help yourself

Родители всегда дома и в то же время их никогда дома нет. В столовой стоит тишина, разбавляемая только звяканьем столовых приборов о посуду. Бомгю держит спину ровной, аккуратно отрезая ломтик стейка. Мраморная говядина слабой прожарки — любимое блюдо матери. Гусиная фуа-гра из цельной печени — любимое блюдо отца. Откинувшись на спинку стула, мать подхватывает между пальцами бокал с Каберне Совиньон — сигнал, что сейчас начнётся диалог. Отец откладывает столовые приборы, повторяя за матерью, делает большой глоток. И Бомгю тоже послушно прекращает есть, хоть и успел проглотить всего ничего, так и не наевшись. — Какие оценки за окончание учебного года? — спрашивает мать, устремляя скучающий взгляд на сидящего напротив за широким столом сына. — По всем предметам A с плюсом, — отвечает Бомгю, глядя ей в глаза. И добавляет, нервно сглотнув: — Кроме физики. По ней A. Лицо матери мрачнеет мгновенно, искажаясь недовольством вперемешку с отвращением. — Просто A? — переспрашивает, кривя губы. — Почему не A с плюсом? Оправдания матери не нужны, Бомгю знает, какой ответ она хочет услышать, и говорит его: — Потому что я тупой. — Хорошо, что ты это понимаешь, — сухо бросает та. Осушает бокал одним глотком и выставляет руку чуть в сторону, позволяя быстро подошедшему прислуге вновь его наполнить. Всё, больше диалог матери не интересен, она берёт свой айпад и уходит в работу, быстро печатая что-то на сенсорном экране. Значит теперь очередь отца говорить. — Как там Самюэль? — тут же, будто только этого и ждал, спрашивает тот, растягивая губы в искренней улыбке. — Видел прибыль за весну. Мелкий негодник! Всегда всё делает на высоте! Ха-ха-ха! Работа Бомгю в учёт никогда не берётся, даже если он делает больше и лучше («Если часто хвалить, то пропадёт мотивация самосовершенствоваться. Мы заботимся о тебе, дорогой»). Самюэля родители Бомгю в отличие от собственного сына просто обожают. Может дело в отсутствии завышенных ожиданий, а может в том, что самому Хёнджину на их признание абсолютно насрать. Жизненная политика и цели взаимодействия с социумом Хёнджина кардинально отличаются от политики и целей Бомгю. Поэтому в полной мере Хёнджина он никогда не понимал, считая его методы варварскими, а его самого слишком незащищённым внутри. В то же время Бомгю Хёнджина признаёт как равного, ставя наравне с собой, а не где-то внизу. Сложно поверить, но они похожи. В Хёнджине Бомгю видит ту уродливую часть себя, которую всегда старательно прятал, боясь показать окружающим и получить за это волну неприятия. Эту же часть Хёнджин показывает не стесняясь, во всей красе. Бомгю так не может. Бомгю так нельзя. Зато он с удовольствием смотрит как может и умеет Хёнджин, насыщаясь его яркими, открытыми как на ладони эмоциями. Вести себя так, Бомгю не может: не позволяет имидж и репутация. Его отношения с людьми всегда были и остаются поверхностными, недостаточно глубокими. Почувствовать что-то сильное, эмоционально яркое выходит очень и очень редко. И, будто боясь сделать что-то не так даже в одиночестве, Бомгю всегда плачет наполовину, всегда смеётся наполовину и живёт тоже наполовину. Без Хёнджина было бы совсем худо. Ужин заканчивается, когда мать встаёт из-за стола, небрежно бросив так и не использованную бордовую салфетку на стол. Бордовый — её любимый цвет сразу после белого и бежевого («Это даёт акцент, милый»). Стоит матери встать и отец подрывается вслед за ней, строя такое лицо, будто сделал это по собственному усмотрению. Ложь. В этом доме ничего не делается по собственному усмотрению. Иногда здесь бывает тяжело даже дышать, и Бомгю чудится, что это мать умеет магическим образом перекрывать кислород. Вслед за отцом встаёт и Бомгю, аккуратно переложив сложенную салфетку с колен на стол рядом со своей тарелкой. Следит с вежливой улыбкой, как мать подзывает его пальцем, и послушно подходит ближе, останавливаясь на уважительном расстоянии в полметра. Протянув руку, та фальшивой лаской касается щеки, проводит так поверхностно, как обычно смахивают соринку с лица. — Я бы хотела ударить тебя, — говорит с напускной нежностью. — Но могу ли я портить то, во что вложила так много средств? Бомгю знает, какой ответ нужно дать. — Я исправлюсь, — говорит он тихо. — Уж постарайся. «Или окажешься в своей комнате до конца лета», — читает Бомгю в пустых, полных зимней стужи глазах. Быть запертым в доме равно не выходить на улицу вообще, не видеть никого другого, кроме репетиторов и не делать ничего другого, кроме как повторять школьный материал. Бомгю и так вызубрил его наизусть, но мама всегда знает, как ему будет лучше («Повторение никогда не бывает лишним, милый»). Рука исчезает с лица, оставляя после себя неприятный холод внутри. Всё, чего касается мать, превращается в лёд, застывая во времени и жизнь Бомгю тоже. — В воскресенье к нам на ужин приедет сенатор из Техаса, — сообщает мать. — Будь вежливым. Бомгю кивает. Ослушаться он права не имеет, потому что… …У Бомгю всегда было всё, о чём только можно пожелать. Огромная сумма на карманные расходы, большой красивый дом с просторной личной спальней, лучшие врачи, брендовая одежда, домашние повара, личная прислуга и водитель, репетиторы из Оксфорда — у Бомгю всегда было всё. Он был на верхушке с самого рождения. Выше других, лучше других, важнее и перспективнее. Мир — это большой рынок, где ты покупаешь и продаёшь всё, что пожелаешь. В том числе чувства. Люди — это клубок из связей и ресурсов, каждый выполняет разную функцию и ты тоже, Бомгю, выполняешь функцию. Любовь не даётся просто так, она требует усилий и ресурсов. Хочешь любви? Заслужи или купи. Не получил любви? Недостаточно старался или мало заплатил. Так учила мама. — Я не люблю тебя, — сказала она, когда Бомгю было три. Бокал с красным Каберне Совиньон блестел в её руке, отражая свет хрустальной люстры под потолком. Бомгю знал стоимость каждого предмета в доме («Это хорошо для тренировки памяти, дорогой»). Голос матери всегда был холодный, отстранённый, взгляд выражал скуку. — Я не люблю тебя, — сказала мать, элегантно положив ногу на ногу и глядя на Бомгю сверху вниз с высоты барного стула. — Потому что ты не заслужил. Маленький Бомгю кивнул, запоминая. — А знаешь, почему ты любишь меня? — спросила мать, заглядывая ему в глаза своей ледяной пустотой. Маленький Бомгю покачал головой. Снисходительно улыбнувшись, мать прошлась ладонью по его макушке, без нежности, поправив и так идеальную причёску. — Ты любишь меня, — сказала она, — потому что я вложила в тебя много сил и средств. Будь благодарен. Всё в этом мире продаётся и покупается. И ты в том числе. Так учила мама. Миссис Вероника Чхве — представительница штата Колорадо палаты представителей Конгресса США, демократическая партия. Мистер Виктор Чхве — представитель штата Колорадо палаты представителей Конгресса США, демократическая партия. Бомгю знал биографию, достижения и заслуги родителей наизусть с тех пор, как ему исполнилось три. Каждый диплом, каждая награда и каждое вложение в развитие штата. Знал лучше, чем католическую молитву, которой учили в воскресной школе каждые выходные. В первый раз отец стал губернатором штата, покинув пост представителя Конгресса США, когда Бомгю было восемь. Больше всех сияла мать, собственноручно сделавшая всё, чтобы его туда просунуть. — Эти ублюдки никогда не избирают женщин, — морщилась она, выпивая уже шестой бокал вина подряд. — И что же? Думали я не смогу переиграть? Тупые дегенераты! Отец, подливая ей вино, активно кивал поддакивая. Будучи игрушкой матери, такой же как и сам Бомгю, отец никогда с ней не спорил, ни в чём. Спустя полгода, солнечным весенним днём, Бомгю отправился с семьёй на похороны. На улице было жарко, стоя у закрытого гроба, Бомгю то и дело поправлял ворот своей белоснежной, идеально выглаженной рубашки. Духота мешала свободно дышать, лоб был мокрым от пота. Бомгю раздражала необходимость слушать длинную нудную церемонию, полную людей в парадной военной форме. Было скучно, ноги начали болеть уже спустя полчаса. Поэтому, когда церемония закончилась и гроб под печальную музыку отправился под землю, Бомгю облегчённо выдохнул. Страшно хотелось домой, принять душ и сменить одежду. Но как назло мать потащила его к стоящему у трибуны мужчине. Завидев отца Бомгю, мужчина, одетый в костюм с погонами, выпрямился по стойке смирно, отдавая честь. — Губернатор, — произнёс он низким, тяжёлым как сталь голосом. — Благодарю вас за то, что почтили меня своим присутствием. — Не надо так формально, Эдриан, — ответил отец, протягивая руку для приветствия. Кивнув, мужчина пожал её и перевёл взгляд на мать Бомгю, стоящую рядом: — Миссис Чхве. Приятно видеть вас. Нацепив скорбное лицо, мать с сочувствующим видом покачала головой. — Мне очень жаль, — сказала она и добавила вкрадчиво: — Как ваш сын? Слышала он был тем, кто… Намеренно замолчала, не заканчивая фразу. Ах, да, — дошло до Бомгю, пока он изучал мужчину перед собой внимательным взглядом. — Жена генерал-майора Национальной гвардии Колорадо покончила с собой на прошлой неделе. Об этом говорили в новостях. Значит это он? Эту женщину, всегда улыбающуюся и крайне кроткую, Бомгю видел несколько раз на общественных мероприятиях, что посещал с матерью. Миссис Хван была красивой и плохо говорила по-английски. От неё сквозило той аурой, которую Бомгю всегда боялся как огня: аурой чистой искренности и доброты. Такие люди долго не живут и её кончина тому подтверждение. Сочувствия Бомгю не испытывал, просто не умел, никогда не мог. Другие люди не вызывали эмпатии, чужие проблемы и переживания не вызывали ничего, кроме скуки и раздражения. — Дерьмо случается, — небрежно ответил генерал-майор. — Уж простите за мой лексикон. Отец фальшиво рассмеялся, по-свойски похлопав того по плечу: — Отлично сказано! Слушай, Эдриан, я понимаю, сейчас не самый лучший момент, но то, что мы обсуждали в понедельник… Уводя мужчину к своей машине, отец тихо переговаривался с ним, продолжая держать ладонь на плече. Рядом с массивной тушей военного он смотрелся совсем жалко. Бомгю хотел домой, тело и так вспотело под плотной рубашкой, но мать повернула его к себе, заглядывая в глаза. — Самюэль на дворе за часовней, — сказала. — Иди поздоровайся. Будь вежливым. Что подразумевают её слова Бомгю понял сразу. Кивнул и послушно пошёл к заднему двору. Если нужно подружиться — Бомгю подружится. Если нужно утешить — утешит. Его учили как делать это правильно. И наконец можно будет поехать домой. Правда вся уверенность ощутимо поубавилась, когда он увидел этого самого Самюэля. Если бы взгляд мог убивать, Бомгю точно был бы уже мёртв. Никогда за всю свою короткую жизнь он не видел никого настолько отталкивающего. Сидящий на скамейке у забора мальчик на вид был не сильно старше самого Бомгю. Его тёмные волосы были коротко стрижены, а цепкий взгляд тёмных глаз тут же впился в подошедшего, следя за каждым движением не отрываясь. Так хищники следят за своей добычей. Он даже не моргал, смотрел будто ожидая нападения, хотя вся поза и говорила о расслабленности и даже какой-то ленивости. От этого взгляда Бомгю было неприятно. Самюэль не выглядел грустным, он выглядел агрессивным, когда даже причин для этого не было. В конце концов Бомгю пришёл, чтобы поддержать, бросать такие взгляды как минимум невежливо. Этот мальчик пугал до холодных мурашек на разгорячённой коже, но ослушаться мать Бомгю не мог, не имел никакого права. А потому медленно и осторожно пошёл вперёд, игнорируя внутренний голос, кричащий на полной громкости бежать и как можно дальше. У Бомгю изначально не было выбора. — Привет, — произнёс он подойдя ближе и остановившись в полутора метрах напротив. — Меня зовут Чхве Бомгю. Сделав как можно более скорбное лицо, копируя мимику матери, Бомгю продолжил: — Мне очень жаль, что твоя мама… Замолчал, учтиво не заканчивая предложение. И получил в ответ напряжённый взгляд исподлобья. Ещё никогда и ни у кого Бомгю не видел такого взгляда. Выражение лица Самюэля не поменялось ни на йоту, когда он закончил предложение сам: — Сдохла. Это не та реакция, что ждал Бомгю, а потому он растерянно заморгал, сбитый с толку. Обычно люди плачут или застывают, впадая в уныние от скорби. Самюэль скорбящим не выглядел вообще. Склонив голову набок, он продолжал смотреть на Бомгю так, будто решая стоит ли напасть первым. Бомгю чувствовал себя загнанным в угол, хотя фактически имел все пути к отступлению. Вот только убегать права у него не было. Мать сказала надо, значит надо. Что ж, люди по-разному реагируют на утрату. Бомгю попробовал снова: — Мне правда жаль, что тебе пришлось пережить такое и… — Чё те надо? — грубо перебил Самюэль. Ошарашенно проглотив так и не высказанные слова, Бомгю застыл. До этого никто не разговаривал с ним настолько грубо, к тому же без веских на то причин! Раньше такого не было, Бомгю всегда оставлял приятное впечатление и мог расположить к себе всех, начиная с детей и заканчивая престарелыми представителями демократической партии, что изредка заходили выпить по стакану виски с отцом. А тут, какой-то бесполезный, совершенно ничего из себя не представляющий пацан смеет так себя вести с таким, как Бомгю?! Горячая злоба затопила сердце, хотелось показать, кто здесь главный, кто важен и кого нужно слушаться. Но Бомгю сдержался, плотно закрыв рот, чтобы ни одно колкое слово не вылетело из него. Будто заметив промелькнувшую на его лице на какую-то миллисекунду злость вперемешку со страхом от нетипичности ситуации, Самюэль скривил губы в оскале. Улыбкой такое назвать было сложно, да и не похоже, что это несло в себе хоть что-то от дружелюбия. Не отводя взгляда, Самюэль медленно поднялся с места, тёмные глаза блеснули чем-то ярким и опасным. — Боишься меня? — хмыкнул он, когда Бомгю сделал осторожный шаг назад. Конечно, боюсь, ты выглядишь как псих! — Не хочу нарушать твоё личное пространство, — вежливо улыбнулся. Остановившись, Самюэль нахмурился, оскал мгновенно исчез с его губ. — Чё? — переспросил, похоже не понимая, о чём речь. Он тупой, — понял Бомгю, вмиг возвращая себе прежнюю уверенность. — Как дикое животное. — Личное пространство, — повторил с напускной учтивостью. — Я не хочу подходить к тебе слишком близко, чтобы ты не чувствовал себя некомфортно. Конечно, это была ложь. Бомгю в принципе врал так часто и так много, что в какой-то момент сам начал путаться, что из всего этого является реальностью. Однако ложь всегда работала, потому что врал Бомгю на отлично. Единственная проблема была… Лицо Самюэля помрачнело, взгляд стал тяжёлым как сталь, всё его тело напряглось, а сам он медленно пошёл вперёд, заставляя сердце ухнуть в пятки. Про человека перед собой Бомгю знал мало, даже учитывая, что они учились в одной младшей школе, Самюэль был на класс старше, поэтому видеться чаще, чем в школьном коридоре или столовой, возможности не было. Тем не менее даже не будучи знакомым с Самюэлем лично, знал Бомгю достаточно, чтобы чувствовать дискомфорт при одном его виде. В школе Самюэля боялись, обходили стороной и всеми силами старались лишний раз не смотреть в глаза. Причина была весомая: мало того, что Самюэль отталкивал своим видом, он также имел серьёзные проблемы с агрессией. Вспышки злости у Самюэля могли случиться с ничего. Лишний взгляд или случайное соприкосновение — ему не нужен был реальный повод, он видел его во всём. И бил всегда так, будто в живых оставлять не планировал. На драки то, что он делал, походило плохо, более подходящим было слово «избиение». Единственная причина, почему его так и не исключили за такие выходки, это его отец, генерал-майор Национальной гвардии штата. И мать хочет, чтоб я поладил вот с этим?! — Думаешь я тупой, — констатирует Самюэль, вглядываясь в глаза Бомгю. — Тогда чего боишься? Догадливый какой… — Не боюсь, — мягко улыбнулся тот, переходя на успокаивающий тон. — И не считаю тупым. Специально заставил себя замереть на месте, не двигаясь, даже когда сердце выпрыгивало из груди, а ноги тряслись от возможности получить кулаком по лицу я его за такое засужу так, что будет жить на помойке со своим папашей! Самюэль остановился так близко, что его горячее как вулкан дыхание обожгло лицо. В нос ударил резкий запах железа и чего-то похожего на медицинский спирт. Совсем не свойственные для ребёнка запахи. Да и не походил Самюэль на ребёнка, скорее на малолетнего преступника. — Я вижу твой страх, Чхве Бомгю, — произнёс он негромко, давя взглядом. — Ты обоссаться готов, так боишься. Это жалко. Жалкий кусок говна. Его слова ударили по голове, заставляя распахнуть глаза и открыть от шока рот. Да как он посмел?! Как он посмел?! Как посмел?! Не в состоянии скрывать лезущую наружу злость, лицо Бомгю исказилось, выдавая истинные эмоции. Так нельзя, мать говорила не показать себя никогда и ни в коем случае, но Бомгю просто не мог сдержаться. Это было впервые, когда кто-то ничтожный, намного ниже по статусу и интеллекту, смотрел на Бомгю свысока так, будто ничтожный и тупой здесь он сам. В чёрных как бездна глазах Самюэля вновь мелькнуло что-то яркое, губы искривились в довольном оскале, обнажая зубы с ненормально крупными для человека верхними клыками. Он будто питался ответной агрессией, наслаждался ей, распаляя сильнее. — Какие мы опасные, — хмыкнул Самюэль. — Думаешь твои злобные взгляды имеют хоть какую-то силу? Бесполезная херня с таким-то хилым телом. — Я не хочу драться с тобой, — прочеканил Бомгю, глядя в ответ не моргая, показывая свою напускную смелость. И получил в ответ издевательский смешок. Сама мысль о возможной драке была глупой хотя бы потому, что Самюэль был крупнее и выше, а ещё умел бить, в отличие от Бомгю. Всё и так шло не как нужно, изначальный план провалился, но сдаться и пустить всё на самотёк Бомгю не мог. Приказы матери должны выполняться всегда. — Я хочу подружиться, — произнёс Бомгю, изучая реакцию на чужом лице. Самюэль молчал, также изучая в ответ, и кажется не оценил альтруистичный порыв вообще. — Пиздун, — припечатал вердикт. — Нихуя ты не хочешь. И, обойдя Бомгю, вышел из двора часовни, ни разу не оглянувшись. Блять, нужно учиться врать лучше! Первое знакомство прошло просто хуже некуда. В следующий раз Бомгю пришлось заметить Самюэля спустя три года, когда они оба уже перешли в среднюю школу, сменив учебное здание. Столовая была забита детьми и Бомгю всегда чувствовал себя великолепно, купаясь во внимании окруживших его людей. Заводить друзей легко, если ты знаешь, что говорить и как себя подавать. — А у Хвана родители опять в школу не пришли на собрание, — переходя на драматичный шёпот сообщила Нэнси, дочь владельца местной пекарни, страшно округлив глаза. — О! Я по телевизору видел когда-то! — подхватил Стью, сын преподавательницы английского. — Его мама повесилась! А папа всегда уезжает! Поэтому он один! Достаточно громко, чтобы сидящий в самом углу столовой Самюэль услышал. — Нельзя так говорить, — мягко улыбнулся Бомгю, неодобрительно глядя на Стью. Тот вмиг покраснел от стыда, потупив взгляд. — Прости, я не хотел… Подняв голову, Бомгю бросил на Самюэля быстрый взгляд. Тот был всегда один, отпугивая людей своим злобным, хмурым видом. Хвана сторонились, боялись и совсем не горели желанием дружить. В этом не было ничего странного, учитывая его поведение и реакцию на окружающих. Из всего времени, что они учились вместе в младшей школе, Бомгю не обращал на Хвана внимания, не видя причин связываться с таким, как он. Теперь же… Самюэль ел скудную порцию, состоящую из отварной курицы и риса, так жадно, будто не видел еды как минимум целый день. Это выглядело отвратительно, никаких манер. Бомгю сдержал тяжелый вздох. Теперь же мать сказала, что подружиться придётся, потому что мистер Хван крайне важен «и сделай всё возможное, Бомгю». Всё возможное было сделано ещё после похорон. С Самюэлем подружиться было невозможно как минимум потому, что дружить тот не хотел. Конечно Бомгю мог расположить к себе любого, просто Самюэль был не любой. Совершенно отличаясь от нормальных людей, на нём не работали обычные способы, а других в ассортименте у Бомгю ещё не было. Нужно было разработать план по сближению. И как минимум создать перед этим плодотворную почву в школе, чтобы при установлении дружбы с таким как Самюэль, Бомгю не потерял уважение среди остальных учеников. Много лишней работы... Совмещённые уроки по физкультуре ближе к лету всегда проходили на свежем воздухе. Закрытые нормативы позволяли играть с другими детьми, вместо того, чтобы делать задания по программе. Бомгю просто ненавидел это время по многим причинам. Пролетев мило кольца и ударившись об стену спортивного склада, баскетбольный мяч упал на землю. Только что заполненная весёлыми голосами школьная спортплощадка резко затихла. Бомгю повернул голову, пытаясь понять в чём дело, и заметил знакомую фигуру, одиноко стоящую у стены. Всё же Самюэль умел быть незаметным, когда этого хотел. В игры Хвана никто никогда не звал, боясь даже лишний раз глянуть, чтобы не нарваться на очередную вспышку агрессии. Поэтому на таких уроках Самюэль был в стороне. Обычно он шлялся где-то или бегал круги по стадиону все выделенные сорок пять минут подряд. Такой выносливости можно было только позавидовать. Опустив голову, Хван разглядывал прикатившийся к его ноге мяч как что-то инородное. Бомгю успел проследить, как рука Самюэля дёрнулась в порыве поднять мяч и тут же опустилась обратно. Подняв взгляд на испуганных детей, Хван поморщился, его лицо исказило что-то похожее на раздражение, и торопливо ушёл в сторону здания школы, так и не коснувшись мяча. Стоило ему уйти и спортплощадка как по щелчку пальцев вновь ожила, наполнившись звуками голосов. Будто Самюэль был лишней деталью в социальной структуре, не вписываясь в неё. И, видимо, сам это понимал. Но всё же, — устало подумал Бомгю, сообщая одноклассникам, что ему нужно отойти, — мать сказала подружиться. Испуг других детей был понятен. Бомгю узнал про Самюэля все, что только мог, и ничего хорошего в этом психе явно не было. Частые драки, ссоры с учителями, порча имущества школы — вот только малая часть того, что творил Самюэль. Таких людей, нарушающих установленные правила и не вписывающихся в социальные нормы, Бомгю не любил. Не можешь научиться — подстройся под систему. В этом нет ничего сложного, социальные взаимоотношения всегда строятся по одинаковым шаблонам. Все, кроме отношений с Самюэлем. Зайдя за угол здания школы, огороженного забором, Бомгю, дёрнувшись от страха, отскочил в сторону. Явно заметивший, что за ним идут следом, Самюэль стоял прямо за углом, сверля преследующего тяжёлым взглядом. Челюсть была напряжённо сжата, как и кулаки. Сам Бомгю видел всего раз, как Хван шёл по школьному коридору с измазанным кровью лицом и разбитыми костяшками под крики директора в его кабинет. Лицо Самюэля не выражало ни капли вины или сожаления. Кто-то из толпы сказал: «Снова…», другой подхватил: «Надеюсь тот, кого он бил, живой. Этот Хван бешеный!». Но не будет ведь он меня и бить, в самом деле! Я всё же сын губернатора! В противовес этим мыслям, поза Самюэля говорила об обратном, и Бомгю почувствовал яркую волну страха, прокатившуюся по телу от головы до пят. Торопливо став на уважительном к собеседнику расстоянии в полтора метра, не руководствуясь правилами этикета, а потому что находиться близко к Самюэлю было жутко и противно, Бомгю дружелюбно улыбнулся. Любого вида улыбки на Самюэля не работали тоже, он выглядел невпечатлённым, продолжая пялиться с этим своим жутким взглядом. — Чё те опять надо? — нахмурившись выплюнул Самюэль. — Ты не умеешь играть в баскетбол? — попытался перевести разговор в более доброжелательное русло Бомгю. — Я могу научить, это не сложно. Предложение помощи — отличный способ заручиться расположением человека. Но Самюэль, похоже, человеком не был. — Скройся, — прошипел он, опасно сощурив глаза. Предупреждение. Бомгю нервно сглотнул, но улыбку с губ не убрал. — Ты мог бы поиграть с нами, — предложил. — Меня никто не приглашал, — раздражённо поморщился Самюэль, явно бесясь от этого разговора всё сильнее. — Значит тебе стоит научиться правильно себя вести, если хочешь завести друзей, — решил дать совет Бомгю. — Ты выглядишь жутко, это отпугивает людей. — Пусть боятся, — прочеканил Хван, окидывая его мрачным взглядом. Ну и как с ним говорить? Бескультурное животное. — Социальные взаимодействия так не работают, — сообщил Бомгю, пытаясь звучать без ответной агрессии, а так, как обычно звучит мать, объясняя очевидную вещь. — Человек — это социальное существо и без социума ты не выживешь. Против социума тем более. — Отъебись, — закатил глаза Самюэль. — Ты меня заебал. Ах ты говна кусок! Злость поднялась вверх, ударив в голову. Рядом с таким, как Самюэль, держать лицо не получалось, он пробивал его своим неуважением и тупым упрямством. — Хочешь подраться? — копируя учтивый тон Бомгю предложил Самюэль. Внутри обожгло яростью, Бомгю сжал губы, дрожа от гнева. Неблагодарный, тупой, бескультурный, отвратительный... Наклонившись ближе к его лицу, Самюэль криво оскалился, обнажив зубы. — Как страшно, — произнёс насмешливо. — Зайка пытается пугать. И резко изменился в лице, грубо схватив Бомгю за волосы на затылке и потянув голову назад. От неожиданной острой боли Бомгю вскрикнул, от страха во рту вмиг стало сухо и горько, к глазам подкатили позорные слёзы. Горячее дыхание Самюэля обожгло ухо, когда тот прорычал: — Я жру зайцев! Хватка на волосах исчезла и Бомгю почти потерял равновесие от резкого толчка, когда Самюэль прошёл мимо, ощутимо задев плечом. Это был первый раз, когда кто-то посмел тронуть его, Чхве Бомгю. В груди пылало, сердце бухало в ушах. Самюэля хотелось поставить на колени и заставить молить о прощении. — Нет, — сухо ответила мать, не отвлекаясь от своего компьютера. — Я сказала подружиться, а не испортить отношения окончательно. Бомгю растерянно замер, стоя перед её рабочим столом. — Но он сам набросился на меня без причины! — повторил. — Он должен принести извинения! Мать тяжело вздохнула — плохой знак. Тут же опустив взгляд в пол, Бомгю торопливо произнёс: — Прошу прощения, что отвлёк тебя от работы. Спорить с матерью нельзя, если не хочешь опять оказаться запертым в своей комнате. Главное правило: мать всегда права. И это нельзя забывать ни в коем случае. Нервно сглотнув, Бомгю торопливо попрощался, покинув кабинет и тихо закрыв за собой дверь. Блять. Строить, хоть и фальшивую, но всё же дружбу с Самюэлем не хотелось. Да и прогресса в обычном способе Бомгю не видел, а потому решил попробовать другой. В очередной школьный день, придя в гудящую детскими голосами столовую, Бомгю сел рядом с Самюэлем, заставив всех шокировано разинуть рты. Новый план был куда рисковее, чем обычно. Конечно, у Бомгю был припрятан и запасной план побега, который помог бы обелить себе репутацию при провале. Однако провал был запрещён. За самым дальним столиком, который всегда пустовал и который всегда выбирал Самюэль, была видна вся столовая. Хван, следя мрачным взглядом за присевшим напротив Бомгю, отвратительно неаккуратно ел сэндвич, поставив локти на стол и разбросав по подносу куски хлеба и салата. Мерзкое зрелище. Подняв на него взгляд, Бомгю улыбнулся приторно сладко. И, прежде чем злость затопила глаза Самюэля полностью, произнёс: — Ты меня заебал. Из того, что успел понять Бомгю, Самюэль был прямолинейный до тупости и, как и все тупые люди, ждал такого же отношения от других. Что ж, Бомгю готов был это ему дать. В глазах Самюэля мелькнуло и заискрилось, Бомгю не мог разобрать, что это за эмоция, но судя по довольному оскалу, появившемуся на лице Хвана, предположительно обозначил её как веселье. Сказанные, ещё и так тихо, слова, донестись дальше стола, за которым они сидели, не могли. Бомгю рассчитал это, когда решил подсесть именно здесь, в столовой. Плюс, судя по наблюдениям, Самюэль хоть и ел как свинья, но пока не съедал всё до последней крошки, из столовой не уходил. И сейчас не свалит, всё выслушать должен, хочет или нет. Не прекращая выражать лицом крайнюю степень дружелюбия, Бомгю продолжил, видя как растёт интерес в глазах напротив: — Ты меня бесишь. И срать я на тебя хотел. Но твой отец тесно работает с моим отцом, так что начать общаться нам придётся. Мне плевать, как ты будешь называть эти отношения, Хван, но они могут быть выгодными нам обоим. — И как же они могут быть выгодны мне? — хмыкнул тот. И жадно вгрызся в свой сэндвич, с громким чавканьем откусывая большую часть. Противно до тошноты. — Как минимум улучшат твою репутацию в школе, — ответил Бомгю, чувствуя как болят щёки от фальшивой улыбки. — И прежде чем ты скажешь, что тебе насрать на свою репутацию, скажу, что это пока. Сначала ты работаешь на репутацию, а потом она на тебя. Только прожевав и проглотив кусок, Самюэль соизволил ответить: — Не интересно. Ну что за упрямый идиот! — А что интересно? — не сдавался Бомгю. — Я дам тебе это. — Сникерс. Это звучало так нелепо, что Бомгю не смог сдержать смешок, посчитав слова Самюэля шуткой. Но тот выглядел абсолютно серьёзным. — Ты издеваешься? — растерянно спросил Бомгю. — Ты сказал, что дашь, — откинувшись на спинку стула напомнил Самюэль. — И ты хочешь сникерс? Кивок. Точно издевается. — Возьми карманные деньги и купи, — прочеканил Бомгю, начиная раздражаться от такого несерьёзного отношения к себе. Самюэль ответил совершенно неожиданное: — У меня нет карманных денег. Улыбка на лице Бомгю сменилась милым выражением с оттенком доброжелательности и дружелюбия, пока сам Бомгю сдерживал растущую злость. Парень перед ним точно издевался, такой бред можно было придумать только, чтобы вывести из себя, не иначе. — Твой отец генерал-майор, — сухо сказал Бомгю, указав тем самым на явные несостыковки. — Ты оплачиваешь себе еду в столовой. Конечно у тебя есть деньги. — Как его работа относится ко мне? — приподнял бровь Самюэль, продолжая оставаться невозмутимо спокойным в поддержании своей тупой шутки. — И всю еду в столовой до конца средней школы оплатила мама. Я просто беру то, что мне выдают. — Брехня! Что ты тогда дома ешь? Ничего? — не сдержавшись нахмурился Бомгю, на секунду испортив идеально выстроенное выражение лица. Весь этот разговор раздражал своей глупостью. — Ничего, — подтвердил Самюэль, склонив голову набок. — И? Не выглядело, будто отсутствие доступной двадцать четыре на семь еды напрягало его хоть как-то, он вообще выглядел, будто ему насрать. А потому поверить в подобное не выходило. Да и звучало это как откровенный бред. — Врёшь, — припечатал Бомгю. — Так жить невозможно. Лицо Самюэля приняло удивлённый вид, он посмотрел на Бомгю как на идиота: — Ну я ведь живу. И всё никак не начинал смеяться, раскрывая, что всё это лишь идиотский розыгрыш. Молчание между ними затянулось и Самюэль, потеряв интерес к разговору, двинулся с места, собираясь уйти. Нет! Бомгю торопливо схватил его за запястье, о чём тут же пожалел, когда Самюэль, резко изменившись в лице, грубо сжал его предплечье, заставляя отпустить. От резкой боли Бомгю, совсем к ней не привыкший, вскрикнул, привлекая к себе внимание учеников. Нет, так было нельзя, это бы и так испортило репутацию Самюэля, а вместе с тем и репутацию самого Бомгю, решившего с ним связаться. Торопливо натянув на губы улыбку, Бомгю расхохотался, выставляя происходящее как дружескую игру. При этом, не теряя маску веселья, сказал на уровне шипящего от злобы шёпота, следя как лицо Самюэля с каждой секундой мрачнеет всё сильнее: — Куплю я тебе этот чёртов сникерс! Хван заинтересованно дёрнул бровями вверх и резко разжал хватку. Плевать, какая там ненормальная у него жизнь, Бомгю не было дела до чужих проблем, своих хватало. Сложно поверить, что Самэюль настолько дебил, чтобы из всего предпочёл выбрать какой-то шоколадный батончик, но Бомгю и на это тоже было плевать. Главное, чтобы тот поскорее уже согласился общаться, пока мать окончательно не вышла из себя от неспособности Бомгю выполнить то, что она сказала выполнить ещё месяц, блять, назад! Смотреть, как Самюэль ест сникерс, казалось ещё более отвратительным, чем смотреть, как он ест обычную еду. За один чёртов укус весь батончик исчез в чужом рту, и выражение лица Самюэля приобрело растерянно-радостный вид. — Пиздец как вкусно, — сказал он так удивлённо, будто это было какое-то открытие. В маленьком переулке, между зданием школы и складом, было тесно и тихо. Расположившись около одной стены, Бомгю следил за Самюэлем, стоявшем у другой, скрестив руки на груди и нахмурившись. Притворяться милым с таким, как Хван, не было желания, тем более когда они были тут одни и никто не мог увидеть, какие лица, полные отвращения умел показывать Бомгю, не скрывая своих истинных чувств. Облизнув испачканные губы, Самюэль поднял взгляд и заявил: — Купи ещё. — А не зажирно будет? — насупился Бомгю. Естественно, количество карманных денег позволяло ему купить хоть ящики шоколадных батончиков, но покупать их Самюэлю не хотелось принципиально. Да и находиться с ним наедине всё ещё пугало. Бомгю то и дело напряжённо сжимал свои предплечья, следя за каждым движением Хвана. Самюэль походил на дикого бешеного зверя, было непонятно до конца, что у него на уме и есть ли этот ум в принципе. А таких Бомгю не любил, такие аутсайдеры для него числились где-то внизу пищевой цепи. Потому что даже будучи сильнее всех, одному не выжить. Бомгю знал это с самого маленького возраста, понимал и подстраивался, учась интерпретировать и копировать чужие эмоции, подбирая соответствующие реакции на разные действия и слова. Самюэль же был тем, кто напрочь социум игнорировал, отторгал и не пытался даже в него влиться, хотя бы под маскировкой адекватности. Глупо, очень глупо. — Купи ещё, — настойчиво повторил Самюэль, смотря в глаза своим давящим взглядом. — Ты серьёзно? — хмыкнул Бомгю, пытаясь собрать по крупицам напускную уверенность в себе. — Будешь общаться со мной за шоколадные батончики? А дальше что? За Лаки Чармс? Склонив голову набок, Самюэль заинтересованно спросил: — Что это? Судя по тупому выражению лица и простоте мышления, вопрос был искренним. — Хлопья, — сказал Бомгю, а чуть помолчав уточнил: — Ты что, не знаешь? Их рекламу по телику постоянно крутят. — У меня нет телика. Ситуация становилась всё более абсурдной, а потому начинала вызывать интерес: насколько всё плохо? — Ты не ел хлопья? Кивок. — Никогда? Кивок. — Ладно, а что ты ел? — Школьные обеды, — Самюэль нахмурился и вернулся к интересующей его теме, повторив уже в третий раз: — Купи ещё. — Сникерс раньше ел? — продолжил копать Бомгю. — Нет. — Ты что-то сладкое вообще пробовал? — Сахарные кубики. — Прессованный сахар?.. Кивок. И настойчивое: — Купи. Сейчас. Охуеть, — подумал Бомгю, в груди переполняло чувством превосходства. — Да этот парень просто жалок! Всё, что умеет, — это кулаками махать, а сам базовые вещи не знает. Губы растянулись в снисходительной улыбке, Бомгю горделиво выпрямил спину. Если Самюэль настолько тупой и социально неадаптированный, заставить его делать то, что хочет Бомгю, будет проще некуда. Особенно теперь, когда понятно в какую сторону двигаться. — Куплю ещё, — согласился Бомгю. — Но тогда тебе нужно будет меня слушаться. И дёрнулся от неожиданности, когда Самюэль громко расхохотался. — Слушаться? — насмешливо переспросил тот, обнажая кривой, уродливый оскал. — Тебя? За еду? Уверенность Бомгю растворялась на глазах. Казалось только нащупав нужную нить к пониманию поведения Самюэля, он вмиг её потерял. Это сбивало с толку и пугало, потому что нужный подход всё не находился и не находился. — Но я могу покупать тебе шоколадные батончики хоть каждый день, — отчаянно пытался понять нужный маршрут Бомгю. — Я и без них могу прожить, — хмыкнул Самюэль. Его оскал с издевательского сменился на полный отвращения, будто стоящий перед ним человек человеком вовсе и не был, а был мелким надоедливым тараканом, которого можно было раздавить в любую секунду. Сделав тяжёлый шаг вперёд, Самюэль заставил Бомгю испуганно вжаться в стену. Тёмные глаза пугали своей безграничностью, казалось в них не было ничего, кроме пустоты и завывающего могильного ветра. Ничего живого, ни капли сострадания. Бомгю ошибся, назвав Самюэля человеком. Хлопнув ладонью об стену над головой Бомгю, Хван навис сверху, давя одним своим стальным взглядом. Бомгю невольно вжал голову в плечи, распахнув глаза, сердце пульсом прыгало в горле. — Я могу, — низко и тихо произнёс Самюэль, не отводя взгляда и даже не моргая, — не жрать, не спать, не ссать. Думаешь не смогу прожить без того, без чего жил и раньше? Тон его голоса и глаза вызывали в Бомгю какой-то первобытный страх. Сердце громко стучало в ушах, руки тряслись. — Ты купил разговор со мной, — сообщил Самюэль, склонив голову набок. — Один. И всё. Больше мне не интересно. Полезешь снова — пробью башку. Эта угроза была больше похожа на обещание и оттого пугала ещё сильнее. Бомгю держался из последних сил, чтобы не расплакаться. — Но мой отец губернатор!.. — напомнил надломленно. Впечатлённым Самюэль не выглядел. — Мне насрать, кто твой отец, зайка, — сообщил. И, резко отодвинувшись, ушёл, оставив Бомгю ни с чем. В который раз всё закончилось неудачей. Это было унизительно. Бомгю знал три языка, не считая английского, имел лучший рейтинг в школе по оценкам, занимал призовые места на олимпиадах и имел великолепную репутацию. Но какой-то вонючий Самюэль Хван вёл себя так, будто это ничего не значит, будто все заслуги Бомгю это пустое место, будто он сам пустое место. Не воспринимал всерьёз, не шёл на контакт ещё и угрожал! Неслыханная наглость! Разочарование матери росло с каждым днём, видеть её полное осуждения и раздражения лицо было для Бомгю тяжелее некуда. Она неустанно напоминала про неудачи сына за каждым завтраком и ужином, давая передышку только в обед, когда отсутствовала дома. — Не можешь сделать такую простую вещь, как подружиться? — морщилась мать, элегантным движением отрезая кусочек стейка за ужином. — С каких пор ты разучился заводить друзей? Успел отупеть? — Самюэль не такой, как остальные, — пытался оправдаться Бомгю, нервно царапая своё запястье под столом. — С ним не получается просто- — Ты недостаточно стараешься, — припечатала мать, оборвав. — Старайся лучше. — Самюэль славный парень! — подхватил отец, как всегда говоря слишком торопливо и возбуждённо. — Эдриан вырастил из него настоящего бойца, ха-ха! — Помолчи, — цокнула языком мать. Излишнее проявление эмоций с её стороны — показатель того, насколько она зла. В доме об этом знали все. Потому отец тут же замолк, прочищая горло и начиная быстро пихать себе в рот еду. Подняв взгляд на Бомгю, мать обдала его арктическим холодом, вызывая на коже мурашки. Горло сжал тисками страх. — Поладь с мелким Хваном, — прочеканила мать. — Любыми способами. Нам нужны все рычаги давления, если его отец вдруг решит свалить. Бомгю кивнул. Судя по взгляду матери, этот шанс был его последним. Он плохо ел и плохо спал, из-за выросшей и неспадающей тревоги тряслись руки и саднило горло. Бомгю думал, думал, думал, а рабочий план всё никак не приходил на ум. Чем можно было купить Самюэля? Что его могло заинтересовать? Деньги, — дошло до Бомгю в один день, пока он сидел на биологии. — У него нет карманных денег и даже не за что купить себе еду, конечно ему нужны деньги! Это было так глупо, что Бомгю не подумал об этом сразу. Ответ был очевиден, был прямо перед его глазами, пока он упорно искал что-то другое. Я могу купить его деньгами! Понимание этого принесло небывалую за все эти дни радость и успокоение. Наконец! Выход был! — Хуйня, — небрежно бросил Самюэль, глядя на протянутую купюру в тысячу долларов. — Я стою больше. Бомгю ошарашенно заморгал. — Да ты охуевший, — прошипел, но достал из кошелька ещё несколько купюр. — Мало, — криво усмехнулся Хван. Сидя на земле у школьной курилки и вытянув ноги, лениво опершись руками за спиной, Самюэль выглядел так, будто Бомгю местный клоун, созданный, чтобы его развлекать. Кинул скучающий взгляд на протянутые десять тысяч долларов и заявил: — Не, мало. Это было больше, чем наглость. Бомгю готов был уже начать плеваться ядом и посылать куда подальше, когда до него вдруг дошло. Самюэль не был серьёзен, он издевался. Его глаза блестели, а на губах красовалась кривая усмешка. Самюэль играл с ним, а на деле даже не был заинтересован. Собирав крупицу за крупицей из их общения, Бомгю наконец смог наконец увидеть реальную картину личности Хвана. — Тебе не нужны деньги, — констатировал, подведя итог. И получил в ответ насмешливую ухмылку. Угадал. Деньги отправились обратно в кошелёк, а Бомгю окончательно потерял всю веру в себя. Заставить Самюэля выстроить хоть какое-то общение казалось нереальным. От мысли, что мать могла сделать с ним, по телу Бомгю прошёл озноб, горло стянуло тугим, тесным до перекрытого на несколько секунд дыхания узлом. Бомгю не мог выполнить этот приказ. Просто не мог. Губы предательски задрожали, но показывать свою слабость хоть перед кем-то, тем более перед Самюэлем, Бомгю не собирался. Торопливо отвернувшись, он сморгнул подступившие слёзы и хорошенько царапнул себя за запястье, до красных полос под рукавом рубашки. — Ну чё? — спросил Самюэль. — Что? — огрызнулся Бомгю, чувствуя как дрожат руки от накрывшего приступа тревоги. Разочаровать мать равно получить наказание. Но просидеть в комнате в одиночестве несколько месяцев не казалось Бомгю таким пугающим, как крик матери, на который она переходит, только будучи крайне вышедшей из себя. Смотреть на неё такую разочарованную, слышать её колючие слова и ловить каждое, не в состоянии в будущем забыть ни одно из них, не иметь возможности уйти, пока мать не закончит, не иметь возможности проявить ответную реакцию, кроме смирения и послушания, чтобы не получить ещё большую сшибающую волну злобы. А затем, выйдя из запертой комнаты спустя месяцы, и ещё несколько таких же быть призраком в доме, не получая не только ответного слова, но и брошенного всего на секунду взгляда от всех, живущих в доме, включая прислугу. Это была худшая часть наказания. Бомгю всегда боялся матери и всегда отчаянно любил. Старался как мог, чтобы заслужить её ответную любовь. И вот всё снова покатилось к черту. — Скажешь, что тебе от меня надо, не? — продолжал доставать Самюэль, подняв уровень нервного раздражения Бомгю до предела. — Я уже сказал! — не сдерживаясь гаркнул тот. — Не-а. Ты не сказал, что конкретно тебе надо от меня. — Чтобы ты общался со мной! — Зачем? — Затем, что наши отцы- — Тебе это зачем, Чхве Бомгю? Горло сжимало сильнее с каждым новым вздохом, Бомгю дрожащей рукой расстегнул пуговицу на вороте рубашки, пытаясь насытиться кислородом. От нервов кружилась голова. Так и стоя к Хвану спиной, Бомгю сипло ответил, сдаваясь окончательно: — Затем, что моя мать сказала так сделать. Самюэль молчал, пока из школьного двора доносились весёлые крики учеников. Солнце слепило и жгло кожу даже через тонкую ткань рубашки, невольно напоминая о таком же жарком дне три года назад. — Если поможешь выловить одного пидрилу, тогда буду с тобой общаться, — сказал Самюэль. Не веря своим ушам, Бомгю резко развернулся, внимательно изучая лицо напротив издевается опять или нет? Взгляд у Самюэля был серьёзным, ухмылка уже сошла с его губ. — Что за пидрила? — осторожно уточнил Бомгю. — И зачем его ловить? — Винс Донаван, — ответил Самюэль, склонив голову на бок. — Чтоб сломать руки. Шутка? Шутка ведь? По глазам Самюэля его слова шуткой не являлись. — Ты не можешь просто ломать людям руки, — растерянно промямлил Бомгю. — Конечно могу, — хмыкнул Хван. — Ещё как могу. — Это преступление… — Я в курсе. Так что? Выловить поможешь или слишком ссышься? Способствовать получению травм у Бомгю желания не было, потому что, в конце концов, за такое репутация могла стать хуже некуда. — Если он расскажет кому-то… — пробормотал Бомгю, нервно дёргая ворот рубашки пальцами. Кривая улыбка расцвела на губах Самюэля, он, почему-то, выглядел довольный таким ответом. Поднявшись с земли, Хван медленно подошёл ближе, остановившись напротив. Совсем близко, врываясь в личное пространство и, видимо, не заботясь о таких вещах вообще. — Не расскажет, — пообещал. — Приведи его ко мне. Это всё, что от тебя требуется. Сможешь? Гарантии не выглядели слишком убедительными, но разве у Бомгю вообще был выбор? Он кивнул. Отыскать Винсента Донавана не составило большого труда. Всё же репутация хорошего мальчика Бомгю отлично работала, вызывая непоколебимое доверие у других людей. — Учитель физкультуры? — переспросил Винс. Смотрел нервно, запуганно и постоянно оглядывался, будто боясь чего-то. Кого-то, — поправляет себя Бомгю. Будучи сыном родителей алкоголиков из гетто, он не отличался сообразительностью. Отец ездил в их район с предвыборной компанией, наобещав золотые горы и новые дороги. Удивительно, как точно уровень заработка показывает уровень интеллекта. — Да, — кивнул Бомгю, лучезарно улыбнувшись. — Просил зайти помочь на складе. Ты ведь у него любимчик. Ложь слетала с языка легко и без привкуса вины, Бомгю было плевать, что случится с Винсом, если это никак не повлияет на него самого. А если раскроется, что я его заманил, то скажу, что Самюэль обманул и меня, — решил Бомгю следя, как Винс торопливо шёл в сторону склада со спортивным инвентарём, и осторожно пошёл вслед за ним, сделав вид, что им в одну сторону. Сам не знал, зачем увязался следом, наверное всему виной была тяга к контролю, не позволяющая пустить всё на самотёк. А может дело было в интересе. В любом случае это была ошибка. Раньше Бомгю никогда не слышал, как ломаются кости. И лучше бы не слышал и дальше. Крика не было, Винсент мычал от боли, катаясь по полу и содрогаясь всем телом, но не кричал. Крик просто не выходил из его рта и Бомгю, оглушённый ужасом, не сразу понял почему. Челюсть Винсента была скошена в неестественную позицию и болталась из стороны в сторону, как и сломанные в локтях руки. Возвышающийся над ним Самюэль не испытывал угрызений совести или жалости вообще. Стоя в пустом спортивном складе, Самюэль выглядел довольным и весёлым. Будто происходящее его невероятно развлекало. Широкий оскал и казавшиеся абсолютно чёрными глаза были тому подтверждением. Самюэль веселился, глядя как корчится от боли Винсент, задыхаясь в слезах. — Уже не смешно, сука? — спросил насмешливо, ощутимо пнув Винсента в бок носком кроссовка. Тот скрутился в комок и затрясся в рыданиях. — Давай, — продолжал издеваться Хван, — посмейся, тварь. Посмейся, я ведь такой смешной, да? Оборжаться. Крови не было, как не было и криков. Самюэль не соврал: Винсент действительно не мог никому ничего сказать. Бомгю рухнул на колени, не выдержав омерзительно-пугающей картины перед глазами. Желудок скрутило, извергая наружу съеденный не так давно обед. Дрожащие руки едва держали Бомгю на корточках, пока он сбито дышал, чувствуя стекающий по лбу пот. Самюэль не просто выглядел как дикое, бешеное животное. Он был диким, бешеным животным. Отвратительным в своей жестокости. Продолжал пинать Винсента, игнорируя отчаянные стоны, и в какой-то момент просто расхохотался, наслаждаясь всем, что делал. Винсента Бомгю жалко не было, нет, на Винсента было плевать. Бомгю боялся за себя. Очевидно Самюэль был больным. И Бомгю был свидетелем совершённого им преступления. Хуже того, он был соучастником. Услышав про сломанные руки, Бомгю наивно подумал, что Хван не имеет в виду ломание рук буквально. Ещё одна ошибка. Самюэль, как оказалось, был прямолинеен, действительно имея в виду то, что говорит. Но думать об этом не было времени, со случившимся нужно было срочно что-то делать. Выкинув голову, чтобы не упускать из виду, что творит Хван и отчасти, чтобы не видеть следы своей слабости на земле, Бомгю хрипло крикнул, останавливая: — Хватит! Убьёшь! — Пусть, — отозвал тот, даже не думая прекращать и кажется совсем не удивляясь присутствию Бомгю. Будто знал, что тот придёт. Кое-как встав на ноги, Бомгю схватился за дверь, чтобы не упасть снова, и прорычал: — Хватит сказал! Убьёшь и хер я смогу тебя прикрыть, дебил! Резко остановившись, Самюэль обернулся, рассматривая его заинтересованным взглядом. — А ты собрался меня прикрывать? — спросил, склонив голову набок. — А кто ещё?! — крикнул Бомгю, не в состоянии справиться с растущим от паники и страха гневом. — Ты же сам не сможешь, больной ты ублюдок! И меня за собой потянешь! — Так если он выживет, то потом точно сдаст, — весело хмыкнул Самюэль. — Лучше убить, не думаешь? Винсент на полу отчаянно замычал, быстро качая головой, из-за чего его сломанная нижняя челюсть снова заболталась из стороны в сторону. В словах Самюэля был смысл. Если бы Винсент остался в живых, то даже поклявшись никогда не сдавать, мог в какой-то момент передумать. С другой стороны, если бы Винсент умер… Ребёнок алкоголиков из гетто, что и без того часто пропадал чёрт знает где. Пропажу такого было бы не так сложно оправдать, если избавиться от трупа. Это было логичным решением. Логичным, но ещё более ненадёжным. Самюэль молча смотрел на Бомгю, пылая любопытством. Он говорил о возможном убийстве с небрежностью, будто отбирать чью-то жизнь не было чем-то особенным. Это пугало и вызывало дрожь во всём теле. Но у Бомгю не было времени думать о том, насколько конченым был Самюэль, была проблема поважнее. Одна чаша весов перевесила другую, отключив все эмоции в угоду ледяной рассудительности, Бомгю ответил: — Нет. Много мороки с трупом. Оставь в живых. В тёмных как бездна глазах промелькнуло явное разочарование, Самюэль его и не скрывал, показательно скривившись. Как если бы убийство было для него чем-то невообразимо увлекательным, и Бомгю даже знать не хотел, совершал ли Хван что-то такое раньше. — Стой тут, — прочеканил Бомгю. — Не двигайся и нихера не делай. Я сейчас. Самюэль приподнял бровь, глядя со скепсисом. Возможно ему было интересно, что будет дальше, возможно ему было просто плевать, но Самюэль действительно остался на месте, когда Бомгю сорвался в сторону школы. Выстроенный в голове план выглядел просто чудесным и как никогда удобным. Добежав до угла школы, всё ещё находясь вне поля камер видеонаблюдения, Бомгю остановился. Растрепал себе волос, выдрал пару пуговиц с рубашки, положив в карман своих брюк. А затем замахнулся дрожащей рукой и со всей силы дал себе пощёчину. Щека вмиг покраснела и запульсировала болью, в уголках глаз собрались слёзы. Этого было мало, Бомгю бил снова и снова, пока кожа не стала красной. После провёл ногтями по шее, расцарапывая до разрывания верхнего эпидермиса. Наносить себе увечья было не впервой. Закончив, Бомгю надел на лицо выражение паники и ужаса, что было сделать несложно, учитывая их буквальное наличие от увиденного, и рванул к главному входу в школу, наконец оказываясь под камерами. Вбежал по ступенькам к дверям и влетел в школу, мчась по коридору. Заметившие его ученики испуганно загалдели, учительница английского, как раз направляющаяся к выходу, замерла на месте, её глаза в шоке распахнулись. — Бомгю, — позвала она. — Что случилось, милый? Слёзы брызнули из глаз, Бомгю подбежал к ней и, задыхаясь, попытался ответить: — Винсент… сделал больно… Самюэль… Только услышав его слова, учительница от страха прикрыла рот рукой. — Самюэль сделал это? — прошептала она самый очевидный из вариантов. Бомгю торопливо закачал головой. — Нет, Самюэль… защитил… В историю Бомгю о том, как Винсент Донаван набросился на него, а Самюэль Хван пришёл на выручку, поверили все. Конечно, ведь такой милый, прилежный мальчик как Бомгю не мог врать. Даже если вся история звучала невероятно. Больше всех озадаченным выглядел Самюэль, когда Бомгю пришёл к нему со школьным охранником и сворой учителей. Говорить ему Бомгю не давал, отвечая на все вопросы сам и отвлекая внимание от Самюэля, чтобы тот не сболтнул лишнего. Произошедшее было извёрнуто и перекручено. Винсент стал безумцем, заманившим Бомгю в пустой школьный склад и попытавшимся его ограбить. В свою очередь, Самюэль стал храбрым спасителем, кто сдерживал Винсента изо всех сил, несмотря на то, что в нескончаемых попытках выбраться, пребывая в психозе, тот пытался напасть и на Хвана, вынуждая прибегнуть к самообороне. Да, в истории были дыры, но репутация безгрешности и доброты Бомгю работала на отлично. Никто, включая учителей и полицию, не усомнился в его словах ни на секунду. А подоспевшая позвонить мать сделала всё возможное, чтобы эта ситуация улеглась как можно скорее без её приезда, при этом получив отличную дозу пиара для своих политических игр. Кипиш в школе из-за произошедшего был большим, однако оно того стоило, потому что дело с Самюэлем наконец тронулось с мёртвой точки. — А ты можешь быть полезным, — беспрестанно скалясь произнёс тот, пока личный водитель Бомгю вёз их в частную клинику семьи Чхве для осмотра. И сообщил, глядя своим пронизывающим до костей взглядом: — Будем дружить, зайка. Репутация Самюэля хоть и со скрипом, но начала идти в гору. Сам Самюэль не был заинтересован в этом вообще и на все старания Бомгю обелить его в школе реагировал ровно никак. В любом случае Бомгю с помощью произошедшего теперь мог оправдать своё общение с Самюэлем, не портя собственную репутацию. Родители долго сокрушались на гниль из гетто, посмевшую пойти против семьи Чхве. Особенно сильно горел отец, видя в произошедшем укол в свою личную сторону. — Эти мерзкие грязные животные ещё смеют что-то там просить у меня?! — сокрушался он за ужином, когда родители Винсента каждый день молили не подавать на них в суд. — Они должны заплатить! — Нет, — ледяным тоном припечатала мать. — Это испортит твой образ. Ты должен быть добрым в глазах общественности. Просто делай, что говорю, и не открывай лишний раз рот. — Но дорогая, просто простить такое!.. — не сдавался отец. А получив холодный как лёд взгляд тут же замолчал, опустив голову вниз и уставившись в свою тарелку. Спорить с матерью нельзя. Главное правило этого дома. — Ты поладил с мелким Хваном, — повернувшись к Бомгю сказала мать. Тот кивнул. Они действительно начали общаться чаще. В этом не было дружбы или интереса, просто исполнение функций: Бомгю общался с Самюэлем, потому что так сказала мать, Самюэль общался с Бомгю, потому что тот выгораживал его за плохие поступки, избавляя от наказаний. А выгораживать было за что всегда. Как оказалось, в драки Самюэль ввязывался каждый чёртов день, и вовремя остановиться не то, что не мог, скорее не хотел, доводя соперника до плачевного состояния. Постоянно таскаться за Хваном, чтобы тот не натворил дел, утомляло. Бомгю и так был загружен по самое горло учёбой и занятиями с репетиторами. Потому часто, после очередной драки, срывался, проклиная Самюэля всеми пришедшими на ум словами. Удивительно, но тот на крики негативно не реагировал, напротив, всегда улыбался довольно, совсем без раскаяния, и вообще откровенно наслаждался чужой агрессией. — …Меня час не было! — шипел Бомгю стоя рядом с Самюэлем в небольшом уголке пустого пространства за зданием школы. — Час! А ты ему нос разбил! Ты умеешь башкой думать или только тестостероном, животное вонючее?! Как мне тебя оправдывать?! Ты его ударил без причины! До этого только молча ухмыляющийся Самюэль резко нахмурился, серьёзно сообщив : — Хуйни не неси. Я не бью просто так. — Ну и что тебе Лиам сделал?! — Посмотрел как на говно. — Посмотрел?! Ты, блять, издеваешься?! — Не можешь делать свою работу — отвали, — закатил глаза Самэюль. Хотелось послать его навсегда, отвязаться как от большой, тупой проблемы, но Бомгю не мог. Поэтому, скрипя зубами, отмазывал, выгораживал и отбеливал дальше, пихая взятки и уговаривая не распространять ситуацию дальше. Дружить в нормальном понимании этого слова у них не получалось, никто из них этого не умел и не хотел. Но слухи, распускаемые Бомгю, дали свои плоды, и в школе уверенно набирала обороты информация, будто Бомгю и Самюэль хорошие друзья чуть ли не с младенчества. Так что, хоть и с большим трудом для самого Бомгю, всё шло как надо. Спустя год их отношения устоялись, превратившись в рабочую схему, состоящую из выученных реакций и привычек. Самюэль косячил — Бомгю выгораживал. Сев за стол в столовой рядом с Хваном и опустив тому на поднос сникерс, Бомгю негромко сказал: — У меня важный тест сегодня. Так что делай что хочешь, но если прервёшь меня от него, то пойдёшь нахер. Когда их обеденное время совпадало, Бомгю всегда садился к Самюэлю за пустующий столик в углу. Хоть Бомгю и сделал всё, чтобы репутация Хвана держалась на уровне выше среднего, ученики всё равно сами боялись к нему лезть. Это было обусловлено в первую очередь отталкивающим видом. Самюэль пугал одной своей источаемой аурой, не подпуская к себе никого, кроме Бомгю. И как бы тот ни старался научить Хвана быть более дружелюбным, все попытки разбивались о флегматичное «Нахуй надо?». В отличие от Бомгю, Самюэль к социуму не тянулся и в нём не нуждался, однако, что не менее важно и удивительно, начал зарабатывать очки уважения среди учителей. Оценки Самюэля всегда были хороши. Конечно, до лучшего по школе Бомгю ему было не добраться, но в пятёрке отличников держался, набирая необычно высокие баллы по естественным наукам. Да, Самюэль не был тупым в привычном понимании этого слова, но его эмоциональный интеллект и знание правил социальных взаимодействий оставляли желать лучшего. — Зайка сегодня без настроения, — насмешливо сказал Хван, небрежно жуя свою порцию и, распечатав сникерс, принялся закусывать еду им. Эта его привычка есть всё вместе и побольше всегда вызывала в Бомгю отвращение. Страсть Самюэля ко всему сладкому была очевидной после нескольких лет полного его отсутствия. Сначала Хван периодически просил купить что-то такое у Бомгю, а затем, найдя источник заработка, начал покупать и сам, довольствуясь чем-то одним в неделю. Денег, что «зарабатывал» Самюэль, по подсчётам Бомгю, хватало ровно на покупку небольшой порции еды в столовой и какого-нибудь снэка из торгового автомата. Вероятность, что Самюэль всё так же не ест дома, была очень высока. Поэтому Бомгю периодически покупал ему что-то из еды, аргументируя это тем, что тот мог вдруг совсем некстати сдохнуть от истощения. — Час, Самюэль. Не погань ничего всего один час. — Я пойду на тренировку после обеда, — хмыкнул тот, без стеснения пихая себе в рот картошку фри с подноса Бомгю. — Твоё счастье. На борьбу MMA Самюэль пошёл ещё в начале средней школы. Вернувшийся из командировки на какие-то полгода мистер Хван оплатил сыну членство в тренировочном зале на жалкий месяц, аргументируя это подарком на день рождения. И, оставив после себя россыпь синяков по телу, вновь уехал. Про побои Бомгю знал, сложно было не заметить огромные налитые тёмно-фиолетовым пятна на теле Самюэля, когда тот переодевался на совмещённой физкультуре. Знал, но вопросов не задавал, потому что это не его дело, потому что Бомгю в принципе было насрать. Как и на то, откуда Самюэль начал брать деньги на еду, еженедельные занятия в зале и теперь появляющиеся в кармане каждый день пачки дешёвых сигарет. Бомгю тоже курил, не так часто, только когда не мог справиться с душащей тревогой, и не такие отвратительные, предпочитая вариант гораздо дороже, с ароматизатором лимона. С момента начала тренировок по борьбе, агрессия Хвана в школе поубавилась, вытекая на тренировках. Физическую активность Самюэль просто обожал, его мышцы и выносливость восхищали. Он всегда был упрямым, сильным и самоуверенным. С Самюэлем было тяжело и понять его поведение в полной мере Бомгю не мог. При этом, как бы сильно он это ни отрицал, с Самюэлем было комфортно, потому что только будучи с ним наедине Бомгю мог снять маску доброжелательности и просто быть тем, кем он является. Живым человеком. Тогда, на складе, он увидел в Самюэле часть себя, тянущуюся к свободе от социальных норм и правил, независимую, освобождённую от страха отвержения. Увидел и испуганно затолкал поглубже, боясь признать и принять. Однако факт оставался фактом и от него было никуда не деться. Бесконечно всплывая в мыслях, это не давало покоя. Спустя четыре года на посте губернатора штата Колорадо, отец ушел с него, не набрав нужное количество голосов для переизбрания на второй срок. — Идиот! — прокомментировала мать после официальной, прощальной встречи с передачей обязанности новому губернатору. — Тебе нужно было стараться лучше, а не поганить всё своими обещаниями! Она была на взводе из-за упущенного шанса гораздо сильнее отца. Проигрывать мать не любила никогда и ни в чём, а срыв на крик после доведения до точки кипения всегда заканчивался неделями, а то и месяцами молчания в качестве наказания. На это время ты переставал существовать для всех в доме. Отец боялся этого так же сильно, как и Бомгю, а потому всегда старательно вымаливал прощения, пытаясь сгладить ситуацию. Податливый, вечно нервный и слишком торопливый отец всегда казался Бомгю жалким. Без матери он был никем. Все, живущее здесь, были никем без матери. Дом принадлежал ей, большая часть акций и огромное наследство от деда также принадлежало ей. Машины и все вещи в доме были её собственностью. И Бомгю в том числе. Полностью завися от матери финансово, он не мог принимать серьёзные самостоятельные решения. Даже когда это касалось такой мелочи как цвет волос, которые мать сказала покрасить в более приятный, пшеничный, или одежды. Всё, абсолютно всё, решала мать. Бомгю боялся её, трепетал и уважал. Бомгю любил её как умел. Это всегда было жалко. Избрание в Конгресс США было запланировано на ноябрь. Мать, стремившаяся стать сенатором, готовилась к этому не меньше двух лет. Политические кампании и благотворительные вечера, знакомства с нужными людьми, задабривание их, не гнушаясь взятками и другими видами подкупа — мать делала всё, чтобы попасть в Конгресс. Ближе к лету она сухо сообщила Бомгю, что после репетитора его будут ждать в частной клинике. Не задавая лишних вопросов, Бомгю кивнул. Если мать сказала сделать, он сделает. Приём у врача был странным, проведя осмотр тот с улыбкой отвёл Бомгю в процедурный кабинет, собрав анализ крови и назначив лекарство. — Поужинай и утром не завтракай, — сказал доктор. — Прими лекарство, как указано в инструкции. Завтра не ешь, пей больше воды. Бомгю послушно кивнул. К вечеру следующего дня, измотанный слабительными и чувством голода, Бомгю, по сообщению от горничной, подошёл к матери в кабинет. Та, отвлекаясь от компьютера, совсем не типично для неё, встала. Обычно все разговоры между ними в кабинете проходили исключительно через рабочий стол, но в тот раз мать подошла к Бомгю, внимательно оглядев его внешний вид. — Ты выполнил всё, что тебе сказал врач? — спросила, поправив несуществующую складку на домашнем свитшоте сына. Бомгю кивнул, не сводя с неё взгляда. Ладонь матери поднялась выше, прошлась по волосам, приглаживая. В её прикосновениях любви никогда не было, хоть Бомгю и ждал, каждый раз наивно ждал идиот. — Я родила тебя, — произнесла мать. — Я содержу тебя. Ты принадлежишь мне. Покажи, что я не ошиблась, дав тебе хорошую жизнь. Щекочущая тревога зародилась в желудке и побежала по пищеводу выше, к горлу. — Всё в этом мире продаётся и покупается, Бомгю, — сказала мать, не сводя взгляда своих ледяных глаз с лица сына. Внутри что-то треснуло, хруст отразился звоном в ушах, Бомгю сглотнул, пытаясь убрать ужасную сухость во рту. И ты в том числе, — прочитал между строк. Пальцы матери переместились на подбородок, сжав его почти невесомо, будто боясь испачкаться. — Тебя ждут, — сказала, вынося приговор. — Прими душ, затем иди в третью гостевую. И будь вежливым. Сердце ухнуло вниз, а затем подлетело к горлу, стуча как сумасшедшее в глотке. Сначала Бомгю испуганно замер, чувствуя как дрожат губы, а затем на автомате кивнул, выходя из кабинета и аккуратно прикрывая за собой дверь. В глазах матери не было ничего, кроме холода, накрывшего Бомгю ознобом. Каждый шаг ощущался тяжелее некуда, голова кружилась. Бомгю молился о том, чтобы то, что он подумал, было ошибочным вариантом и на деле всё иначе. Он принял душ как в тумане и как в тумане дошёл до третьей гостевой, оглушаемый шумом крови в ушах. Горло сжимало спазмами до душащей боли, воздуха не хватало, перед глазами плыло. И ноги почти предательски подогнулись, когда открыв комнату гостевой Бомгю увидел на кровати голого, пожилого мужчину. Ужас сжал сердце и лёгкие, живот скрутило, Бомгю часто, сбито задышал, руки задрожали. Мужчина приподнялся на локтях, под слабым светом прикроватного ночника было видно, как он улыбнулся, поманив рукой. Бомгю было страшно, как не было страшно даже когда Самюэль грозился убить. Было так страшно, что перед глазами потемнело. Бомгю вцепился в ручку и медленно, отпуская последнюю надежду, закрыл дверь. У него просто не было выбора. Никогда не было. Бомгю не помнит ничего, кроме мокрых поцелуев на шее и горячего члена внутри. Было больно и страшно, а потом мокро и мерзко. Это всё. Зато помнит, как долго пытался оттереть призрачные отпечатки рук со своего тела в душе. Как кричал и плакал, не в состоянии избавиться от рвущей внутри грудной клетки боли. Она не доставалась ничем, сколько бы Бомгю не царапал грудь, пытаясь вырвать её наружу. Зеркало, стоящее у раковины, полетело на пол, разбиваясь на тысячи осколков. Смотреть на себя было так же невыносимо, как и чувствовать себя. Потому что там, внутри был совсем другой человек. Испуганный, забитый, полный стыда и страха. Там, глубоко внутри, сидело боязливой, трясущейся от тревоги нечто, которое вылазило наружу каждый раз, когда что-то шло не так или когда мать переходила на крик, чтобы после наказать бессердечным молчанием. Бомгю молился, чтобы это нечто никогда не вылезло наружу окончательно, заменив собой прежнего владельца. Горло сжимало нескончаемыми спазмами, дышать не получалось. Это было невыносимо. Сотни прикосновений отражались на коже, шея щипала от призрачных поцелуев. Бомгю было больно, невыносимо больно. Упав на пол, он схватил самый большой из ближайших осколков и, поднеся к своему горлу, замер. Кожа на ладони, пробитая острым краем стекла, кровоточила. Горячие красные капли стекали по рукам к локтям, оттуда капая на пол. Губы дрожали, зубы стучали друг об друга. А там, на кровати в третьей гостевой спал беззаботным сном человек, сломавший и без того жалкие остатки детства Бомгю. Из глаз скатывались отвратительные, жалкие слёзы, затуманивая зрение. Внутри было так мерзко, грязно, больно. Остриё осколка вдавилось в кожу под кадыком, Бомгю быстро задышал, пытаясь протолкнуть его дальше. Это было невыносимо. Невыносимо, невыносимоневыносимоневыносимоневыносимоневыносимоневыносимоневыносимоневыносимоневыносимоневыносимоневыносимоневыносимоневыносимоневыносимоневыносимоневыносимоневыносимоневыносимоневыносимоневыносимоневыносимоневыносимоневыносимоневыносимоневыносимоневыносимо Бомгю дёрнулся, царапая кожу на шее до новой порции крови, и громко надрывно, отчаянно всхлипнул. Рука не двигалась дальше, он не мог себя убить. Так сильно хотел, что болело в груди, но не мог. Жалко. Это было так жалко. Скрутившись на плитке ванной комнаты, Бомгю зарыдал, прокалывая кожу на плечах мелкими осколками. Он был не идеален, он не справился, не выдержал и это было жалко, было отвратительно. Бомгю так сильно ненавидел себя. Так сильно, как и ненавидел мать. Ночной летний ветер обдавал горячее лицо, остужая. Бомгю не знал, куда бежал, попросив личного водителя остановить машину посреди улицы. Зато знал от кого. Ноги дрожали так сильно, что Бомгю едва мог переставлять их, но он продолжал бежать. Подальше от этого места и от этих людей. Подальше от матери. — Что ты тут делаешь? — спросил Самюэль, открыв входную дверь. Смерил пронзительным острым взглядом. Горячим как огонь, напряжённым как сжатая пружина. Самюэль всегда выглядел так, будто был готов наброситься в любую секунду. Хотя слово «будто» тут лишнее, Хван так и делал: один неправильный взгляд, одно случайное прикосновение и вот он размазывает тебя по асфальту Бомгю надеялся, что сейчас тоже будет не исключение. Самюэль выжидающе молчал, продолжая сканировать внимательным взглядом, Бомгю вдруг стало страшно, что он увидит. Обхватив себя руками, в глупой попытке спрятаться, Бомгю судорожно придумывал причину ночного визита. — Твоя мама дома? — растерянно пробормотал первое, что пришло в голову, дрожа от пробирающего до костей холода даже находясь на прогретой летним солнце улице. Будучи в пугающем, непривычном состоянии спутанного сознания, Бомгю плохо соображал. Голова ужасно болела и кружилась. — Мама умерла, — напомнил Самюэль отстранённо. Точно. Как я мог забыть? Невежливо было сказать что-то такое… Нервно сглотнув, Бомгю впился в своё предплечье ногтями, до боли. Приди в себя, приди в себя, приди в себя, посмешище. И всё же, как бы Бомгю ни старался вернуть прежнюю уверенность, как бы ни старался быть той самой идеальной куклой, какой хотела видеть его мать, та живая, жалкая и слабая, человеческая часть лезла наружу вместе с душащими спазмами в горле и дрожью в руках. Не было ни одной рациональной причины, почему Бомгю пришёл сюда. Они не были близки, не были друзьями и даже приятелями не были, их отношения всегда носили взаимовыгодный характер, не более. Но Самюэль единственный из всех, кого знал Бомгю, с кем он чувствовал сходство, чувствовал комфорт. Странная внутренняя интуиция кричала держаться к Самюэлю поближе, потому что он один… …на моей стороне. Осмотрев его странным взглядом, Самюэль неожиданно, схватил Бомгю за запястье, утянув за собой в дом. Внутри было ужасно темно, но Хван вёл так уверенно, будто прекрасно видел в темноте. Почувствовав его горячую ладонь на замёрзшей, мокрой коже, Бомгю, не сдержавшись, всхлипнул. И тут же впился свободной рукой в свою шею, расцарапывая до болезненных царапин. Приди в себя, позорище! Дойдя до второго этажа, Самюэль остановился, дёрнул ручку двери, сразу щёлкая верхним светом. Бомгю никогда не был тут раньше, он не был дома у Хвана в принципе, знал только адрес, добытый у секретаря школьного директора. Просторная комната казалась совсем пустой, аккуратно разложенные вещи и заправленная кровать, — всё выглядело так, будто здесь никто не жил. Бомгю неловко остановился посредине, продолжая дрожать от холода, когда Хёнджин отпустил его руку. Это было странно. Быть тут. Это было глупо. Ужасно глупо. Бомгю сам не мог до конца понять, зачем. Подойдя к стоящему у стола рюкзака, Самюэль наклонился к нему, а достав что-то вновь подошёл ближе, протянул раскрытую ладонь. Ладонь с лежащей на ней маленькой, полупустой пачкой эм энд эмc. Сердце Бомгю сжалось, вызывая совершенно новые, до этого неизведанные чувства. Бомгю, имеющий в своей жизни всё, о чём только мог попросить, получил от Самюэля то, что никогда не имел. Одна чёртова пачка эм энд эмc, скорее всего единственная сладость, что у Самюэля была на данный момент. И он отдавал её Бомгю, лишь бы тот не плакал. — Вкусно, — сказал Самюэль. У Бомгю было всё, о чём только можно было пожелать. У Бомгю не был ничего, о чём желал он сам. Дрожащие, всё ещё измазанные кровью, которую Бомгю совсем не замечал, пальцы не слушались, никак не давая взять пачку из руки Хвана. Бомгю вцепился в неё и, протянув к себе, прижал к животу. Слёзы текли по щекам, капая на пол, Бомгю вытирал их рукавом ветровки, царапая кожу под глазами грубой тканью. Самюэль смотрел на него озадаченно, склонив голову набок и будто не в состоянии понять, не причину слёз Бомгю, а почему он плачет в принципе. — Вкусно, — повторил. Бомгю кивнул. Пачка хрустела под пальцами. Больше чем на животное, Самюэль всегда был похож на большого ребёнка, не понимающего ни черта в этом мире. Несоциализированный, грубый, дикий. Бомгю ведь мог научить его всему, что знал сам. Мог стать кем-то, в ком Самюэль нуждался. Чтобы Самюэль стал тем, в ком нуждался Бомгю. Точно. Я могу показать, что я на самом деле на его стороне. И тогда он будет на моей стороне тоже. Могу изменить его, сделав из дикого животного человека. Не для матери. Для себя. Стать настоящим… — Ты, — сипло произнёс Бомгю дрожащим голосом, — будешь моим другом? Продолжив пристально смотреть на него со склонённой набок головой, Самюэль, немного помедлив, сказал: — Я не умею быть другом. — Я тоже, — прошептал Бомгю. — А друзья лгут? — Нет. Друзья никогда не лгут. — Значит и ты лгать мне больше не будешь? — Не буду. Конфеты отдавали привкусом железа и были самым вкусным, что Бомгю когда-либо ел. Мать успешно стала сенатором Конгресса США пятого ноября. Бомгю никогда не видел её радостнее, чем в тот день. Сам он не чувствовал ничего, кроме смешанных чувств из обиды и ненависти по отношению к ней. Дома находиться теперь было тяжело. Постоянно ощущая себя здесь не в безопасности, Бомгю всё чаще задерживался в школе, занимал всё свободное время репетиторами и Самюэлем. После короткой встречи, ночью, прежде чем взволнованный личный водитель не попросил Бомгю вернуться домой, Самюэль начал вести себя иначе. Не сильно, чтобы это бросалось в глаза, но ощутимо для обоих. И Бомгю начал вести себя иначе тоже. Они не стали вдруг близки, никто из них быть по-настоящему близким попросту не умел. Проявлять сочувствие Самюэль не умел, эмпатии в нём не было или Бомгю попросту её не видел, как и в себе самом. Это и было их точкой пересечения, их отличительной от других чертой — они оба не умели сопереживать. Отличие было лишь в том, что Бомгю, хоть и ненавидел признавать это, но умел сопереживать самому себе. Самюэль же не умел даже себе. Будто не замечая собственного изнеможения, он продолжал исчезать на тренировках. Зарабатывал травмы, терял сознание от усталости, и всё так же упорно двигался вперёд, достигая новых и новых успехов в спорте. Самюэль был упрямым, упрямее любого, кого Бомгю знал. И радовался победам больше всего на свете. Первую из них он заработал неожиданно быстро, выиграв матч среди школьных бойцов Денвера и выйдя в полуфинал. Заработать кубок так и не удалось, соперники были очевидно сильнее новичка. Самюэль злился, громил всё, что попадалось под руку и изводил себя новыми тренировками. Не сдавался, упрямо продолжая добиваться своего. Наверное, именно тогда Бомгю впервые почувствовал зависть к нему. У Самюэля не было дорогого личного тренера, не было репутации для продвижения и денег тоже, несмотря на увесистую зарплату отца, не было. Оплаченное мистером Хваном членство закончилось быстро и Самюэлю приходилось дальше искать деньги на него самостоятельно. Бомгю действительно хотел помочь с этим, просто потому что мог, но Самюэль отказывался, продолжая искать источники заработка сам. Когда даётся всё готовое, это скучно, — сказал он. — Я нихуя не докажу себе и ничему не научусь, если начну брать подачки. Его слова задели и одновременно восхитили Бомгю. Даже будучи полностью лишённым финансовой помощи отца, Самюэль был свободен, у него был выбор, что делать и кем быть. Бомгю так не мог. Вся жизнь Бомгю была распланирована с самого рождения. На какие занятия будет ходить, куда поступать после школы, что будет есть, что будет носить, как будет вести себя в социуме, где будет жить и даже кого должен взять в жёны в будущем. Вся свобода выбора Бомгю ограничивалась выбором парфюма и решением на что можно потратить карманные деньги. Бомгю был собственностью матери. Самюэль же принадлежал самому себе. — Не называй меня так, — сказал в один день Хван, когда Бомгю произнёс его имя. — Называй Хёнджин. Это было неожиданно, Бомгю тут же спросил: — Почему? Названный Хёнджин пожал плечами. — Я ненавижу это имя, — ответил. — Мама хотела назвать меня по-другому, но отец настоял. Информация была слишком личной, как посчитал Бомгю, а значит Хван доверял ему достаточно, чтобы её сообщить. Приятное чувство собственной значимости прокатило по телу. Бомгю имел значение в жизни Хёнджина, занимал другое, важное в отличие от остальных людей место. Это льстило. И, по правде говоря, в жизни Бомгю Хёнджин занимал значимое место тоже, ведь с ним одним он мог чувствовать себя комфортно, будучи самим собой. Проводить время в доме Хёнджина Бомгю любил. Всё здесь казалось уютным, отчасти напоминая дом Бомгю, но в более сжатом, уединённом виде. Шторы в гостиной всегда были плотно закрыты, и когда Бомгю приходил к Хвану, чтобы сделать уроки вместе, они обязательно шли на второй этаж, в спальню. — Почему в гостиной темно? — поинтересовался Бомгю лишь однажды. — Мама там висела, — сухо ответил Хёнджин, не отвлекаясь от решения домашней работы по математике. Так пусто и безэмоционально, будто смерть родной матери для него ничего не значила. Быстро закончил решать и, потянувшись за заданием по английскому, продолжил всё таким же тоном: — Когда вижу гостиную, то дышать не могу. Так что лучше не видеть вообще. О его панических атаках, а судя по описанию было очень похоже на них, Бомгю даже не подозревал. Морально тема смерти матери не тяготила Хёнджина вообще, зато весь стресс выходил в физических проявлениях. — Ты любил маму? — спросил Бомгю. — Не знаю, — сказал Хёнджин небрежно. Нахмурился, вглядываясь в лист с заданием, а затем обернулся к лежащему на кровати Бомгю. — Объясни это. С английским и другими гуманитарными науками у Хёнджина всегда было туго. Он с лёгкостью понимал новые темы по физике и химии, быстро справлялся с тестами по математике, но стоило услышать «эссе свободной формы» и Хёнджин впадал в ступор. Встав с кровати, Бомгю подошёл к нему, наклоняясь над столом и изучая в тему. — Ты читал эту книгу? — уточнил. — У меня нет времени её читать. — Ладно. А краткое содержание смотрел? — Нет. — И как ты тогда собрался писать эссе, придурок? Хёнджин поднял на Бомгю взгляд, глядя снизу вверх. — Ты читал, — заявил уверенно. — Расскажи. Самое раздражающее было то, что он был прав, Бомгю действительно читал. Ему приходилось читать всю литературу наперёд, чтобы это не отнимало времени в будущем. Поэтому то, что было на изучение у Хёнджина, который был на класс старше, Бомгю уже успел прочитать. — И что мне за это будет? — закатил глаза Бомгю, но листок с темой эссе взял перечитывая. Услышав недовольство в его голосе, Хёнджин криво улыбнулся, парируя: — Тебе будет за это спасибо. Его глаза стали другими, теперь при взгляде на Бомгю в них горело умиление, будто сам Бомгю был для Хёнджина каким-то домашним зверьком. Это не раздражало. Потому что хоть в глазах Хёнджина он и был подобием домашнего кролика, Бомгю всё равно был в его глазах живым существом, а не вещью. Ближе к Рождеству отец, занимающийся до этого только нелегальным сбытом и перепродажей оружия, как оказалось с прямым участием отца Хёнджина, решил расширять горизонты. — Будет выгодно начать работать ещё и с наркотиками! — воодушевленно сообщил он. — Та банда… Как их там? — щёлкнул пару раз пальцами. — Да, точно! Кранч! Так вот, они уже полностью зависят от моих поставок оружия, будет выгодно вести с ним дела и в другой сфере! Можно начать с небольших поставок на районы гетто, а потом и дальше! Ух, это так воодушевляет! Мать, не отвлекаясь от своего ужина, сухо бросила: — Только не марай руки сам. Найди кого-нибудь, кто этим займётся. Оружием полностью занимался мистер Хван, получив от отца защиту и весомую долю от продаж. Спустя несколько лет совместной работы, отец и мать доверяли ему, позволяя самостоятельно принимать решения. У мистера Хвана была определённая власть. И Бомгю знал отличного кандидата, кто не отказался бы иметь такую же. Предлагать Хёнджину подобного рода работу не хотелось, в то же время это дало бы ему не только хороший источник заработка, но и уважение среди нужных людей. — Я знаю, кто подойдёт, — сказал Бомгю, обращая внимание родителей на себя. Если Хёнджин смог бы не оплошать и всё сделать правильно, своими силами, это стало бы отличным трамплином для хорошей жизни. И Хёнджин смог. Познакомить его поближе с родителями оказалось отличной идеей. Отец был доволен кандитатом и, что важнее, мать была довольна тоже. Спустя месяц приготовлений Хёнджин стал заниматься поставкой и перепродажей товара небольшого объёма и только на определённые точки гетто, получив деньги, власть и безусловную защиту от любого наказания со стороны закона. С каждым новым месяцем, несмотря на и без того значительную загруженность учёбой и тренировками, Хёнджин уверенно набирал обороты в поставках, расширяя область сбыта. Видя как за проявление насилия его не только не наказывают, но и поощряют, одобряя жестокие, запугивающие методы, Хёнджин творил вещи всё хуже и хуже, опьянённый властью. Следить за ним поставили Бомгю. Хоть и не участвуя непосредственно в самой работе, Бомгю был тем, к кому должен был обращаться Хёнджин по тем вопросам, что можно было решить без прямого участия мистера Чхве. Такое случалось редко и обычно было на неотягощающем уровне. Например, договориться о приёме в частной клинике семьи Чхве или связаться с доверенным в полиции, чтобы сообщить о «моментах», которые нужно уладить. Только те дела, которые мать считалась возможным для осуществления руками именно Бомгю. В отличие от отца, она не горела желанием давать сыну хоть какую-то власть. В конце концов, она родила Бомгю не для такой работы. И всё же Бомгю был рад навалившейся лишней ответственности, теперь чувствуя хоть какую-то важность для своей семьи. Директор учреждения, в котором учился Хёнджин и Бомгю, о ситуации знал и послушно не лез, получая весомую сумму «на нужды школы» каждые три месяца. Но самое важное, во всей этой ситуации, Хёнджин оставался на стороне Бомгю. Не на стороне матери и не на стороне отца. На стороне самого Бомгю. Так прошло ещё полгода. А ближе к концу средней школы появился Даниэль. Он был старше Бомгю на два года, попав в один класс с Хёнджином. Странный, вялый, постоянно проваливающийся в свои мысли и выглядевший так потерянно среди людей, будто до этого жил в глухом лесу. Как оказалось действительно жил. — Этот мальчик из секты, — сказала мать, позвав в один из дней в свой кабинет. Её пальцы быстро бегали по клавиатуре, пока она говорила: — Будь с ним добр. Нужно показать, насколько сын семьи Чхве мягкосердечен. Приказы матери с каждым годом вызывали в Бомгю всё больше раздражения и внутреннего протеста. После случая в гостевой комнате, она ещё не раз звала разных престарелых мужчин, веля Бомгю «быть вежливым». И хотя в эти разы было не так больно, как в первый, Бомгю чувствовал себя шлюхой, ложась под очередного вонючего сенатора или посла. По крайней мере он был дорогой шлюхой: попасть в их дом могли только за определённую плату, в том числе денежную. Мать не гнушалась ничем в достижении своих целей и закреплении себя на позиции сенатора штата Колорадо. Бомгю ненавидел эти дни. В отличие от Хёнджина, легко заявившего, что он предпочитает члены, Бомгю всегда нравились девушки, а не жирные старые мужики. Но разве хоть один раз в этой сраной жизни у него вообще был выбор? — Будь вежливым с Даниэлем, — отчеканила мать. — Это будет полезно для моей репутации. Бомгю кивнул. Из всех людей, что встречал Бомгю, Даниэль был самым странным, он вызывал неуютное чувство внутри, когда смотрел своими пустыми глазами. Будто жизни в нём не было и Бомгю говорил с полой оболочкой. Было некомфортно, Бомгю мог понять приёмную семью, что отказалась от Даниэля, предпочтя вернуть в приют. Удобным было то, что Даниэль плохо говорил по-английски, его акцент прорывался каждый раз, а значение некоторых слов он попросту не понимал теряясь. Зато Бомгю на его родном корейском говорил просто отлично. Услышав приветствие на родном языке, Даниэль сначала удивился, а после осторожно ответил так же, на корейском. Подружиться с ним оказалось проще простого. Всего несколько милых улыбок, доброжелательных поступков и изображения искреннего интереса хватило, чтобы Даниэль поверил, что такой, как он, действительно может быть хоть кому-то нужен. Это было смешно, его наивность граничила с тупостью. Большой глупый ребёнок, попавший в большой чужой мир. Бомгю считал Даниэля идиотом. Но в итоге стал идиотом сам, чувствуя, как невольно, с каждым днём начинает проявлять к нему всё больше и больше искреннего интереса. Настоящее имя Даниэля, данное ему при рождении, оказалось Ёнджун. И решив, что раз он вырос с этим именем, значит слышать его будет комфортнее, Бомгю начал называть его так. Кажется, Даниэлю было всё равно, он откликался на всё, даже на грубое «Эй, ты!» от других учеников. Чем больше времени они проводили вместе, тем сильнее Бомгю убеждался — Ёнджун был добрым. Добрым той искренней добротой, которой внутри Бомгю никогда не было. Он манил как тёплый солнечный свет после дождя, как огонь костра в зимнем лесу, как что-то, что Бомгю всегда хотел, но никогда не имел. Ёнджун называл его по имени на корейский манер, слегка растягивая последнюю букву, давал свою кофту, если Бомгю было холодно, внимательно слушал и всегда был готов помочь, несмотря на постоянную заметную вялость. Наивный, добрый, искренний, Ёнджун на самом деле хотел дружить. Бомгю дружить не хотел. Он хотел забрать Ёнджуна себе, как понравившуюся в дешёвом магазине винтажную вещь. Только себе. Это чувство было сложно сравнить с чем-то, потому что раньше Бомгю никогда такого не чувствовал. В нём говорила жадность, говорил тактильный голод. Тяга получить всю ту даримую Ёнджуном заботу и нежность себе, в личное пользование, скреблась в груди. Бомгю решил, что это любовь. Он давал Ёнджуну всё: помогал с изучением английского, помогал с адаптацией в социуме, обучая, как правильно улыбаться, водил в дорогие заведения, оплачивая все заказы. Делал всё, чтобы понравиться, вкладывал как можно больше средств и сил, покупая любовь. В конце концов это Бомгю был тем, кто дал Ёнджуну работу, узнав всю его историю и род занятий в секте, и передав эту информацию Хёнджину. — Уметь рубить — это полезно, — кивнул тот, туша сигарету. — А чё ещё умеет? — Не чёкай, — поморщился Бомгю и только после ответил: — У него отлично получается находить подход к другим людям, очень быстро учится. Снова кивнув, Хёнджин выбросил окурок в урну и достал из кармана смартфон, проверяя что-то там. Скорее всего сверялся, сколько бюджета может потратить на оплату услуг ещё одного человека. На тот момент Хёнджин уже успел собрать группу людей, подходящих под требования и умеющих как хорошо работать руками, так и держать рот на замке. — Приведи. Посмотрю на него поближе, — ответил наконец, пряча смартфон обратно. — Если можешь за него ручаться. Потраченное на изучение Ёнджуна время не прошло даром, Бомгю на самом деле мог заручиться. Но даже дав всё, что мог дать, Бомгю получил отказ. — Прости, — сказал Ёнджун виновато отводя взгляд, когда услышал признание в любви. Это был огромный укол по самооценке. Потратив столько сил, столько денег и личного времени, желаемое так и не оказалось в его руках. Как это было возможно? Все люди покупались и продавались, это была аксиома, иначе не бывает. И Ёнджун тоже. Значит я выбрал не тот подход, — решил Бомгю. — Значит ему нужно дать что-то другое. Ответ, что ещё Бомгю мог дать Ёнджуну, помимо всего остального, пришёл после встречи в третьей гостевой с очередным жирным представителем Конгресса. Проблема была только в том, что в отличие от всех этих старых ублюдков, Ёнджун брать это явно не хотел. Значит нужно было действовать иначе. Подобрав день, когда родители уехали на важную встречу в соседний штат, Бомгю пригласил Ёнджуна на ночь к себе. Тот бывал здесь и раньше, Бомгю приводил Ёнджуна несколько раз в свою комнату, когда они занимались английским. В доме Бомгю Ёнджун всегда выглядел неуместно, как пятно на мраморной плитке, и, судя по взгляду, ощущал себя так же. — Спасибо, что пришёл, — сказал Бомгю мягко улыбнувшись. — По ночам тут одиноко. Это было ложью. В доме было одиноко всегда, вне зависимости от времени суток. Но наивный, добрый Ёнджун повелся, согласившись остаться на ночь. Иногда он смотрел так, что казалось будто он видит всю ложь Бомгю насквозь и, несмотря на это, продолжает выполнять все просьбы. Если это действительно было так, то Ёнджун был ещё глупее, чем думал Бомгю изначально. Лежать в одной кровати было странно, особенно учитывая наличие ещё трёх свободных гостевых, всегда готовых для гостей. В любом случае, Ёнджун был либо наивным и тупым, либо добрым и тупым. Не важно, каждый вариант играл Бомгю на руку. Взгляд Ёнджуна, когда он проснулся посреди ночи, Бомгю не забудет никогда. Там было столько страха, растерянности и чистого ужаса. — Приятно? — спросил Бомгю, склонив голову набок. Член Ёнджуна внутри ощущался непривычно хорошо, по сравнению со всеми теми, что были до. Опустив дрожащие руки на голые бёдра сидящего на его тазу Бомгю, Ёнджун тут же, будто ошпарившись, их убрал. Его губы дрожали, а лицо стало ещё белее обычного. — Что ты… — прошептал Ёнджун едва слышно. Даже если бы он начал упираться и говорить, что ему не нравится, член, продолжающий стоять колом, был хорошим аргументом закрыть его рот. Опустив ладони на грудь Ёнджуна, Бомгю начал двигаться, следя за реакцией. Уши и щёки Ёнджуна быстро залило румянцем, хотя его глаза и продолжали выражать ужас. Это раздражало. Наклонившись, Бомгю коснулся губами губ, пока Ёнджун не двигался вообще. Это раздражало тоже. — Для первого раза пойдёт, — сказал Бомгю, вернувшись из душа после. Лёг на кровать рядом и, закинув руку на грудь Ёнджуна, приблизился к его уху, горячо прошептав: — Ты даже кончил внутрь. Сам Ёнджун, всё это время продолжавший лежать без движения, вперевшись пустым взглядом в потолок, был больше похож на сломанную заводную игрушку. Бомгю получал такую в подарок на Рождество в детстве от деда со стороны матери. Будто только осознав слова Бомгю, Ёнджун вздрогнул и тихо-тихо спросил: — Твой первый… раз?.. — Ага, — соврал Бомгю. — Это был мой первый раз. Возьми ответственность. Лицо Ёнджуна исказило глубокое сожаление, в глазах замелькала вина, она была такой сильной, что сшибла напрочь все остальные эмоции. Дрожащие ладони Ёнджуна закрыли его лицо. Бомгю подумал, что сейчас тот заплачет или сделает ещё какую-нибудь глупость, но Ёнджун просто лежал так, вновь прекратив двигаться. В чём проблема Бомгю искренне не понимал. Другие тратили огромные ресурсы, чтобы переспать с ним, а Бомгю дал Ёнджуну всё это бесплатно. Стоило быть благодарным, вместо того, чтобы устраивать весь этот цирк. К тому же… — Тебе понравилось, — укоризненно выдохнул в его ухо Бомгю, наконец нащупав нужную точку для давления. — Тебе понравилось меня трахать. Ты кончил. А теперь что? Играешь в святого? Лицемер. Выслушав каждое слово молча, принимая и не споря, Ёнджун не сопротивлялся, когда Бомгю обнял его, засыпая. Это давало надежду на то, что теперь он и дальше будет покладистым. И Ёнджун действительно стал. Вёл себя, как говорил себя вести Бомгю, не пытаясь возразить, исполнял любые просьбы, таскаясь следом, как верный пёс. Бомгю был счастлив, ликуя внутри и снаружи. План удался, Ёнджун был в его руках. Бомгю сказал, что любит цветы и Ёнджун исправно их дарил, возил на машине, заменив личного водителя, приходил, когда Бомгю звал, целовал, когда Бомгю подставлял губы, трахал, когда Бомгю просил. Но никогда, ни единой секунды не любил. Ликование исчезло, а на смену ему пришла злоба. Ёнджун давал всё, о чём просил Бомгю, и в то же время не давал ничего. Это бесило. Неужели я недостаточно хорош? Неужели такого как я нельзя полюбить? С каждым днём, не чувствуя от Ёнджуна любви, Бомгю зверел всё сильнее, в какой-то момент перестав надевать маску доброты при нём вообще. Кидался обвинениями, мольбой, угрозами и командами. И всё равно не мог получить ни черта, ни единой капли искренней любви. Обо всём происходящем между ними не знал никто, включая Хёнджина. Пообещав никогда больше ему не врать, Бомгю предпочитал просто умалчивать некоторые моменты, используя ложь, только когда в их разговоре участвовал кто-то, с кем Бомгю был вынужден держать маску добропорядочности. Лжецов Хёнджин ненавидел сильнее всего, воспринимая брошенную в свой адрес ложь как личное оскорбление. Он всегда хотел знать правду, какой бы она ни была, считая это показателем уважения к себе. Однако признаться Хёнджину в том, что происходило, Бомгю сил не имел, накрытый стыдом за свои действия, хоть и знал прекрасно, что Хёнджину на то, с кем он спит, всегда было насрать. При этом, видя, как все вокруг считают Хёнджина чуть ли не его личным защитником, рушить образ такового Бомгю не спешил. И для Ёнджуна в том числе. Зачем? Это служило ещё одним рычагом давления, а значит было полезным. Игра Бомгю на публику с каждым годом становилась только лучше. И единственная вещь, портившая ему жизнь, была бесконечная, накопленная тревога, способная переключить на себя по щелчку пальцев, перекрывая мысли, накрывая нервной дрожью напрочь сшибая маску. Уровень тревоги рос так же, с каждым годом, вытекая в расцарапывание кожи на запястьях и шее, и повышенном страхе перед непривычными вещами. Непривычным стал, совсем неожиданно, Феликс Ли, сын матери-алкашки из бедной семьи из гетто. Он выглядел как бомж, вонял сигаретами и сыростью, Бомгю такие люди отвращали. Однако он никогда не отказывал Феликсу в просьбах одолжить деньги, подтверждая свою репутацию великодушного и доброго мальчика. Феликс вёлся так же просто, как и все остальные идиоты. На попытки «спасти» его от Хёнджина тоже. Кто же знал, что уже давно забытый случай в пустом кабинете станет отправной точкой, сломавшей всё, что Бомгю строил годами. — Ну и чё опять за приступы синдрома спасателя? — спросил тогда Хёнджин, прогнав Феликса за колой. Бомгю поморщился, цокнув языком: — Я сказал не калечить никого в школе. Мне эту хуйню тяжелее всего улаживать. — А я сказал не лезть в мои дела, которые не касаются работы. — Не касаются работы, но убирать за тобой всё равно придётся мне! — сорвался Бомгю. Быстро покосился на дверь и продолжил уже тише: — Не калечь этого придурка. И тем более не убивай. Не в школе. Понял? Естественно, Хёнджину не нравилось, что кто-то лезет в его, как он любил всегда выражаться, личные дела. Однако, как обычно забывал, что разгребание всей каши, что он заваривает, обязательно падало сначала на плечи Ёнджуна, а потом и на плечи Бомгю. Это раздражало. — Понял я, блять, — раздражённо выплюнул Хёнджин. — Отъебись со своими поучениями. — Славно, — бросил в ответ Бомгю. И ушёл, оставив Хёнджин в кабинете одного. Блять, лучше бы он его убил ещё тогда! Откровенно говоря, что там Хёнджин сделает с Феликсом Бомгю было плевать. Было. Ровно до того момента, когда Хёнджин не начал упоминать «кису» в разговорах. Это тупое прозвище мелькало всего один раз за диалог, но в сравнении с тем, что раньше Хёнджин не говорил ни о ком вообще, имело огромный вес. Именно тогда Бомгю решил, что было бы интересно попробовать свести их в том самом, романтическом смысле, только вот желанием этим двигал чистый эгоизм. Бомгю хотел, чтобы Хёнджина полюбили, потому что если кто-то способен полюбить такого человека, как Хёнджин, значит и его, Бомгю, и подавно полюбить смогут. Так ведь? Однако никак не ожидал, что Феликс окажется не тем, за кого себя выдаёт. Искусно притворяясь жертвой, он умел наёбывать не хуже Бомгю. Открытие вызвало шок, затем раздражение, а после того, как Феликс ещё и внаглую начал лезть к собственности Бомгю, злобную агрессию. Будучи наглым, упрямым и своевольным, Феликс сбивал с толку своей непредсказуемостью и эмоциональностью. Его эмоции, не спрятанные под маской жертвы, были яркими, сильными, опасными. Искренние люди всегда вызывал в Бомгю неприязнь. И если искренность в Ёнджуне перекрывала его доброта, то искренность Феликса периодически перекрывала его лживость, что бесило Бомгю ещё сильнее, вызывая чувство конкуренции. Феликс бесил, раздражал и, страшнее всего, видел Бомгю насквозь, ударяя точно по больным местам. Тяжелее было от осознания того, что у Бомгю ведь была возможность устранить его, но сам же её проебал, сначала запретив Хёнджину убивать, а после и вовсе, проворонив момент, когда Хёнджин и Феликс на самом деле сблизились. Теперь надавить на Хёнджина, потребовав оборвать общение с этой тварью, Бомгю просто не мог. Всё катилось в тартарары и неожиданное желание Ёнджуна оборвать без того висящую на тонком волоске связь, стало последней каплей. Хочешь, жить без меня?! Прекрасно! Живи! Посмотрим, как справишься, сука! …У каждого человека есть своя функция. Бесполезные люди Бомгю не нужны. Бесполезные люди отправляются в утиль.