help yourself

Неделя тянется невыносимо долго. Феликс чувствует себя так, будто чего-то не хватает, будто часть его выдрали и выбросили далеко отсюда. Нервозно наматывает круги по дому, кусает губы, пытается отвлечься на что-то другое, на что угодно, лишь бы не думать, лишь бы не чувствовать. Не выходит. Он никогда не скучал по кому-то так сильно, никогда не чувствовал себя так пусто. И заполнить эту пустоту кажется невозможным. Без Хвана. Это странно, это жутко и так точно быть не должно. Ночи больше похожи на тупой квест попробуй-уснуть, Феликс крутится в кровати, то и дело просыпаясь. Спать с Хёнджином ощущалось так правильно, что спать без него не выходит совсем. Феликсу нужно, физически нужно, чтобы он был рядом, чтобы можно было видеть, чтобы можно было касаться, чтобы чувствовать запах и слышать дыхание. Спустя ещё два дня полных недосыпа, Феликс сдаётся уснуть один и идёт в комнату Ёнджуна, безмолвно просясь поспать с ним. Спать в кровати с Ёнджуном нелегко, Феликс просыпается почти так же часто: Ёнджун постоянно стонет, вертится, дёргается, иногда и вовсе кричит. Конечно это не может заменить потребности в Хёнджине, но тёплое тело рядом приносит какое-никакое спокойствие. А ещё Феликс имеет возможность сразу Ёнджуна успокоить, выводя из кошмара: хоть не всегда успешно, но иногда мягкое поглаживание или тормошение за плечо помогают. И это лучше, чем полное отсутствие эффекта. За одним из завтраков, спохватившись, Ёнджун встаёт из-за стола. Подходит к старому, потёртому стеллажу в гостиной, принимаясь копаться в верхнем ящике. А вернувшись в кухню кладёт на стол айфон. Брови Феликса взлетают вверх от удивления. Честно говоря, он о пропаже телефона успел забыть, не чувствуя в нём потребности. Да и нужен ли мне вообще телефон? Ёнджун ведь и так рядом. К тому же… — Он новый, — сообщает Феликс таким тоном, будто Ёнджун мог не заметить. — Он мне не нужен, — флегматично отвечает тот. Подхватывает свою кружку, отходя к раковине, чтобы помыть, пока Феликс продолжает смотреть на телефон с сомнением. Брать такое стыдно, совсем ведь новенький, видно, что не пользовались, наверняка что-то из новых моделей или вроде того, Феликс не разбирается. И разве он не дорогой? Ёнджун не выглядит так, будто у него много денег. Стоп. А где он вообще берёт деньги? — Я работаю на Хёнджина, — легко отвечает Ёнджун, закончив с кружкой. Разворачивается лицом, опёршись поясницей на столешницу кухонной тумбы. И кивает на телефон, сложив руки на груди. — Бери, — говорит. — Подарок. — В смысле работаешь? — хмурится Феликс в непонимании. Неуверенно берёт в руки айфон, разглядывая с интересом. Белый металлический корпус переливается блеском рассветного солнца: Феликс встал пораньше, чтобы успеть позавтракать с Ёнджуном. — В прямом, — отвечает тот, подходя ближе. — Он платит мне деньги. И, уперевшись ладонью о стол, нависает над Феликсом из-за спины, наклоняясь к телефону. Охуеть, — думает Феликс поражённо, пока Ёнджун включает айфон. — Хван же школьник, какие деньги? И тут же сам себя одёргивает. Конечно у него есть деньги, он ведь наркоту толкает. Но неужели наваривается на этом так сильно, что может нанимать работников? Плюс не значит ли это, что шавки Хвана слушаются его не из большой любви? Хотя это было очевидно, что любовью там и не пахнет. Максимум страхом и уважением. Погрузившись в размышления, Феликс абсолютно пропускает мимо ушей то, что говорит Ёнджун. Тот, наклонившись еще ниже и тыкая в экран, теперь полностью прижимается грудью к плечу Феликса. — Ты слушаешь меня? — уточняет где-то рядом с ухом. И Феликс не чувствует ничего. То есть конечно он чувствует, тепло, к примеру, запах сигаретного дыма и комфорт. Но то, что чувствует с Хваном, ощутить не может. Это бесит. Потому что никакой Хван не особенный и нет у Феликса к нему ничего, кроме ненависти, злобы и возможно, только возможно, ебаной, мать его, привязанности, которую Феликс обязательно обрубит огромным тесаком, нужно только время. — Котёныш, — зовёт Ёнджун, привлекая внимание. Феликс поворачивает к нему голову так резко, что они почти стукаются лицами. Успев быстро дёрнуться в сторону, Ёнджун помогает этого избежать. — Ты выглядишь перепуганным, — комментирует, глядя в глаза. — Со мной что-то не так, — шепчет Феликс. Сердце стучит слишком быстро, потому что на самом деле, на самом деле Феликс знает, что именно с ним не так, но признавать этого не хочет. Признать значит проиграть, а проигрывать Феликс не собирается. Никогда. Ни за что. Ёнджун смотрит этим своим понимающим взглядом, от которого Феликсу вмиг становится ещё страшнее. Будто знает, будто видит, будто это заметно. Нетнетнет, нихера не заметно, нечего тут замечать! Срочно перевести тему просто необходимо, к тому же есть на что. — Кем ты работаешь? — спрашивает Феликс торопливо. Выпрямившись, Ёнджун несколько секунд молчит, будто взвешивая что-то. Возможно решает, стоит ли говорить, а возможно решает, стоит ли позволить Феликсу соскочить с темы. — Ты знаешь, кем, — отвечает наконец, заставляя Феликса облегчённо выдохнуть. Хорошо, что Ёнджун не начал пытаться давить, стараясь вытянуть наружу всё, что беспокоит Феликса глубоко внутри. Да и не стал бы он, Ёнджун совсем не такой человек. — Собираешь информацию? — уточняет Феликс, получая в ответ кивок. — И убираю за Хёнджином, — добавляет тот флегматично. Уборка — это то, что было с Дагом после того, как Хван пробил ему череп, видимо. Только вот разве это не жестоко по отношению к выросшему в ебанутой секте Ёнджуну? Разве рубка людей не является триггером? Не вызывает неприятные воспоминания? Спросить хочется, но как Ёнджун тактично не пытается залезть Феликсу в голову, Феликс так же не пытается лезть в его. Ловя на себе пристальный взгляд, Ёнджун улыбается мягко, опуская руку на голову Феликса. И, проходясь ладонью по волосам, сообщает: — В телефон уже вставлена новая симка. В контактах есть мой номер, номер Хёнджина. И номер Бомгю. От упоминания последнего имени, Феликс показательно морщится, тело дёргается само собой, будто пытаясь скинуть с себя упавшую на плечи сколопендру. — Нахуя мне его номер? — недовольно спрашивает Феликс, хмурясь. — Бомгю попросил, — небрежно отвечает Ёнджун, продолжая нежно гладить по волосам. Взгляд Феликса невольно падает на побелевшие шрамы на его щеке. От их вида в груди сжимает от злобы напополам с яркой обидой. — Зачем ты его слушаешься? — раздражённо шипит Феликс. — Нужно сказать, чтобы он нахуй шёл, а не просьбы его выполнять! — Он туда и ходит, — с кривой улыбкой отвечает Ёнджун. Нет в его голосе веселья, только безнадёга. Видеть как ему плохо Феликсу плохо до физической боли в солнечном сплетении. С этим нужно что-то делать, пока Ёнджун окончательно не ушёл на дно стараниями этого эгоистичного пидораса. Он ведь и так… Горло вмиг стягивает тисками, Феликс пытается сглотнуть их, потому что от одной только мысли, что Ёнджун однажды действительно убьёт себя, становится херово. Очень и очень. — Не смотри на меня так, — просит Ёнджун тихо, с горечью. — Как? — Будто я тебе нужен. Потому что не хочешь, чтобы что-то держало тут, да? Боишься, что действительно захочешь остаться? Останься. — Ты мне нужен, — отвечает Феликс без сомнения, глядя в глаза напротив. — Очень мне нужен. Даже если это эгоистично, даже если говоря такое Феликс ничем не лучше Бомгю. Пусть так, Феликс готов быть эгоистом с Ёнджуном, готов упрямиться и требовать, готов драться до последнего. Потому что Ёнджун Феликсу нужен, нужен как вся та пресловутая семейная любовь, которой у него никогда не было. У них не было. Давай держаться друг за друга, — думает Феликс. — Давай, пожалуйста, давай. Ты ведь тоже нуждаешься во мне, я вижу. Ёнджун отводит взгляд первым, он выглядит виноватым и сердце Феликса пропускает удар. Нет, пожалуйста, нет. — Когда? — спрашивает резко севшим голосом. Чтобы понимать, сколько ещё у них осталось времени, чтобы понимать, сколько ещё у него есть времени попытаться остановить. Молчание затягивается. — После окончания школы, — шепчет Ёнджун. В глаза больше не смотрит. Значит ещё год. Целый год. Нервно сглотнув, Феликс хватает его за запястье, заставляя посмотреть на себя, просит взволнованно, эгоистично: — Пообещай, что если за это время у тебя появится хотя бы маленькое желание остаться, то ты останешься. Даже если совсем крохотное. Ёнджун медлит с ответом слишком долго, Феликс чувствует как сердце ускоряет темп с каждой секундой молчания. Страх холодным ознобом проходит по телу, в следующую же секунду сменяясь горячим волнением. Тиски сжимают горло сильнее, душат до блеска в глазах. И разжимаются, отпуская, стоит Ёнджуну неуверенно кивнуть. Когда спустя несколько минут Ёнджун уезжает в школу, Феликс, нервно расхаживая по дому, звонит Бомгю. Тот отвечает не сразу, приходится набрать снова, чтобы получить раздражённое: — Чего тебе, уёбище? Я не разрешал мне звонить. На фоне шумит вода, а голос Бомгю, отдающийся эхом, подтверждает догадку. Спрятался в ванной, чтобы не услышали разговор? — Ты возле зеркала? — уточняет Феликс. — Да, — недовольно. — А что? — Посмотрись в него. — Что ты несёшь? Нахуя мне в него смотреть? — Интересно, увидишь ли ты там человека. На том конце какое-то время молчат, а затем без слов сбрасывают. Феликс перезванивает сразу, но отвечает Бомгю только спустя ещё четыре попытки. Отвечает и молчит. Так даже лучше, чтобы слушал и не перебивал. А он слушает, Феликс знает. — Если правда любишь Ёнджуна, хватит пользоваться им, — говорит прямо до безжалостности. — Ты его ломаешь. Хотя тебе это, наверное, и нравится, да? Ломать. Бомгю продолжает молчать, но Феликсу его ответ и не нужен: правду знают они оба. — Так вот, Бомгю, если видишь в зеркале хоть что-то человеческое, кроме внешнего вида, то хоть раз поступи не как эгоистичная сука. Холодно, чеканя каждое слово, чтобы точно впечаталось в тупую башку, Феликс отбивает: — Прими правильное решение, гнида. И сбрасывает, не дожидаясь реакции.

.҉.҉.҉

Неделя близится к выходным, Феликса штормит, крутит и разрывает. Если быть рядом с Хваном тяжело от рвущих на части эмоций, то без него и вовсе просто мучительно. Сжимая в руках телефон с открытым диалогом, Феликс пишет сообщение и стирает, пишет и стирает, пишет и стирает. От вспыхнувшей злости на самого себя ведёшь себя как идиот! швыряет телефон рядом, на кровать. Прижимает ладони к лицу и кричит, выбрасывая наружу все те эмоции, все те чувства, что не покидают ни дня. Въевшись в мозг будто острые ядовитые шипы, будто паразиты, будто токсичные пары, они сверлят, отравляют, убивают. Феликсу невыносимо чувствовать всё это разом, ещё невыносимее терпеть. Они лазят под кожей, как насекомые, щекоча маленькими лапками и кусая мясо: невозможно не почесать, не избавиться. Сворачиваясь на кровати в клубок, Феликс всхлипывает, продолжая прятать лицо непонятно от кого дрожащими руками. — Не надо, — просит одними губами. Если боль физическую терпеть привычно, то эту боль Феликс вынести не способен. Настолько, что тянет себя за волосы, царапает руки ногтями, сдирая эпидермис, кусает губы до крови, лишь бы перекрыть то, внутреннее, что под кожей, что в голове. — Хватит, — просит, замахиваясь и ударяя себя по ноге. От места удара растекается успокаивающая, приятная боль, заглушая. Поэтому Феликс бьет снова, лупит по бёдрам, по рукам. Стоит мыслям вновь набежать в голову вместе с пугающими, невыносимо сильными чувствами, Феликс впивается зубами в свой локоть. Кусает, пробивая всё глубже, до острой боли, пока это не помогает прийти в себя. И только тогда разжимает зубы, тяжело дыша. По коже катится горячая кровь, капая на одежду и белую постель. Феликс смотрит на неё с упоением, чувствуя растущее приятное расслабление, прогоняющее напряжение вместе с тяжёлыми чувствами. Слизывает кровь, продлевая боль от соприкосновения раны с шершавым языком. Слёзы останавливаются так же быстро, как и начали течь, Феликс смахивает их рукой небрежно, переставая чувствовать на время всё, кроме боли. Сработало. Как и срабатывает всегда. Феликс успевает сходить в душ, перевязать свежую рану и поменять постельное бельё, застирав пятна на старом в холодной воде, прежде чем возвращается Ёнджун. Конечно тот замечает бинт на локте, пока ставит пакеты с продуктами на стол и Феликс торопливо помогает их разобрать. — Как день? — интересуется Ёнджун. — Хорошо, — хрипит Феликс. Сам знает прекрасно, как выглядит с покрасневшими от слёз глазами и свежей раной, только вот говорить об этом не хочет, а Ёнджун, как и всегда, не настаивает. — Кушал? — Ага. Помыл посуду, убрался в доме, постирал одежду. Делать всё это никто не просит. Чувствуя себя обязанным как минимум за еду, Феликс сам решает отплатить Ёнджуну хотя бы так. Хоть как-то. Потому что правда благодарен, даже если Ёнджун никогда не просил ничего взамен. Особенно поэтому. — Можешь постричь меня, пожалуйста? — спрашивает. Ёнджун кивает: — После ужина. Осветлённые пряди летят вниз, падая на усеянный такими же деревянный пол. Ёнджун подстригает волосы Феликса покороче, настолько аккуратно, насколько выходит сделать это кухонными ножницами и бритвой. Осветлить их тоже бы не помешало, корни отрасли прилично, но Ёнджун заявляет категоричное «нет». — У тебя шов на голове, какое осветление? — хмурится, подметая пол. На это Феликс только закатывает глаза, разглядывая себя во фронтальную камеру. Теперь затылок коротко стрижен, а сами волосы заканчиваются где-то на уровне ушей, Феликс зачёсывает их назад. Вышло очень даже хорошо. Есть ли хоть что-то, что Ёнджун делать не умеет? Слышится тихая вибрация и Ёнджун сразу достаёт телефон, проверяя. — Хёнджин возвращается завтра, — сообщает как бы между делом. — Завтра? — взволнованно встрепенувшись переспрашивает Феликс. Не отвлекаясь от телефона, Ёнджун кивает: — Сегодня у него ещё много дел, поэтому прилетит только завтра на дневном рейсе. Будет к вечеру. Сердце дёргается, ухая на дно желудка. Феликс так сильно скучал. Подняв на него взгляд, Ёнджун смотрит внимательно: — Но тебе лучше Хёнджину какое-то время на глаза не попадаться. Возбужденно облизнувшись Феликс кивает. Он знает, он помнит. Диета Хвана закончилась и теперь, учитывая что учудил Феликс перед его отъездом, Хёнджин точно отыграется во все щели меня выебет. Вот только это не заглушает ни на йоту желание его, Хёнджина, увидеть. Вот же блядство. Я скучал по хорошему сексу, — уверяет сам себя Феликс. — Хочу поскорее потрахаться. Грубо, до боли. Вот и вся причина. К чёрту эту говняную диету. В доме Хёнджина звеняще тихо, Феликс поднимается по лестнице на второй этаж, в спальню, сразу валясь на кровать и укрываясь одеялом. Лежит неподвижно, замерев и смотря пустым взглядом перед собой, в стену. Вечерние сумерки медленно заполняют комнату, погружая в темноту и пряча от мира. Привлекая фальшивым чувством безопасности, вытягивают наружу всё то, что Феликс заталкивал в себя на протяжении недели. Постельное бельё пахнет Хёнджином, его запах окутывает всё вокруг, и Феликсу от этого хорошо, Феликсу от этого просто замечательно. Хочется остаться тут, в этой комнате, навсегда, но только если… Если Хёнджин тоже будет тут, — думает обречённо. Это ужасно, это просто отвратительно плохо. Хочется бежать от Хвана как можно дальше. Хочется молить его никогда не бросать. Феликс Хёнджина ненавидит, всей душой ненавидит, за то, что тот сделал за то, что заставляет чувствовать. Феликс Хёнджина всей душой — Ужасный вариант, — говорит сам себе так, будто это хоть что-то исправит. Не исправит. Поздно. Когда рассветное солнце полностью освещает комнату мягким оранжевым светом, Феликс просыпается, насколько раз сонно моргнув. Чувствует ладонь на своём боку и, вместе с тем, чувствует как замирает, а затем начинает биться на полной скорости сердце. Лицо Хёнджина бледное, усталое, под покрасневшими глазами залегли синяки. И ссадины. Они повсюду: на линии челюсти, на скуле, на лбу у виска. Хочется потрогать каждую из них, содрать ногтем засохшую кровь, сделать больно, как можно больнее, погладить как можно нежнее. — Когда ты вернулся? — спрашивает Феликс заплетающимся спросонья языком. — Ночью, — отвечает Хёнджин. Голос у него не сонный ни разу, будто бы Хван давно проснулся или вовсе не спал. — Я думал, ты будешь только к вечеру, — вырывается у Феликса быстрее, чем он успевает подумать, что формально знать о таком не должен. В противовес растущей панике, что Хван начнёт задавать вопросы, по типу «Откуда узнал», тот говорит: — Что тогда ты тут делаешь? Ты же сразу свалил, как только я уехал. Знает? Шавки за мной всё же следили? Феликс бегает взглядом по его лицу, нервно сглатывает, вновь останавливаясь на глазах. И не может отделаться от сжимающего внутренности страха. Видеть лицо Хвана при свете дня так близко, что дыхания смешиваются, говорить с ним о чём-то таком личном, будучи полностью на виду, — смерти подобно. Несмотря на это, с Хёнджином комфортно. Не как с Ёнджуном, совсем иначе, но всё же тоже комфортно, тоже спокойно, тоже уютно. Феликс ненавидит его за это, потому что так быть не должно, потому что Хёнджин жестокое чудовище и человечности в нём нет, потому что такого как он невозможно… Феликс даже произнести это вслух не может, слишком безумно, слишком нереалистично, слишком страшно. — Ты обещал как следует меня наказать. Я очень ждал, — отвечает торопливо, больше заглушая свои мысли, чем давая ответ. Неправильные мысли, глупые, неуместные, ту-пы-е. Слушать их Феликс не собирается, он просто не может идти у них на поводу, не может так рисковать. Ошейник защёлкнулся на нас обоих, — думает с мрачной безнадёжностью. — Главный вопрос: кто признает это первым. Признать значит проиграть, а проигрывать Феликс не собирается. Никогда. Ни за что. — Я тоже, — говорит Хёнджин, не сводя усталого взгляда с глаз напротив.

Он уже проиграл.