help yourself

— Ты меня вчера выбесил, тварь, — сообщает Хван за завтраком. А в какой день я этого не делал? На скуле Хёнджина налитый фиолетовым свежий синяк, Феликс поставил его вчера вечером, кинув в Хвана кружку. А потом стул. А потом… В общем, что-то из этого точно долетело. Кивнув, Феликс откусывает большой кусок от своего двойного бургера, строит очень серьёзное лицо и заявляет, наигранно вздохнув: — Знаешь, тебе стоит поработать над своей агрессией. Полностью игнорируя направленный на себя испепеляющий взгляд, Феликс продолжает лениво есть. Бургер, к слову, очень вкусный, с сочным мясом и щедрым количеством овощей. То ли потому что у Хёнджина загруженные дни, то ли потому что он в принципе не любит тратить время на еду, приёмов пищи у него всего лишь два. Зато какие! Хёнджин ест много, и даже учитывая, что он спортсмен, Феликс всё равно не ожидал совсем, что настолько много. И видимо решив, что так плотно жрут все на свете, Хёнджин каждый раз пытается подсунуть Феликсу избыточное количество еды. Не то, чтобы Феликс против, он никогда не против бесплатно поесть, но такой объём жрачки в него просто не лезет. А Хван продолжает давить своим надоедливым и упрямым «Жри». Феликс и жрёт, жрёт так много, как никогда в жизни не жрал, наедается до отвала и боли в желудке, лениво валяясь на кровати Хвана после. И, учитывая обильное (и вкусное) питание, Феликс, очевидно, набирает вес. Наверное, это и было целью, — подумал Феликс позавчера, пока Хёнджин трахал его в коленно-локтевой. Отлично выглядишь, киса, — довольно сообщил тот, подтверждая догадку. Облапал живот, облапал ягодицы и чуть ли не урчал, пока грыз мясистый бок. Не согласиться с этим сложно: Феликс выглядит хорошо, лучше, чем когда-либо. Теперь щёки не такие впалые, а тело больше не похоже на обтянутый кожей скелет. И, честно говоря, не помнит даже, выглядел ли хоть когда-то настолько живым. Хотя странно бы было если не выглядел. Потому что не кривя душой, сейчас жизнь Феликса полна жизни, как бы странно это ни звучало. У него есть всё: качественный секс, Хван на поводке, ежедневное наличие еды, комфортное место для жилья, отсутствие долгов и Ёнджун. Ёнджун среди этого кажется самым долгожданным и важным. Кто-то между другом и братом, любящая хоть и не родная по крови семья. Ёнджуна Феликс любит, всем сердцем любит. И за прошедшую неделю успел соскучиться даже учитывая, что они созваниваются и списываются каждый день. В целом жить с Хёнджином, когда тот не пропадает на тренировках с утра до ночи, неплохо. Здорово ебаться каждый день в удобной постели и есть бесплатную еду тоже здорово здорово засыпать вместе и вместе просыпаться, обнимать Хёнджина по ночам, ощущать его запах, чувствуя неловкие попытки в нежные касания. Но оставаться и дальше так долго рядом опасно, они и без того балансируют на краю, обмотанные плотной веревкой привязанности, грозясь упасть куда-то вниз, в нежелательные чувства. Хотя Хёнджин уже упал, тонет там один и ждёт, пока Феликс прыгнет к нему. Феликс не прыгнет. Ни-ког-да. Больничный закрыт, пора уходить. Точка. — Завтра после школы я домой, — бросает Феликс как бы между делом, доедая бургер и теперь сёрбая из пластикового стаканчика кофе со льдом. Хёнджин поднимает на него нечитаемый взгляд, смотря в глаза. Возрази. Только попробуй возразить. — Ясно, — отвечает легко. Будто плевать. Нахмурившись Феликс нервно стучит пальцами по столу, какое-то время этого не замечая, пока Хван не переводит взгляд на его руку, после возвращаясь к глазам. И медленно растягивает губы в своём до нарастающего раздражения довольном оскале. — Что? — сразу щетинится Феликс, огрызаясь. — Ничего, — пожимает плечами тот. Доедает в два укуса бургер и встаёт из-за стола, собирая обёртки и бумажные пакеты из доставки. Делает всё с ленцой, отвернувшись спиной, чтобы выкинуть мусор. Неужели совсем ничего не скажет? Не получая желаемую реакцию, нервозность Феликса растёт вместе с раздражением, вырываясь наружу в дерганых движениях и резких словах. — А что лыбишься тогда? — щурится Феликс, сверля взглядом затылок Хвана. И слышит насмешливый хмык: — Рожа у тебя красивая, киса. Вся спесь Феликса мигом слетает, он чувствует себя растерянно, уязвимо, не зная, что сказать. Раньше никто не говорил, что он, Феликс, красивый, да он и сам об этом никогда не думал, не было времени лицо в зеркале оценивать. — Заткнись, — бормочет Феликс. — Закрой рот свой и никогда не открывай. Обернувшись Хёнджин рассматривает его, вспыхивая огнём веселья в глазах. И продолжает лыбиться гандон. Возвращаться в школу спустя месячное отсутствие ощущается чем-то инородным. За это время отношение к нему тут видимо изменилось в ещё более хреновую сторону. Идя по коридору рядом с Хёнджином, Феликс то и дело ловит на себе полные ужаса взгляды, обладатели которых так в глаза ему смотреть боятся, что предпочитают пялиться в пол, стоит Феликсу бросить ответный взгляд. Забавно, хоть и глупо. Поведение окружающих Хвана не волнует от слова совсем, он идёт в развалку, засунув руки в карманы спортивок и источая уверенность в себе напополам с давящей, тяжелой аурой. Сексуально. Они доходят до кабинета истории, где у Феликса первый урок и где точно нет первого урока у Хвана. — И что ты за мной попёрся? — хмурится Феликс, когда тот заходит следом, заставляя всех внутри замолчать. Хотя, скорее всего, замолкают они из-за возвращения в школу Феликса. Интересно, как много людей меня уже мысленно похоронили? На огрызание Хёнджин не отвечает, следит взглядом, как Феликс усаживается за парту на последнем ряду подальше от остальных придурков и сообщает: — У меня тренировка до большой перемены. На обеде увидимся. Получив кивок уходит, провожаемый гробовым молчанием. Это просто смешно, как испуганно выглядят их одноклассники. И весь урок надоедливо пялятся, будто бы украдкой, хотя на деле Феликс чувствует на себе каждый взгляд. Учитель истории тоже ведёт себя странно, пытаясь на Феликса лишний раз не смотреть и ни разу не вызывая к доске даже учитывая, что того не было целый месяц. И всё же несмотря на дебильное поведение всех и каждого, в целом в школе все не так уж и плохо. Не так уж и плохо длится до первой перемены. Стоит Феликсу выйти из кабинета и он натыкается на две мясистые туши из стаи шавок Хвана. Такие объёмные туши, что сложно поверить даже, что они просто старшеклассники. Отходит в сторону, пытаясь обойти, но те сразу оказываются за спиной, идя следом. Феликс хмурится останавливаясь, бросает на одного из них мрачный взгляд через плечо. — Самюэля тут нет, — чеканит. — Самюэль приставил нас к тебе, — сообщает тот так твёрдо, будто у него есть во рту лишние зубы. Слыша это, Феликс взрывается мгновенно. Получается все прошедшие в доме Хвана споры закончились ровно ничем?! Охранников этот мудила всё же поставил, как и угрожал изначально! Дёрганным движением доставая телефон, Феликс тут же с разозлённым цоком возвращает его на место: Хван на тренировке, а значит не ответит, пока не закончит. Вот ведь сука продуманная! Ну ничего! Феликс выскажет всё лично! — Где он? — опасно щурится Феликс глядя в глаза другому шавке. Тот пожимает плечами и первый, получая такой же озлобленный взгляд, пожимает тоже. По тупым выражениям морд понятно, что действительно не знают бесполезные дегенераты! При шавках позвонить для уточнения Ёнджуну не представляется возможным, так же как и написать. Придётся искать самому. Только где эта скотина, блять, тренируется?! Феликс обходит всю школу, проверяет в спортзале и на стадионе, прилично опаздывая на второй урок. Пожилой учитель биологии не говорит ничего, когда Феликс вваливается в кабинет спустя двадцать минут с начала урока весь раскрасневшийся от быстрого шага и злой как чёрт. Есть вероятность в девяносто девять процентов, что Хван вообще свалил на тренировку в свой ебаный спортзал и до обеда, как и было обещано, не вернётся. Самое бесящее, что весь этот марафон по школе шавки носились следом, не отставая ни на шаг, отвалив только после того, как Феликс зашёл в свой кабинет надоедливые имбецилы! Феликс нетерпеливо ждёт конец третьего урока, нервно кусая губу и тарабаня пальцами по парте. Вмазать Хвану по лицу снова хочется до зуда в костяшках сильно. Поэтому стоит заметить в окне знакомую короткостриженную башку, направляющуюся к курилке, Феликс вскакивает с места, крича учителю, что ему очень срочно надо в туалет. Вылетает из кабинета, вихрем несясь по лестнице со второго этажа и оттуда во двор. От быстрого бега начинает кружиться голова и вскоре Феликс выдыхается, переходя на шаг. Раньше такого не было, раньше мог бежать даже без воздуха в лёгких, но теперь (после удара по голове) Феликс не может не замечать, как некоторые до этого несложные вещи слишком быстро вызывают усталость. Тяжело дыша он выходит к курилке, поправляя сползший на плечо ворот толстовки. Хван, расставив ноги и вальяжно развалившись на скамье, лениво печатает что-то в телефоне одной рукой, другой держит между пальцами дымящуюся сигарету. От одного его самоуверенного вида щёки вмиг вспыхивают злостью. Стремительно подносясь ближе, Феликс кричит негодующе: — Хёнджин! Тот, замечая Феликса, сразу переключает на него всё своё внимание, пряча телефон в карман штанов. — Что, любовь моя? — спрашивает спокойно, небрежно стряхивая пепел на землю щелчком большого пальца. Теперь щёки обжигает огнём по другой причине, Феликс резко останавливается, растерянно моргая и не зная, как правильно реагировать. Хван никогда раньше не называл его… так. — Ты… Это… — говорит уже куда неувереннее. — Что? Сжимая руки в кулаки и напоминая себе о причине, почему он, Феликс, вообще сюда припёрся, снова переходит на крик, показывая всё своё недовольство ситуацией: — Ты охуел?! Моё мнение для тебя кусок говна?! Стремительно подходит к Хвану, оказываясь прямо напротив. Тот ухмыляется, поправляя: — Твоё неправильное мнение для меня кусок говна. — Тварь! — шипит Феликс, замахиваясь ногой, чтобы влепить по колену. Хёнджин быстро перехватывает его за лодыжку, крепко сжимая. Агрессивно дёргая ногой в попытке вырваться Феликс почти валится на землю, но Хван вовремя отпускает его лодыжку, вместо этого кладя ладонь на поясницу. Держит так крепко, что выбраться почти невозможно, хоть Феликс и продолжает упорно стараться это сделать. — Чмо тупое! — рычит. — Пусти! Заебал! Все мозги мне вытрахал! — Я? — переспрашивает Хёнджин. — Ничего не попутал? Смещает руку на бок, сжимая до будущих синяков, а потом, когда Феликс пытается ударить по лицу, и вовсе толкает его задницей на скамейку рядом. Спина Феликса оказывается полотно прижата к груди Хвана. — Шавок своих убери или я каждому глаза выколю! — не останавливает попыток Феликс, брыкаясь изо всех слил. Бьёт подошвой кед по земле, стараясь встать. Рука Хвана грубо обхватывает за живот, горячее дыхание обжигает ухо. — Любовь моя, — выдыхает запахом сигаретного дыма, покрывая кожу ожогами первой степени, — завали ебало и угомонись. — Сам завали, гандон! — выплёвывает Феликс. — Убери шавок! — Нет, — ледяным тоном чеканит Хёнджин. — Я всё сказал. — Да кому не похуй, что ты там сказал?! — огрызается Феликс. Из-за активных движений и криков опять начинает кружиться голова, Феликс рвано дышит жмурясь. Тошнота подступает к горлу, на виски давит, как и на лобные доли, стоит открыть глаза и перед ними вмиг темнеет. Феликс ослаблено замирает, наваливаясь на грудь Хвана всем своим весом. Тот неторопливо затягивается, выпуская дым в сторону, спрашивает: — Чего такой упёртый, как баран, а? — Завали, — отзывается Феликс хрипло. Хван хмыкает, стряхивает пепел, и, сделав ещё одну затяжку, тушит сигарету об мусорный бак, отправляя окурок туда же. Его теперь свободная рука обхватывает Феликса за плечи, придерживая. Сидеть с ним спокойно и это бесит. Чувствовать себя защищённо рядом с Хваном опасно, потому что стоит потерять бдительность и он точно что-нибудь сделает. Всегда бей первым, — понял Феликс однажды, — или первым ударят тебя. — Пусти, — чеканит холодно, стоит слабости отступить. И Хёнджин разжимает хватку так легко, будто ему плевать, уйдёт Феликс или нет, будто ему плевать в принципе. Так и есть, — думает Феликс, отодвигаясь на скамье так, чтобы не касаться Хвана вообще. — Ему плевать. И на то, что я возвращаюсь домой тоже. Ему плевать. Он меня не любит на самом деле, ему важно только то, что он может меня иметь во всех смыслах. Неприятные мысли сжимают голову и горят за грудиной, Феликс сглатывает, опуская голову вниз и впираясь взглядом в сырую землю. Это всё просто развлечение. Всё эти чувства временные, даже если они и есть, то скоро пройдут. Я ему надоем и всё закончится. У нас есть секс, он держит Хвана рядом, как на привязи. Он привык ко мне, привык регулярно кончать мне в жопу. А привычка — это просто привычка, и нет в ней — О какой хуйне ты думаешь? — спрашивает Хёнджин отвлекая. — Аж ебало перекосило. — О том, как ты меня заебал, — бормочет Феликс хмурясь. Нервно впивается зубами в нижнюю губу, пытаясь усмирить лезущие наружу эмоции. Мысль, что Хван скоро исчезнет, вызывает панику. Мысль, что Хван на самом деле не любит, вызывает ужас. И всё это херово. До отвратительного херово. Мне должно быть плевать. И на Хвана, и на его чувства тупые. Нельзянельзянельзя. — Даниэля мне дай в охранники, раз так припёрло, — сухо говорит Феликс, стараясь переключиться с навязчивых мыслей в своей голове. На самом деле он уже думал об этом. Такой расклад убил бы сразу двух зайцев: Хван бы отъебался со своими шавками, а Феликсу не нужно было бы волноваться, что о его действиях или местоположении донесут ну и Бомгю бы точно захлебнулся бы ядом от злости, что не менее приятное дополнение. В конце концов Феликс может хотя бы попытаться Хвана уговорить на этот вариант. Попытка — не пытка. Услышав это Хёнджин удивлённо вскидывает бровь, переспрашивает: — Даниэля? Почему именно его? Даниэль даже не боец, у него другие обязанности. — Он самый адекватный среди твоих дебилов, — парирует Феликс. — Да и если он будет рядом, то никто даже не пытается лезть, разве нет? Все в школе знают, кто такой Даниэль. Хван задумчиво молчит, ему в глаза Феликс не смотрит, продолжая разглядывать землю. Согласись. Ну же. Согласись. — Даниэль не «мой дебил», — качает головой Хёнджин. — У него полно другой работы. Таким он не занимается. Ну блять. Ладно, хотя бы попытался. Дерьмо, конечно, что не вышло. — Но я спрошу, — вдруг добавляет Хван, заставляя сердце Феликса затрепетать от радости. — Если Даниэль согласится, то ладно. С ним тебя правда никто не тронет. Охуенно! — думает Феликс из всех сил сдерживая рвущуюся наружу улыбку. — Ёнджун точно согласится! Значит теперь будет и резонный повод проводить с ним время! А потом можно будет ещё и рассказать Хвану, что я живу у Ёнджуна, придумав какую-нибудь легенду в качестве причины! Просто шикарно! — Пока что с тобой в любом случае будут ходить мои ребята, — твёрдо говорит Хёнджин. Только ли в школе или вообще, учитывая, что Феликс больше у Хёнджина жить не планирует, не уточняет. Но спорить Феликс больше не собирается, всё равно осталось потерпеть всего один день, пока Ёнджун не займёт их место. Всего один чёртов день. Встав со скамьи Феликс поправляет толстовку, проверяет не выпал ли из кармана телефон и только потом смотрит на Хвана, натыкаясь на его пристальный взгляд. Протянув руку Хёнджин командует: — Подойди. — Отвали, — морщится Феликс. Задерживаться с ним опасно, впереди и так весь вечер вместе. И Феликс уже жалеет, что из-за собственного тупого порыва решил задержаться в доме Хвана ещё на одну ночь. Впрочем, Хван не был бы Хваном, если бы после ответа Феликса не продолжил упираться, хватая последнего за запястья и притягивая к себе, заставляя стать между ног. — Поедем домой после твоего шестого, — сообщает по-собственнически кладя ладони на задницу Феликса. Поднимает голову смотря снизу вверх, как и должна смотреть верная псина ещё бы на колени его поставить, было бы чудно. Глаза Хвана горят тем самым, о чём он разбрасывается направо и налево, будто нет ничего такого в том, чтобы кого-то в романтическом плане… любить. — А тренировка? — задерживая взгляд на его глазах бормочет Феликс. — Сегодня больше нет тренировок. Только ночью уеду. — Куда? — хмурится Феликс. — На казнь, — отвечает спокойно, почти флегматично. Говорит об убийствах всегда так, будто нет в этом ничего особенного, будто не трогает ничего внутри. Монстр. — Ломать головы? — тихо спрашивает Феликс. — Нет. Просто разбить голову слишком щадяще. Я не в настроении на милосердие. Разве ты вообще умеешь быть милосердным? Вспоминания об Эрике и том, как он кричал, заливая пол под собой горячей кровью и вонючей мочой, проносятся так быстро, что начинает тошнить. Сглотнув, Феликс спрашивает севшим голосом: — А что не щадяще? Кажется, такой вопрос Хёнджина веселит, он скалится, предлагая услужливо: — Показать? От волнения сначала падает вниз, а затем громко бухает сердце, Феликс быстро облизывается и кивает. Замечая его реакцию Хван улыбается шире, кладёт ладонь на щёку Феликса в искренней, но неловкой попытке проявить нежность. — Очаровательно. Ночь обещает быть весёлой. «Хёнджин предложит тебе стать моим телохранителем. Или как там оно называется», — пишет Феликс Ёнджуну на шестом. Получает в ответ «Ок». К манере общения Ёнджуна в переписке Феликс привык не сразу, тот часто отвечает коротко, зато всегда быстро, если не занят. «Ты согласишься?», — ради приличия спрашивает Феликс. — «Хёнджин сказал у тебя много работы». «Да», — приходит следом. — «Работы не очень много». Что и следовало ожидать. Довольно улыбнувшись, Феликс удаляет переписку, пряча телефон в карман. Чуд-но. Жизнь действительно становится всё лучше и лучше. И если бы не все эти смешанные чувства к Хёнджину, была бы где-то на уровне «Великолепно!». Но чувства это ерунда, Феликс точно сможет подавить их, засунув куда подальше, надо только придумать правильную стратегию. Например, меньше контактировать, что и было задумано, или можно

поддаться.

От внезапной мысли сводит желудок, посылая от него по телу сотни будоражащих кровь волн. Испуганно вцепившись рукой в край парты, Феликс нервно облизывается. Можно поддаться, — услужливо повторяет нечто в голове. Сжимая другой рукой ручку до боли в ладони, Феликс жмурится, гоня непрошенные, тупые мысли прочь, куда подальше. Заткнись, заткнись, заткнись! Это нужно искоренить, растоптать и сжечь, избавиться как от ненужного, бесполезного хлама, забытого в гараже. Безвозвратно и навсегда. Зачем же? — издевательски уточняет мерзотное нечто, заставляя Феликса вцепиться в свои волосы в попытки заткнуть ненормальные мысли. — Хёнджин даёт тебе то, чего ты всегда хотел. Он понимает тебя. И он любит тебя. Тебя, жалкого, бесполезного, гнилого монстра. Да кто ещё способен такого как ты полюбить? — Ёнджун любит, — произносит одними губами Феликс, подперев лоб ладонями и вперившись взглядом в стол. Не так, как Хёнджин, — смеётся сука в голове. — Так, как Хёнджин, тебя никто полюбить и не способен, грязная тварь. Будь благодарен, даже если это временно. Ускорившийся громкий стук сердца бьётся в висках сбитым пульсом. — Хватит, — беззвучно просит Феликс. Хотя знаешь, — безжалостно продолжает сука. — И Ёнджун тоже возится с тобой… — Заткнись. Заткнись, заткнись, заткнись… …потому что ему тебя… — Умолкни, — переходит на шёпотом Феликс, испуганно сжимаясь на стуле. Взгляд хаотично бегает по парте, не находя себе место, как и сердце в груди. …жалко. — Хватит! — крик оглушает кабинет вместе с громким грохотом упавшего стула. Феликс тяжело дышит, стоя на трясущихся ногах в гнетущей тишине. Проводит рукой по лицу, стирая пот, и только тогда замечает взгляды одноклассников. Среди них перепуганный взгляд учителя. — Феликс, тебе нужно выйти? — осторожно уточняет тот. Быстро кивнув, Феликс торопливо хватает свой рюкзак, пулей вылетая из кабинета. Несётся по коридору, сам не понимая куда и зачем, не разбирая дороги, не видя ничего и никого перед собой. от себя не убежишь От страха и сжимающей обиды слезятся глаза, Феликс добегает до туалета, запираясь в одной из кабинок. Залазит на крышку унитаза с ногами, прижимая колени к груди и пряча в них лицо. Тело трясёт, дыхание сбито, а мысли в голове мчатся со скоростью света, перебивая друг друга и сливаясь в один невыносимо громкий шум. не должен был рождаться не достоин жить животное тварь монстр если бы мать тогда просто спрыгнуть с окна и чудовище жалкая мразь должен был сдохнуть в утробе недостоин сдохни монстр Изо всех сил зажмурившись, Феликс кусает свою губу до яркой, обжигающей и просветляющей голову боли. Постепенно, прямо пропорционально тому, как растёт боль, мысли затихают приглушаясь. Феликс чувствует, как по подбородку течёт горячая кровь, слизывает её, размазывая по губам, и шмыгает носом. Глаза горят, слёзы просятся наружу, но Феликс запрещает себе плакать так же, как и думать. Хватит. Ледяная пустота заполняет грудину, расползаясь по телу флегматичностью. Феликс поднимает голову, упираясь пустым взглядом в грязную плитку пола, испачканную бог знает чем. Никто спасать тебя не обязан, мелкий придурок, — сказал отец однажды в детстве, когда узнал, что Феликс провалился под лёд; бросил ленивый, неприязненный взгляд на мокрое пятно на полу от промокшей насквозь одежды, и снова вернулся к просмотру телевизора. Именно так. Ты один. Всю жизнь один. Один рождаешься и один умираешь. Спаси себя сам или сдохни. Слабым не выжить, Феликс, — сказал Хёнджин. — Становись сильнее или однажды сдохнешь. Ты ведь умеешь защищаться. Феликс умеет, готов драться до последнего, пока есть силы, пока может дышать. Кусаться, пинаться, царапаться — что угодно, только не сдаваться. Потому что никто спасать тебя не обязан. Спаси себя сам или сдохни. И в то же время Феликс защищаться просто ненавидит. Дверь туалета скрипит, открываясь, Феликс слышит чужие шаги, полностью возвращаясь в реальность. Моргает несколько раз, окончательно прогоняя жжение в глазах, и торопливо вытирает кровь с губ и лица рукавом толстовки. По двери кабинки нерешительно стучат, следом доносится голос шавки: — Феликс? Как же они заебали, защитники херовы. Теперь и на унитазе один посидеть не могу? Феликс упрямо молчит, устало положив подбородок на свои колени. — Сэм ждёт, — произносит шавка. Голос у него до смешного растерянный, будто его обладатель совершенно не знает, как в подобных ситуациях себя вести. Конечно, они ж тупые как пробки. Если Хёнджин ждёт значит урок уже успел закончиться? Надо же. Феликс делает глубокий вдох, затем медленный тихий выдох, возвращая себе собранность. — Где он? — спрашивает, пытаясь скрыть сиплость голоса. — На парковке, у входа. — Пусть ждёт, — сухо. — Но Сэм сказал сразу, — неуверенно. — А я сказал пойти и тебе, и ему нахуй, — вяло огрызается Феликс. Явно не ожидая такого ответа, шавка замолкает. Может, выбирает, как поступить, а может, просто впал в ступор да точно в ступор как у тех козлов, что падают на землю, стоит их напугать, очень похоже, по умственному развитию точно где-то на этом же уровне. Криво улыбаясь своей же шутке, Феликс слушает удаляющиеся шаги, обрывающиеся скрипом двери. Всё-таки свалил, ну надо же, какой послушный. Значит теперь можно и выйти. Дойдя до раковины, Феликс умывается холодной водой, смывает кровь и пот. Смотрит на себя в зеркало, проверяя внешний вид, а затем тянет губы в улыбке. Да, вот так. Глаза неестественную улыбку не отражают, приходится поднапрячься, выбирая правильный прищур. Феликс несколько раз надевает улыбку, убирает, надевает, убирает. До тех пор, пока глаза не начинают щуриться вместе с ней, придавая естественность. И только после выходит из туалета, направляясь к выходу из школы. Чёрный лексус бросается в глаза сразу, стоит выйти во двор, рядом с ним стоит Хван, лениво прислонившись к двери и что-то активно печатая в телефоне. Чувствуя странное дежавю, когда проходит мимо колон, Феликс спускается по ступеням, двигаясь к парковке. Заметив его приближение, Хёнджин прячет телефон в карман своего спортивного бомбера, оглядывает внимательным взглядом с головы до пят и останавливается на лице. Феликс натягивает заготовленную улыбку сразу, игриво склоняет голову на бок. — Что пялишься? Уже соскучился? И пяти минут без меня побыть не можешь? Хван не отвечает, отходит в сторону от машины, открывая дверь переднего сидения. Садясь на него, Феликс бросает рюкзак на заднее сидение, показательно широко зевает, пока Хван закрывает за ним дверь и обходит машину, опускаясь на водительское. — Даниэль согласился, — будто небрежно бросает Хван, выезжая из двора школы. Отличная новость приглушается усталостью от недавнего срыва, поэтому эмоции даже не приходится прятать, чтобы не раскрыть себя. На яркие эмоции сейчас просто нет сил, Феликс кивает, отвернувшись к окну. На голову давит в висках из-за начавшейся мороси и из-за твоей истерики еблан что это вообще было не стыдно так себя вести прямо как твоя мать. Вот же говно. До дома Хвана доезжают молча и ужин тоже проходит в напряжённой тишине. Конечно, есть смысл поесть до «работы», тогда к ночи еда уже переварится, а значит вероятность, что Феликса ей не вырвет, куда выше. К тому же после казни аппетита точно не будет хотя его и сейчас особо не наблюдается. Без желания ковыряясь вилкой в своей порции, следит, как Хван жуёт удон с таким беспечным видом, что у Феликса чешется язык эту беспечность убрать. Уколоть, ударить побольнее, навредить. — Твоя мама тебя совсем готовить, блять, не научила? — бросает ядовито и абсолютно осознанно. — Одну доставку жрёшь. Ждёт, что сейчас начнётся перепалка: Хёнджин точно скажет, мол, не умею готовить, говорил же, потом Феликс начнёт давить на тему бытового бессилия, пошутит как-нибудь пообиднее, а потом — Моя мама повесилась, — говорит Хёнджин сухо и совершенно неожиданно, чтобы сразу после продолжить есть как ни в чём не бывало. По затылку неприятно бьёт, отражаясь сухостью в глаза и горле, Феликс опускает взгляд в свою тарелку и молчит. Яд просится наружу, усиливаемый раздражением и злобным отчаянием от невозможности избавиться от этих блядских ненужных чувств. — Повезло, — вырывается из искривлённого злостью рта. Феликс раздражённо пихает в себя еду, так много, что щёки начинают болеть. Торопливо жуёт, пытаясь заглушить взявшуюся непонятно откуда совесть. Раньше её не наблюдалось, Феликс был уверен, что та сдохла внутри его души уже очень и очень давно, а тут такое неприятное открытие. Ужин они заканчивают всё в той же напряжённой тишине. Проезжать мимо родного гетто всегда странно, хотя бы потому, что Феликс едет не в свой формальный дом, а мимо, оставляя дорогу к нему далеко позади. Сглатывает нервно, вспоминая перекошенное лицо матери и сопливый нос Лили господь если ты есть, не дай мне туда вернуться. Феликс ненавидит это. И Лили, и мать, и дом этот проклятый. Не-на-ви-дит. Не дом это мне, — решает уверенно. — Дом там, где Ёнджун. Потому что в родном доме никогда не было по-родному комфортно, спокойно, уютно. Чужое, хоть и своё, холодное, отчуждённое, временное. Феликс временное не хочет, ему нужен дом, Ёнджун даёт его в полной мере. И Феликс очень старается сделать то же самое. Раньше у него семьи никогда не было, не той, что на бумагах и по факту, а той, к кому хочется возвращаться, где любят и принимают таким, какой есть. Родители Феликса не принимали вообще никаким и никогда, он им просто не был нужен. С той же Лили мать возится куда дольше, чем возилась с Феликсом. Даже игрушки покупает! Конечно, Феликсу завидно, у него в детстве игрушек не было. Зато было выработанное чуть ли не с утробы умение улавливать любые, даже самые мелкие эмоции матери, чтобы быть готовым к тому, что та вытворит. Постоянством мать не отличалась никогда, бесконечные скачки настроение, эмоциональные качели от любви до неприязни, истерики, пьяные крики — вот детство Феликса. И никаких тебе, блять, игрушек. Ну, был Эрик, который периодически подходил на улице, чтобы поиграть. Только Эрик и был, другие дети Феликса сторонились опасаясь. Причины тогда Феликс не понимал, зато сейчас понимает. Я был ебаным Оменом, Эрик был прав. Дождь усиливается, барабаня по стеклу и, когда лексус останавливается у входа в знакомый склад на окраине, с неба обрушивается уже полноценный ливень. Скинув с себя бомбер и небрежно кинув его на ноги Феликса, Хван выходит из машины прямо под дождь. Подходит к массивной двери склада, которая медленно приоткрывается почти сразу, впуская внутрь. Выходить не хочется, но дождь останавливаться в ближайшее время даже не планирует, поэтому делать нечего, кроме как накинуть на голову бомбер и быстро перебежать к двери, также заходя. Внутри пробирающе до костей холодно, в мокрой одежде так особенно, Феликс ёжится, покрываясь мурашками. Подходит к куче у стены, состоящей из шавок Хвана и Хвана в том числе. Последний, резко развернувшись на шум, смотрит удивлённо, а затем хмурится: — Нахуй ты пришёл? Феликс смотрит в ответ на него как на идиота. — А что я должен был делать? — Ждать, а не под дождём бегать, — недовольно. С лица Хвана, скатываясь по подбородку, капает дождевая вода, мокрая насквозь футболка липнет к груди, штаны — к бёдрам. Даже внизу, на бетонном полу, уже успела образоваться лужа. Благодаря плотному бомберу, принявшему основной удар дождя на себя, вид Феликса не настолько плачевный. Не удержавшись, Феликс тянется к отросшим волосам Хёнджина, смахивая с них воду и лохматя до беспорядка. Усмехается, довольный своей работой. Хван не сопротивляется, только говорит раздражённо: — У тебя что, своего мозга нет? Вышел бы, когда дождь прошёл. — Долго ждать пришлось бы. И ты мне это дал, — поднимая бомбер, всё ещё зажатый в руке. — Чтобы ты его надел. Холодно, дебил. Смущение заливает лицо и даже уши быстрее, чем Феликс понимает это, поэтому несколько минут просто таращится на Хвана, не зная, как реагировать на такое проявление заботы. Если бы мне каждый раз давали доллар, когда он вводит меня в ступор своими ненормальными фразами… Раздражёнными движениями натягивая бомбер, Феликс хмурится, подгоняя: — Ну и чо встал? Тебе разве работать не надо? Окинув его нечитаемым взглядом, Хёнджин разворачивается обратно к шавкам. — Приведите, — командует, разминая руки и шею. Феликс следит как напрягаются дельтовидные мышцы, когда Хван ведёт лопатками. Облизывается от быстро прилившего в паху возбуждения и невольно делает шаг ближе, кладя ладонь на спину Хёнджина, щупая. Тот бросает взгляд через плечо, сразу возвращая его вперёд, стоит понять, что Феликс трогает его без какой-то конкретно цели. Вообще-то цель есть. Они трахались ночью и всё: ни утром, перед школой, ни в самой школе, ни перед поездкой сюда секса не было. Особо похотливым Феликс себя не считает… хотя погодите, очень даже считает, а потому изменения в графике ебли ощущается особенно ярко. — Мы сегодня потрахаемся? — спрашивает, когда шавки уходят в самую дальнюю часть склада. Хотя и при них бы спросил, чего стесняться? — По настроению, — отвечает Хван. И как это понимать вообще? Ладонь Феликса замирает и так же быстро исчезает, голос сквозит недовольством. — Потрахаемся или нет? — настаивает на более чётком ответе. — Если будет настроение, — повторяет то же самое, но другими словами Хван. Вот же сука! А затем и вовсе говорит глупость: — Мы не только трахаться можем, киса. Нахмурившись пуще прежнего, Феликс показательно скрещивает руки на груди, уточняет язвительно: — Это что, например? Людей бить? Ах, нет, наверное, ты про другие активности? На свидание пойдём? Фильм посмотрим? Взявшись за ручки погуляем? — Что-то ты раньше не жаловался на наши другие активности по ночам, — говорит Хван флегматично, заставляя Феликса уязвлённо застыть. Это удар ниже пояса. Ещё ни разу то, чем они занимаются по ночам, не обсуждалось, блять, да даже не упоминалось! Это была та самая безопасная зона. То, что происходит ночью, должно оставаться ночью. Потому что это не считается. Потому что в реальной жизни этого не было. — Не понимаю, о чём ты, — хрипло бормочет Феликс, делая ещё один шаг назад, подальше от Хвана и его тупых разговоров. — Правда? — хмыкает тот. — Ну надо же… Сука. Мразь. Ублюдок. Как мог? Как только мог? Сам ведь наслаждается не меньше всем тем, что наступает с темнотой. Сам же прячет их под одеялом, чтобы никто не- Ах, блять, — обречённо проносится в голове Феликса. — Он не нас прячет, а меня. Горло сжимает, разбухая внутри плотным комом. Знает. Он знает. Пальцы впиваются в предплечья, пробивая ногтями кожу, страх наваливается с оглушающей силой. Феликс чувствует себя голым, чувствует себя открытым как книга, чувствует себя беззащитным. Перед ним, перед Хваном. От растущей паники спирает дыхание, Феликс кусает уже и так травмированные за сегодня губы, невольно горбясь, в попытке спрятаться. Шавки возвращаются как никогда вовремя, отвлекая на себя, Феликс даже рад видеть их. Двое ведут невысокого человека с завязанными за спиной руками и мешком на голове, тот не сопротивляется, шагает со смирением прямо на свою казнь к Хвану. Мешок грубо стягивают с головы, кидая на пол. Человека перед собой Феликс не знает, он выглядит незнакомо. Зато этот самый человек, только увидев Хвана, крупно вздрагивает, его глаза распахиваются так, что кажется, будто сейчас выпадут из орбит. Похоже, он был таким спокойным, потому что не знал, куда его ведут. — Давно не виделись, — ледяным тоном говорит Хёнджин, глядя парню в глаза. — Я не хотел, — дрожащим голосом сразу начинает оправдываться тот. — Я… Я собирался вернуть! Всё вернуть! Просто время!.. Мне надо было время! Дёргается назад, в глупой попытке сбежать. Куда там, шавки держат за связанные руки крепко, не давая уйти. Не обращая на его крики, переходящие в слезливую мольбу, никакого внимания, Хёнджин бросает что-то одному из шавок. Совсем негромко, Феликс расслышать не может, что не скажешь о парне, чьи глаза, услышав, становятся куда шире, а крики куда отчаяннее. — Пожалуйста! — воет тот. — Пожалуйста, прошу! Я всё верну! Я всё верну! Пожалуйста! Его ноги подгибаются, парень точно упал бы на землю, если бы его не продолжили держать на месте. И Феликс понимает, почему: шавка подаёт Хвану разделочный тесак. Охуеть. На живую?.. Горючая смесь из ужаса, волнения и интереса растекается по телу, покрывая кожу мурашками. Хёнджин кивает шавкам и те мигом прижимают парня к бетонному полу, развязывая руки. — Стой! — кричит, срывая голос, тот. — Прошу! Я принесу тебе очень много денег! Я сделаю всё! — Всё? — усмехается Хван разглядывая его с раззадоренным блеском в глазах. — Да! — хватается за это как за спасательную соломинку парень. — Всё! Клянусь! Окинув его внимательным взглядом, будто выбирая кусок говядины на мясном рынке, Хван командует шавкам: — Пальцы. Те мигом прижимают ладони парня к полу, растопырив пальцы и наступив на тыльные стороны ладоней коленями, тем самым не давая убрать. Хёнджин опускается перед парнем на корточки и, игнорируя истошные крики, не медля ни секунды, замахивается тесаком. Один удар толстым лезвием заполняет всё вокруг таким громким надрывным криком боли, что чудится, будто от него начинает трястись всё вокруг. Крики отскакивают от стен и бьют по ушам, проходясь оттуда по нервным окончаниям. Тело топит изнутри ледяной озноб, Феликс задерживает дыхание, вперившись взглядом в быстро расползающуюся лужу крови на бетонном полу. — Десять штук — это десять пальцев, правильно? — насмешливо спрашивает Хван, когда парень, выкричав себе все лёгкие, сорвано воет. Его рыдания полны мучительной боли. Я мог бы быть на его месте, — думает Феликс нервно сглатывая сухость в горле. — Если бы Хван и со мной не стал бы вести себя щадяще. Кончик кроссовка Хвана пихает отрубленные пальцы ближе к лицу парня, отчего тот начинает задыхаться, громко хрипя от ужаса. — Если сожрёшь это, то отпущу, — говорит Хван. Его губы растягиваются в оскале, Хвану весело, это видно по растущему блеску в глазах. Сердце Феликса ухает вниз так резко, что в ушах начинает звенеть, а перед глазами темнеет. Феликс не думал даже, что… Хотя нет, очень даже думал, очень даже знал, что Хван жестокое, больное животное. И что врать? Феликс сам чувствует щекочущего грудь веселья не меньше. Подаваясь головой вперёд, парень хватает ртом один из своих пальцев. Очевидно сразу после такого его тошнит, кислотных запах разносится по складу вместе с запахом крови и мочи. Закончив блевать, парень крепко жмурится и не медля, будто боясь перепутать, снова торопливо пихает себе в рот свои же отрубленные пальцы, пытаясь сожрать в отчаянной попытке спастись. Прямо из своей же блевоты. Отвратительно. Живот сводит, грозясь так же извергнуть наружу весь тот ужин, что они ели несколько часов назад. Ничего мерзотнее Феликс в жизни не видел. На что способен человек, пытаясь выжить? Наверное, на всё. Горло щиплет от подкатившей тошноты, но Феликс упорно, не отрывая взгляд следит за тем, как челюсть парня двигается, жуя свои же пальцы. От-вра-ти-те-ль-но. Это одновременно самое мерзкое, что видел Феликс, и в то же время самое будоражащее. До той степени, когда тело трясёт, а на лицо лезет совершенно безумная улыбка. Феликсу нравится. Жутко даже, как Феликс адаптировался, как скоро успел привыкнуть к убийствам, приняв их как часть своей обыденности. Новая попытка проглотить пальцы не увенчалась успехом, как и предыдущая, парня снова выворачивает. Он надрывно, сломано воет, упав лицом в лужу из смеси собственной крови и блевоты. — Что же мне с тобой сделать? — спрашивает Хёнджин с наигранным расстройством. Вопрос риторический, не ожидающий на себя ответа. Но Феликс говорит не своим голосом: — Разве у тебя нет процентов? Их тоже надо собрать. Видит как Хван поворачивается к нему, смотря таким безумным, довольным взглядом, какого Феликс не видел у него ещё никогда. Хёнджин выглядит радостным, его глаза будто пылают вопросом «Ты чувствуешь то же самое? Ты понимаешь меня?». Да. Феликс чувствует. Феликс понимает. И Феликс правда этого хочет. — Точно, — говорит Хван, мелькая бликами гнилых волн почерневших глаз. — Мой киса такой умный. Зрачок полностью топит радужку и Феликс почему-то уверен, что его собственные глаза сейчас выглядят также. Быстро облизнувшись, скалится в ответ такой же безумной, больной улыбкой. Повернувшись обратно к шавкам, Хван командует: — На спину. Те послушно переворачивают затихшего и, кажется, потерявшего сознание парня, удерживая теперь за ладони и ступни. Поднявшись на ноги, Хван подкидывает тесак в руке, будто прицениваясь, а затем бросает его на пол, уходя в дальний угол склада. Возвращается уже с увесистым топором, хватает рукоять двумя руками, возвышаясь над лежащем на полу парнем. Даже не приводит в чувство, просто замахивается и бьёт по плечу, втыкая лезвие в кость. Противный чавк режет слух, следом за ним истошный крик, Феликс никогда раньше не слышал, чтобы люди так кричали. Рука отсекается, хоть и не с первого удара, Хван небрежно откидывает её ногой в сторону. Крови на полу вмиг становится так, так много. Головокружение давит на голову от обилия звуков, запахов и картинки перед глазами. Феликсу кажется, что он окончательно свихнулся, потому что всё, чего он хочет сейчас, это рассмеяться с комичности ситуации. Парень на полу кричит как раненый зверь, это жалко и смешно он даже обоссался второй раз, вот умора! Ловя на себя взгляд шавок, Феликс чётко видит в них смесь неприязни и страха, это веселит ещё больше. Смотрите-ка, им противно. Надо же. Феликсу тоже противно, тоже страшно, от себя самого в том числе, но всё это перекрывает до жути ненормальное чувство веселья. Феликс продолжает улыбаться, следя как Хван отрубает и вторую руку, как парень теряет сознание от боли, как приходит в себя снова, когда Хван переходит к ногам. В какой-то момент крики превращаются в фоновой шум, Феликс перестаёт их замечать вообще. А вскоре, стоит Хвану закончить с ногой, и вовсе замолкает. Изуродованное тело бьётся в предсмертных судорогах на полу, булькая кровью и истекая ей в каких-то немыслимых количествах. Феликс чувствует себя поехавшим окончательно, когда поднимая взгляд на покрытого чужой кровью Хвана чувствует невыносимо сильно возбуждение. Вставший член упирается головкой в ткань штанов, Феликс шумно выдыхает, на эмоциях в два шага подлетая к Хвану, шлёпая подошвой кед по луже на полу. Обхватывает за шею и впивается в чужие губы жадным поцелуем, ощущая на них металлический вкус. Потрахаться нужно просто до боли срочно. Конечно, первое, что они делают, вваливаясь домой, это набрасываются друг на друга. Феликс никогда не был настолько возбуждён, член болит до предела, прося разрядки и поскорее. Быстро избавляясь от одежды, Хван грубо толкает Феликса на диван в гостиной, вжимая голову за шею сзади в обивку. Его руки пахнут кровью, ей же и перемазаны, как и часть лица, Феликс с ума сходит от кружащих голову эмоций. В последнее время эта поза у Хвана любимая: лицом вниз, задницей кверху. Оставленная ещё после нескольких разов тут же смазка сейчас как никогда кстати. Чувствуя как она растекается по голым ягодицам, Феликс почти полноценно скулит, подаваясь тазом назад. — Ну давай же, блять, вставляй, — подгоняет нетерпеливо. Повторять второй раз Хвану не нужно, не мешкая он вставляет член до упора, хлюпая смазкой. Феликс ахает, следом срываясь на сбитые стоны, когда тот начинает быстро, жадно двигаться внутри. Укусы обрушиваются на спину и плечи, собственный член трётся о поверхность дивана, пачкая предэякулятом, тело дёргается под грубыми толчками, заставляя ездить коленями вперёд и назад вместе с движениями Хвана. Они кончают так быстро, что Феликс не успевает осознать даже, что это произошло. Чувствует навалившегося на него Хвана и его горячее дыхание на загривке, и просит сразу хрипло, голодно: — Ещё. Хёнджин не отказывает. В ванную Феликс не идёт, у него не остаётся сил, даже в кровать Хван тащит его на руках. На них же Феликс засыпает, просыпаясь уже в постели. Приоткрывает глаза, следя как вошедший в комнату после душа Хёнджин щёлкает светом и валится рядом на кровать, гремя чем-то на тумбе. Феликс поворачивается к нему лицом, не глядя подползая ближе, пока не упирается лбом в спину. Закончив греметь, Хёнджин, положив руку на плечо Феликса, тем самым придерживая, переворачивается. Горячий выдох обжигает лоб, Феликс сглатывает и обхватывает торс Хвана руками, обнимая, прижимаясь так крепко, что последний от сдавливания тихо выдыхает. Ладонь опускается на голову Феликса, перебирая волосы и сжимая их между пальцами. Хван в принципе плохо понимает, какое именно прикосновение слишком сильное, всё никак не в состоянии нащупать тонкую грань между грубостью и нежностью. Иногда угадывает лучше, иногда хуже, поэтому чаще делает и то, и другое. В полной темноте Феликс ищет его губы, целует смазано, жмётся грудью к груди. Горячие ладони на талии разносят по телу успокаивающее чувство защищённости. — Хёнджин, — шепчет. — М? — отзывается тот тихо, мягко. Феликс это время, ночью, в темноте, любит сильнее всего. Сильнее грубого секса, сильнее укусов, сильнее оргазма. И ненавидит, когда ночь сменяется утром, освещая каждый скрытый темнотой угол. Только проснувшись в объятиях Хвана и понимая, что солнце бьёт прямо по закрытым векам, Феликс не открывая глаз отчаянно тянется к одеялу, накрывая их обоих с головой. Продлить то интимное и важное, что есть по ночам, хочется хоть на несколько минут. Но Хёнджин неожиданно безжалостно стягивает одеяло, грубо откидывая в сторону и выставляя напоказ всё, что под ним спрятано. Раньше сам накрывал, задерживая момент, а теперь что? Лежать на обозрении вот так, близко к нему, продолжая сжимать в ответных объятиях, страшно. Феликс торопливо убирает руки, отодвигаясь, вскидывает голову, стреляя недовольством и заранее заготовленной защитной агрессией. Хёнджин смотрит в глаза пристально, не моргая, от его взгляда Феликс чувствует себя голым там, внутри, а потому с силой жмурится, пытаясь спрятаться хоть так. — Открой, — чеканит Хван, притягивая обратно в объятия. — Иди нахуй, — огрызается Феликс; голос позорно дрогает от страха. Не имея возможности отодвинуться из-за крепкой хватки на талии, Феликс пытается спрятать лицо на груди Хёнджина. Но тот и этого сделать не даёт, сжимает щёки пальцами одной руки, пока другая продолжает держать за поясницу, не давая при желании сбежать. А это желание усиливается в сто крат, когда Хван настаивает своим жёстким: — Открой. — Чего ты ко мне приебался?! — шипит Феликс, распахивая глаза и теперь всеми силами пытаясь выбрать. — Я пытаюсь, Феликс, — произносит Хёнджин, заставляя застыть. — Видишь? Пытаюсь. Попытайся, блять, тоже, а? — Не понимаю, о чём ты, — хрипло бормочет тот, опустив взгляд на шею Хвана. Главное не смотреть в глаза, не показывать волнения или хотя бы его замаскировать. Сжимая запястье Феликса, Хёнджин грубо дёргает его за руку вверх, пытаясь заставить посмотреть в глаза. — Я тебе прямо сказал, — чеканит раздражённо. — Что тут непонятного? — Отвали! — с растущей паникой выплёвывает Феликс. Чувствует себя загнанным в угол, потому всеми силами пытается если не вырваться из крепкой хватки, так хотя бы отползти подальше. Хёнджин не позволяет, сжимая запястье и давя на поясницу ладонью. — На меня посмотри, — командует. — Я тебе ничего не должен! — шипит Феликс озлобленно. — Какое мне дело до твоих ебаных чувств?! Ты просто тупое животное! Думаешь, значишь хоть что-то, кроме члена?! Настолько тупой?! Ха-ха-ха! — Всё сказал? — Нахуй иди! Лучше бы тебя никогда не существовало! Лучше бы ты сдох, как и твоя шлюха мамаша! Собственные слова горчат на языке. Осознав, что сказал, Феликс распахивает глаза, резко дёргая голову вверх. Смотрит на абсолютно нечитаемое лицо Хвана и нервно сглатывает. Блять. — Думаешь? — подозрительно спокойно спрашивает тот. Хмурясь, Феликс тут же щетинится, продолжая принимать оборонительную позицию в виде нападения. — Да! — выплёвывает. И тут же меняется в лице, испуганно подаваясь корпусом вперёд. Эмоции Феликса сменяют друг друга с ненормальной скоростью, все одинаково яркие и интенсивные. Невыносимо чувствовать всё это разом. Я сказал ужасную вещь, я ору на него и бью, рано или поздно он — …не любишь, — дрожащими губами шепчет Феликс. — …меня не любишь… больше… да? Хёнджин молчит, разглядывая его лицо, тёмные глаза совсем почернели, а это плохой знак значит правда зол, значит правда — Я хочу въебать тебе так сильно, чтобы ты к стене отлетел и больше не встал, — отвечает Хёнджин дрожащим от сдерживаемого гнева голосом. — Но перестать любить? Нет. Не перестал. Люблю, тварь ты ядовитая. Смотря на него со смесью страха и паники, Феликс хватается за руку Хёнджина, стоит тому ослабить хватку на запястьях. Хочет сказать «Я не хотел», хочет сказать «Я сделал это специально», хочет сказать «Не бросай меня никогда», хочет сказать «Исчезни из моей жизни». Феликса разрывает, обилие противоположных чувств рвёт внутренности, заливая кровью и желчью. Это невыносимо, когда выкручивает, ломает и режет. Лучше бы он бил меня, лучше бы ломал кости. Лучше бы я умер. — Ненавижу тебя, — шепчет Феликс, торопливо утыкаясь лицом в грудь Хвана. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу. — Я тебя тоже, — холодно отвечает тот. Феликс всхлипывает, не сдержавшись.

.҉.҉.҉

Ходить по школе с Ёнджуном вот так, в открытую, ощущается в приятном смысле странно. Феликс слушает, как тот рассказывает что-то (если меня не будет, как и Хёнджина, то с тобой будут ходить те самые парни, понял?) и, проходя по лестнице на первый этаж, ловит взгляд Бомгю, идущего аккурат в противоположную сторону. Увидев их, Бомгю застывает прямо посреди лестницы, таращится, будто не может поверить. — Привет, — говорит ему Ёнджун, натягивая фальшивую, яркую до желания поморщиться улыбку. И продолжает путь по ступеням вниз рядом с так и не остановившимся поздороваться Феликсом нахуй надо? Стоит сойти с лестницы и Феликс бросает взгляд на оставшегося стоять на том же месте, как приросший к земле, Бомгю. Тот не зол, нет. Он просто в бешенстве, настолько сильном, что не в состоянии даже полностью это скрыть за своей маской мальчика-зайчика. Глядя точно ему в глаза, Феликс криво скалится, откровенно насмехаясь над искривившейся рожей красота. На улице палящее весеннее солнце, сощурившись от ярких лучей, Феликс падает на скамью в курилке, закинув руки на спинку и сложив нога на ногу. Откидывает голову назад, рассматривая яркое и чистое голубое небо. Остановившись у скамьи, Ёнджун достаёт пачку сигарет, поджигает одну, сразу протягивая её Феликсу, затем вторую, затягиваясь. Какое-то время они курят молча, каждый думая о своём. Феликс, вот, думает, что Хвана сегодня видел только на первом уроке, а потом увидит только в столовой, после третьего. Потом можно будет в раздевалку забежать или на парковку, или может в туалет. Мысли о Хване вызывают улыбку, Феликс изо всех сил пытается заставить её исчезнуть, но тщетно, губы упрямо растягиваются снова, да так, что начинают болеть щёки. Правда улыбка эта уходит без следа, когда Феликс вспоминает, каким раздражённым, усталым взглядом Хван окинул его сразу после первого урока. Воспоминания об утре в его, Хёнджина, постели, а также их невнятная недоссора, заставляют Феликса и вовсе помрачнеть. Хорошо, что мы будем теперь не так часто видеться. Хотя бы вне школы. Так будет лучше. Да ведь? Уже сегодня после уроков Феликс вернётся домой, к Ёнджуну. Ощущается это как возвращение из длительной поездки в другую страну. Вообще, Феликс никогда в другой стране не был, да и в длительных поездках тоже, но всё же для сравнения очень подходит. — Поругались? — спрашивает Ёнджун ненавязчиво. И давить, настаивая ответить, точно не будет. Разговор на эту тему даже не начнётся, если Феликс сам не захочет. — Типа того, — бросает тот хмурясь и опуская голову вниз. Какое-то время молчит, докуривая до фильтра, а только после, выбросив окурок, сообщает тихо: — Я победил. О чём речь Ёнджун понимает сразу, кивает, продолжая неторопливо курить. — Рад? — спрашивает чуть погодя. — Да, — тихо отвечает Феликс, отводя взгляд в сторону. — Очень. Самому противно от того, как по-тупому неискренне звучат собственные слова. Вот ведь, наконец Самюэль Хван в ошейнике и в его, Феликса, руках поводок. Цель достигнута, радуйся! Но если сразу после Феликс и был счастлив, то теперь сколько бы ни пытался, счастье почувствовать не может. Только не по этой причине. Ёнджун смотрит внимательно, будто видя то, что Феликс упорно прячет ото всех и себя тоже глубоко внутри. Похоже так и есть, потому что слова Ёнджуна бьют прямо туда, куда Феликс даже боится заглядывать: — И давно? — Что? Знает «что» прекрасно, просто отвечать не хочет, включая идиота. И Ёнджун знает тоже, потому не давит, просто смотрит, продолжая курить. Взгляд его пробирает до костей своей пронзительностью, Феликс чувствует кожей. — Нет, не могу, — бормочет, отвечая на молчаливый вопрос. Сдаться Феликс не может. Так долго этого добивался, так упорно к этому шёл, чтобы просто позорно проиграть в самом конце? Нет, ни за что. Феликс победитель, фактический победитель. В игре, в которой Хван никогда даже не участвовал. Проблема в том, что победителем себя Феликс не чувствует. Внутри так много чувств, направленных к Хёнджину, что в них можно утонуть, и Феликс откровенно не знает, что со всем этим делать. Со всеми этими чувствами и со всеми этими страхами, что душат изнутри. А Ёнджун точно не засмеёт и не осудит, поэтому признание ему так легко слетает с губ. — Мне страшно, — шепчет Феликс, поднимая на него взгляд. — Страшно будет всегда, — мягко отвечает Ёнджун. — От разных вещей, но будет точно. Разве это повод не пробовать? Поджимая губы Феликс смотрит на него затравленно: — Но я не умею это делать. — Конечно умеешь, котёныш. Все умеют. — Что, если как правильно не умею? Выбросив окурок в урну, Ёнджун подходит ближе, опуская ладонь на его макушку. Проходится ласковым поглаживанием по волосам, улыбается мягко и говорит тихо: — Не надо правильно. Люби, как умеешь. Озвученное слово заставляет вздрогнуть, Феликс замолкает, чувствуя аккуратные прикосновения к своей голове. На словах всё звучит так просто. — Не попробуешь — не узнаешь, — говорит Ёнджун. — Ты ведь смелый, котёныш. Нет, Феликс не смелый. Феликс ужас какой трус. Признаться значит проиграть, Хёнджин, вот, проиграл, выставил себя в уязвимом свете и слишком тупой, видимо, чтобы это понять. Жалкое зрелище. В столовой Хван не говорит ни слова, молча жуя свой дорогущий гигантский обед, Феликс сидит рядом и упрямо не говорит ничего тоже. Даже хмурится показательно, раздражённо ломая вилкой кусок наггетса из такого же дорогущего гигантского обеда, что купил ему Хван и ведь даже не спросил, хочу или нет! Как всегда похуй на моё мнение, да?! Сука эгоистичная! Закончив обед расходятся в разные стороны всё в том же гробовом молчании. Ёнджун никак это не комментирует, хоть и бросает свой смотрящий прямо в душу взгляд. Нет, Феликсу никакого дела до этой тупой ссоры нет. Он и так срётся с Хваном каждый день, так чем эта ссора отличается от тысячи предыдущих? Плевать. Успевает дойти до своего кабинета и даже руку на ручку положить, но не заходит, замирая и нервно кусая губу. Внутри свербит так, что ничем не убрать этот надоедливый, царапающий зуд, вина. До смешного глупо. Какая, нахуй, вина? Перед Хваном-то? Что за бред? Но факт остаётся фактом. Внутри Феликса щекочет мелкими лапками вина напополам со страхом, что теперь-то Хван точно устал, точно пошлёт нахуй и забьёт до смерти, как ненужного свидетеля. И это невообразимо тупо, ведь страшнее Феликсу не от того, что он может оказаться с пробитой головой где-нибудь в лесу, а от того, что Хван действительно оставит его, бросит. Думать о таком просто невыносимо. — Я сейчас, — бросает Ёнджуну, срываясь с места. Стук сердца грохочет в ушах, Феликс несётся через всю школу, вылетая во двор и замедляет шаг только когда подходит к курилке. Останавливается не доходя до нужного поворота, пытаясь выровнять дыхание и взвесить ещё раз все за и против. Прогибаться, кроме как в постели, под Хваном не хочется. В конце концов это он, Феликс, тут победитель! Так с какого хуя ему сдаваться? Открыться, показать себя, показать собственную уязвимость — ужасно глупо, Феликс бы не стал ни перед кем и никогда. Вот только в реальности всё не так. Даже не открываясь перед Хваном намеренно, избежать этого Феликс не смог. В реальности Хван уже видел каждую гнилую часть его души. Видел, принял и полюбил. И теперь на привязи они оба. Если дёрнется один, то вслед за ним дёрнется и другой. Поздно рыпаться. Феликс и не может больше, он тоже устал. Зайдя в курилку, несмело движется к сидящему на скамье Хёнджину. Как и ожидалось, он тут, курит лениво, уставившись в свой телефон я знаю его так хорошо. Остановившись напротив, Феликс рассматривает мрачное лицо, усеянное россыпью блеклых шрамов, с крупными чертами и отталкивающим выражением. Хёнджин источает опасность одним своим видом. Хотя с потемневшим синяком на скуле и обилием укусов на теле устрашающим, по крайней мере для Феликса, совсем не выглядит. Хван игнорирует присутствие ещё одного человека в упор и последний, не получив должного внимания, просто усаживается рядом на скамью. Скинув пепел с сигареты щелчком пальца, Хёнджин подносит фильтр к губам. И застывает так, когда Феликс кладёт голову ему на плечо. Признаться значит проиграть, Хёнджин, вот, проиграл, выставил себя в уязвимом свете. А может всё иначе, может Хёнджину просто хватило смелости озвучить то, что он чувствует. Но Феликс не смелый. Феликс ужас какой трус. Жалкое зрелище. Нет ничего сложнее, чем переступить свою гордость и свой страх, Феликс не смог бы сделать этого сразу, даже если бы очень захотел. Но попытка — это всего лишь попытка. Верно? Не значит, что она обязательно будет успешной. Не значит, что Феликс решит окончательно сдаться. Попытка не значит ничего, поэтому ошибиться позволительно. Оживая, Хван медленно, будто боясь спугнуть непривычное со стороны Феликса вот так, в открытую, проявление нежности, убирает телефон в карман спортивных штанов. И вновь замирает. Они сидят в молчании не меньше десяти минут, прежде чем Феликс набирается смелости произнести тихо, мягко: — Хёнджин. — М, — отзывается тот так же тихо и так же мягко. За рёбрами трепещет, колотит, грозясь пробиться наружу. Другие, правильные и подходящие слова не приходят на ум, но, кажется, Хвану они и не нужны. Феликс поворачивает голову, впиваясь нежным укусом в его шею, держит кожу между зубами около минуты, а затем отпускает, пряча лицо в изгибе плеча. Люби меня, — думает сломленно. — Люби, люби, люби. И я тоже буду тебя л̷ю̷б̷и̷т̷ь̷.