не кусай руку, которая тебя кормит, Ёнджун. Наклонившись, Бомгю оставляет поцелуй на губах Ёнджуна, смотрит в глаза ещё с секунду, а затем отходит к шкафу, доставая свежие рубашку и брюки. Следя за ним пустым взглядом, Ёнджун не думает ни о чём, в голове пусто, как и в груди. Понять Бомгю можно, он иначе не умеет, его просто никто не учил, потому заполняет пустоту в сердце хоть чем-то, даже если фальшивым, даже если с обеих сторон. Бомгю понять можно, он рос без любви, совсем один среди всех этих людей, называемых семьёй. Ёнджун может понять, он жил тоже совсем один среди кучи люди, с одной поправкой: была Соён. У Бомгю же не было никого. Он просто ребёнок, — думает Ёнджун. — Ребёнок, которого никто не любил. И я тоже не смог. Бомгю жалко. Когда они познакомились, Ёнджун увидел в нём то одиночество, что носил с себе сам. Поэтому правда хотел со всей возможной искренностью стать другом. Бомгю же друзьями быть не хотел. — В субботу. В семь, — повторяет с нажимом Бомгю, поправляя низ рубашки. — И оденься прилично, не позорь меня.

.҉.҉.҉

В столовой непривычно шумно, Феликс эмоционально рассказывает Хёнджину куда и на какую глубину засунет его руку, если тот её не уберёт. — По самый локоть! — обещает совершенно серьёзно, вцепившись в ладонь Хёнджина и изо всех сил пытаясь стянуть со своего бедра. Сидя к нему вполоборота и подперев подбородок свободной рукой, Хёнджин довольно скалится. Ему весело. — Весело тебе, хуесос?! — взрывается Феликс пуще прежнего. Губы Хёнджина растягиваются шире, полностью обнажая клыки, пальцы сжимают бедро сильнее, вызывая раздражённое шипение. — Да блять! Впиваясь ногтями в тыльную сторону ладони Хёнджина, Феликс царапает её, сдирая верхний эпидермис. — Тупая наглая говнина! — рычит, когда все усилия остаются тщетными. — Я знаю, как тебя зовут, любовь моя, — язвит Хёнджин, подливая масло в огонь, — незачем напоминать. Из всех людей, не считая Бомгю, только Феликсу Хёнджин разрешает такое творить. Хотя, учитывая, что Бомгю позволяет себе только колкие слова, Феликс единственный способный без страха Хёнджина лупить. Прямо как сейчас, осыпая по-настоящему увесистыми ударами. И всё же, раньше такое было непозволительно… Изменения в поведении обоих очевидны, но Ёнджун тактично не спрашивает ничего по этому поводу. Феликс рассказывает сам, за ужином, умудряясь говорить даже с полностью забитым едой ртом: — Он признался мне в любви, прикинь! Не сегодня, а давно уже. И я ему: «И чо? Я-то тебя не люблю, лузер!». Ха! Поверить в то, что Хёнджин не знает правду о чувствах Феликса, кажется нереальным. Потому что не заметить в глазах Феликса любовь сложно, она светится так ярко, как и его румянец на щеках, стоит заговорить о Хёнджине. — Ты счастлив, — констатирует Ёнджун. Замерев на мгновение с распахнутыми от растерянности глаза, Феликс тут же торопливо пытается объяснить, активно махая руками: — Нет! Весело просто! Я не… И резко замолкает, хмурится, отводя взгляд в сторону. Тишина тянется секунда за секундой, Ёнджун не торопит. — Да, — признаётся Феликс очень тихо, очевидно боясь своих же слов. — Мне с ним правильно. Будто так быть не должно, но так быть должно. Понимаешь? Наверное Ёнджун понимает. Он не уверен, что понимает верно, но очень старается. Потому что для Феликса это важно, а значит для Ёнджуна тоже. Хёнджин и Феликс подходят друг другу как огонь и бензин — пожара не избежать. Ёнджун никогда не видел никого счастливее вместе. Да и кто решил, что пожар обязательно плохо, если оба из его устраивающих сгореть хотят? — думает, следя за тем, как Феликс пытается скрыть румянец, опустив голову и продолжая пихать в себя еду.

.҉.҉.҉

Названые свидания всегда проходят в тишине. Очередной букет Ёнджун дарит в тишине, машину ведёт до нужного места в тишине и ест за столиком тоже в тишине. Пока вокруг бурлит, шумит жизнь, звенит музыка и раздаются чужие голоса, внутри Ёнджуна жизни нет. Как нет жизни и в этих придуманных отношениях. Бомгю выглядит как фарфоровая кукла: красивая и пустая внутри. Идеально выглаженный, выструганный человек, совсем ненастоящий. Даже когда Бомгю ведёт себя не как полагается вести с его репутацией, он все равно остаётся неживым. Иногда злым, иногда холодным, иногда тревожным, иногда нежным, но неизменно пустым внутри. До дома Бомгю после ужина они тоже едут в тишине. Ёнджун следит за дорогой, пока огни фонарей пролетают одни за другим. После того как он стал условным телохранителем Феликса в школе, Бомгю требует в два раза больше внимания. Понять его можно, всё же Ёнджун, хоть и очень плохо, но закрывает потребность Бомгю в любви. Первое время после… первого раза, Ёнджун, чувствуя скребущую вину, старался вести себя, как подобает в отношениях. Пытался, старался, делал всё, о чём Бомгю просил. Спустя год бесконечных изначально мёртвых «отношений» сдался. Удивительно, но Бомгю будто разницы и не увидел, только злиться начал чаще от пассивности Ёнджуна. С каждым пройденным свиданием, с каждым букетов цветов и с каждым занятием сексом, остаток сил вытекал из Ёнджуна как вода из треснувшей кружки. Вытекал, вытекал, вытекал… Пока не осталось совсем ничего. Бомгю требовал любви, Ёнджун полюбить не мог. Замкнутый круг, из которого Ёнджун выйти не может, а Бомгю не хочет. Было бы здорово, если бы я умер прямо сейчас, — думает Ёнджун, лёжа на кровати. В доме Бомгю тихо как в морге. Если это не раннее утро или не поздний вечер, когда домработники готовят столовую для завтраков и ужинов. Например, поздно ночью тут очень тихо. В комнате Бомгю тепло, но Ёнджуна накрывает ознобом от фантомного обжигающего холода. В Бомгю тепла нет, он где-то на уровне арктической пустыни, ледяной как лёд. Раньше было, хотя теперь Ёнджун не уверен, правда это или просто хорошая игра. Кожа у Бомгю идеально гладкая, бледная, неживая, Ёнджун пытается лишний раз её не касаться, но когда Бомгю говорит это сделать, всегда делает. Это похоже на холодный, влажный подвал, в котором Ёнджун сидел в заточении в детстве, там, в проклятой деревне на окраине Южной Кореи. Это — это секс с Бомгю. Ёнджун пытается не думать, пытается не смотреть и даже не дышать. Закрой глаза и представь, что ты не здесь, — услужливо подсказывает внутренний голос. Как и всегда, Ёнджун ему подчиняется. Кровать Бомгю мягче самого мягкого, что Ёнджун когда-либо трогал, кожа Бомгю бархатистее самой качественной ткани, губы Бомгю горячее огня. Ёнджуна тошнит. От себя тошнит, тошнит, тошнит. Было бы здорово, если бы я умер прямо сейчас, — думает Ёнджун, пока принимает душ. Трёт кожу мочалкой до красных разводов, царапает, пытаясь смыть всю грязь. Невозможно. Вся та воняющая гниль копится внутри, не достать, пока не разрежешь живот. Тогда может быть и получится выскрести хоть что-то вместе с кишками. Выйдя из ванной, идёт вниз, на первый этаж, скрепя старым паркетом. В пустом доме оглушающе тихо, особенно поздней ночью. Огромные старые часы, висящие в гостиной, остановились ещё год назад, Ёнджун так и не нашёл времени и желания их починить. Идти спать Ёнджун не хочет, оттягивает до последнего, пока не начнёт валиться с ног. Потому что во сне всегда Соён, всегда Тэхён, всегда Субин, всегда Сону, всегда… Их крики оглушают, и как бы Ёнджун ни старался спасти хоть кого-то, в конечном итоге всё заканчивается тем же, чем и закончилось. Кровь Соён стекает по коже, омывая лицо и руки. В грудной клетке болит так невыносимо сильно, что не получается сделать вдох. Боясь пошевелиться, он замирает, задыхаясь от сдавившего горло ужаса. И плачет, плачет, плачет, плачет… С тех пор как Ёнджуна нашли в церкви, слёзы не идут, сколько бы он ни пытался. Ёнджун может плакать только во сне, возвращаясь туда, в зацикленную сцену из прошлого, плачет для всех умерших, оплакивая Тэхёна, Субина, Соён. Для себя — никогда. Плакать для себя Ёнджун разучился, жалеть себя права не имеет. Не после того, как выжил. Нет. Предатель, — шепчут злобно сползающиеся со всех углов тени. — Ты должен был сдохнуть там. Ты должен был сдохнуть. Ты заслужил смерти. — Я знаю, — шепчет обессиленно им в ответ Ёнджун, замерев на пропахшем затхлостью диване. В доме темно и тихо. Ёнджун хотел бы никогда не рождаться.

.҉.҉.҉

— Тебе стоит чаще улыбаться, — советует Бомгю, застёгивая рубашку. — Твоё постное лицо выглядит отвратительно. Никто не хочет его видеть. Лёжа на боку безжизненной массой, Ёнджун следит пустым взглядом за каждым изящным движением. Сил улыбаться больше нет. Это третья встреча за неделю. Одна была в обед вторника, потом в обед четверга и эта, в ночь пятницы. На прошлой было две. Раньше было не чаще одной. Бомгю жадный той жадностью, когда лучше наешься до тошноты, чем отдашь кому-то другому. — Настроение портишь, а я ведь тебя накормил. Ещё и дал себя трахнуть, — с укором говорит Бомгю, закончив с рубашкой. — Не стыдно? Подходит к зеркалу, поправляя волосы, и сообщает: — Мне надо заниматься. Ёнджун переводит: «Свали, ты мне надоел». В доме Бомгю тихо как в морге. Ёнджун больше не может. На выходные Феликс всегда уходит ночевать к Хёнджину. Потому Ёнджун совсем один, сидит на кухне, следя боковым зрением, как тени сползаются из всех щелей. В доме так до болезненного тихо, по коже Ёнджуна проходит озноб, покрывая мурашками. В такие моменты Соён всегда где-то рядом, становится в углу, невидимая, но осязаемая каким-то шестым чувством, и смотрит с осуждением, с ненавистью. Ты позволил мне умереть. Всем нам позволил. А сам не сдох. Ублюдок. Эгоистичный ублюдок. Ёнджун знает, что это ненастоящая Соён, потому что настоящая никогда бы такого не сказала. Настоящая Соён, та, живая, любила говорить, что Ёнджун обязательно вырастет замечательным человеком, говорила, что сделает всё ради этого, называла лисёнышем и целовала в висок. Соён никогда бы не пожелала Ёнджуну смерти. Но вся рациональность — ничто по сравнению с удушающим, безразмерным чувством вины, вытягивающим из Ёнджуна остатки сил и желания жить. Фальшивая Соён любит подходить спереди, трогать своими ледяными руками и обжигать уши морозным шепотом. Ты должен был сдохнуть там. Ты должен был сдохнуть. Ты заслужил. Предатель. Ублюдок. Заслужил. Иногда её взгляд такой пристальный, что слепит, не давая двигаться, не давая свободно дышать. Ёнджун всегда каменеет под её натиском, застывая как статуя, проваливаясь куда-то глубоко в своё сознание. Ты должен был. И ты сдохнешь. Да, — думает Ёнджун, глядя пустым взглядом в наполовину сгнившее лицо Соён напротив. — Обязательно. Было бы здорово, если бы я прямо сейчас Входная дверь громко хлопает, следом раздаётся виновато-раздражённое «Бля». Ёнджун растерянно моргает, приходя в себя. Возня в коридоре и громкие, быстрые шаги разносятся по дому. И, будто по щелчку пальцев, всё вокруг оживает. Фальшивая Соён кривится в отвращении, торопливо прячась под потолком, сверкает оттуда злобным взглядом мёртвых глаз. — Я принёс добычу! — разносится громкий голос Феликса ещё до того, как он сам врывается вихрем в кухню. Подлетает к столу, выворачивая карманы явно больших ему спортивных штанов. На его губах довольная улыбка, а на шее свежие укусы, глаза Феликса блестят ярко-ярко, пока руки быстро вытаскивают цветастые упаковки. Среди них мелькают шоколадные батончики и драже, Феликс тыкает пальцем в каждую, рассказывая: — Это с кокосом, а это с солёной карамелью. Вот эти с орешками, это с печеньем. Вот это самое вкусное! Сладкое пиздец сильно, но если запивать водой, то прям кайф! Хёнджину вот эта нравится. Хотя ему всё нравится, если там дохуя сахара. Атмосфера меняется слишком резко и Ёнджун, хоть уже и привыкший к поведению Феликса, не поспевает за ней, оставаясь заторможенным, тусклым. Или просто не может показать хоть какую-то реакцию, вместо этого хотя бы внимательно слушая о шоколадных батончиках, как о чём-то очень важном. Потому что это рассказывает Феликс, а Феликс важен. — Почему ты тут? — спрашивает, когда тот заканчивает перечислять. — Само вышло, — пожимает плечами Феликс. — Я подумал, что надо вернуться, а то ты точно сидишь тут и пялишься в одну точку. Поднимает взгляд на Ёнджуна, глядя точно в глаза, смотрит внимательно, вмиг становясь напряжённым, и нервно впивается зубами в свою губу. Ёнджун не спрашивает, как он смог сделать так, чтобы Хёнджин вдруг позволил уйти, не спрашивает зачем. Молчит, смотря в ответ своим опустевшим взглядом. Феликс, замечая это, хмурится. — Мы сейчас поедим сладкой ебанины, — говорит он вкрадчиво, — и потом что-нибудь поделаем. Вместе. Все выходные будем делать что-то вместе. Что-то кроме смотрения в одну точку. Хорошо? Забота, — читает по лицу Ёнджун и слабо кивает. Обёртка шуршит, пока Феликс разрывает её, прежде чем протянуть батончик. — Очень вкусно, — обещает, продолжая смотреть в глаза. — Совсем не горько. И видя этот полный беспокойства взгляд, Ёнджун впервые за всё то время, что его нашли там, под Соён, чувствует, как к глазам подступают жгучие слёзы. Всхлипывает несдержанно, рвано, сам пугаясь своей реакции. Быстро подавшись ближе, Феликс обнимает его, гладит мягко по спине, позволяя заливать горячими слезами ворот футболки. — Молодец, — шепчет ласково. Ёнджун дрожит, не может остановить поток слёз, что льются из глаз, капая на стол. Это так странно: плакать в объятиях кого-то, кто для тебя важен. Кому важен ты. Отчаянно хватается за Феликса, будто пытаясь удержаться над огромной расщелиной пустоты на тонкой проволоке, Ёнджун плачет и плачет. Плачет за себя, для себя. — Ты мне очень нужен, — ласково шепчет Феликс, крепко обнимая в ответ. — Очень-очень. Часы в гостиной сломались ещё год назад. Впервые за долгое время, Ёнджун хочет попробовать их починить.

.҉.҉.҉

На улице душно от жары. Стряхнув пепел с сигареты в урну, Ёнджун делает новую затяжку. Небо сегодня удивительно яркое, совсем без облаков наверное красиво. После восьмого в понедельник в курилке нет никого, не считая нескольких учеников и учителей, в школе нет никого тоже. Феликс сразу после окончания уроков унёсся к Хёнджину в раздевалку, и что они там будут делать представлять не хочется. О своём совершенно глупом решении Ёнджун Феликсу ещё не говорил, будто боясь спугнуть единственную промелькнувшую за все эти годы мысль. Такая слабая, что сложно почувствовать от неё хоть какую-то ощутимую отдачу, и кажется чем-то совсем чужим. До тёплого покалывания в животе трепетным. Важным. Пытаться склеить то, что раздроблено в мелкую пыль, ужасно тупое решение. Но обещание есть обещание, а попытка — это только попытка, верно? Окурок падает в урну, Ёнджун проверяет пришедшее сообщение от подчинённых Дэвида со свежей информацией по поставкам, затем ещё несколько с общей сводкой новостей, запоминает нужную, чтобы после передать Хёнджину, и удаляет все диалоги. А когда поднимает голову, пряча телефон обратно в карман, натыкается взглядом на стоящего напротив Бомгю. Если тот хочет, то может быть практически бесшумным. Они смотрят друг на друга молча несколько тяжёлых минут. — Отвези меня к репетитору, — говорит Бомгю и добавляет уже мягче: — Пожалуйста. За прошедшие выходные Ёнджун долго думал, анализировал, перебирал все доступные варианты. К несчастью, в сценарии, где он способен найти в себе силы попытаться исправить хоть что-то в свой жизни, Бомгю нет. — Прости, — произносит Ёнджун тихо. — Сегодня я занят. От такого тот вмиг меняется в лице, щетинится, нахмурившись, и тут же идёт в атаку. — Не занят, — чеканит. — Зачем врёшь? — У тебя есть личный водитель, — продолжает настаивать Ёнджун. Держит голос таким мягким и осторожным, каким только может, не имея ни малейшего желания сделать Бомгю больно. Он не заслужил, Бомгю просто ребёнок, выросший без любви, это не его вина. И мне жаль, что я не дал ему любви тоже. Очень жаль. Будто уловив произошедшие в Ёнджуне изменения, Бомгю в испуге распахивает глаза. Быстро возвращая себе маску самообладания, подходит ближе, не сводя тяжёлого взгляда. Пилит, наседает, давит, хоть у самого дрожат руки от навалившегося страха. Бомгю ненавидит, когда что-то идёт не так, как он задумал, ненавидит, когда люди ведут себя не так, как он хочет. И себя тоже ненавидит. Ёнджуну Бомгю жаль, но и ходить дальше по замкнутому кругу он не может. — Я не могу больше, — признаётся Ёнджун тихо, глядя в глаза напротив с немой мольбой. Не шантажирует тем, что расскажет Хёнджину о том, чем занимается Бомгю за его спиной, не пытается запугать подключением новостных СМИ. Просит. Просит с надеждой, что Бомгю сможет понять. Бомгю не понимает, смотрит вмиг помрачневшим взглядом, а затем замахивается и бьёт. От пощёчины кожа на щеке горит острой болью, Ёнджун не издаёт ни звука. Глаза Бомгю тёмные от пылающей злости и бурлящей обиды. — Не смей, — говорит тот холодно, давя на каждую из больных точек. — У тебя нет права отказываться. Всё, что происходит с тобой, происходит по твоей вине. Как я тебе всё это дал, так я всё могу и забрать. Хочешь этого? А куда тогда пойдёшь, а? — ядовитая улыбка расцветает на аккуратных губах. — Ты же только рубить людей умеешь. Абсолютно бесполезный и ненужный кусок говна. Кто ты без моей помощи? Каждое слово бьёт, сжимая внутри и подступая к горлу тошнотой. Ёнджун терпит, это не самое страшное, что он смог пережить. — Отвезёшь меня к репетитору, — с нажимом чеканит Бомгю. — Сейчас. И сжимает губы, когда Ёнджун отвечает: — Нет. — Повтори. Это последнее предупреждение, Ёнджун знает, видит по глазам. И всё равно говорит то, что Бомгю не хочет слышать: — Нет. Вторая пощёчина куда ощутимее, кожу жжёт как от ожога, в ушах звенит. — Больно? — скалится Бомгю, опасно щурясь. — Я могу больнее, знаешь? Знаю, — думает Ёнджун. Всё же Хёнджин и Бомгю похожи, оба беспощадные, когда дело касается задетой гордости. Резко развернувшись, Бомгю стремительно уходит, Ёнджун не успевает сказать ни слова. Блять. Догнать не пытается, такое было уже не раз. Ему просто нужно остыть, — думает Ёнджун, устало глядя на быстро удаляющуюся фигуру. — Потом мы поговорим снова. Я буду повторять снова и снова. И однажды он поймёт. Зря. Всё же Хёнджин и Бомгю похожи. Оба безжалостные.