Phönixschwur

      Этот Клаус кажется Коле слишком правильным умницей. Идеально выглаженная рубашка, застёгнутая на все пуговицы до самого горла, бордовая жилетка и тёмно-серые брюки. А на ногах у него зелёные кеды. Странно это всё как-то.       Коля стоит на месте, переводя взгляд с Клауса на его обувь. Тот, чёрт глазастый, это замечает.       — Обувь свободная, а форма нет, — он улыбается всего секунду, а затем подходит к стеллажу и достаёт оттуда одну идеально ровную стопку одежды. — Вот, возьми.       Коля улыбается в ответ, забирая одежду из рук Клауса, а затем смотрит на него выжидающе, давая понять, что переодеться он хочет в гордом одиночестве.       — Ах да. — Клаус только садится за стол, начиная записывать что-то в толстой тетради и бормоча что-то себе под нос. Выходить из комнаты он и не собирался. — Можешь переодеваться, я не смотрю.       Коля хмурится, но всё же приступает к разглядыванию новых вещей, которые ему придётся носить на постоянке. Всё в точности такое же, как и у Клауса, только меньше. Он вслушивается в шелест листвы, что был слышен даже внутри здания, застёгивая рубашку. Здесь было действительно холодно: мраморный пол, высокие, будто в облака уходящие, потолки и каменные стены, на которых высечены витиеватые узоры — от всего этого веяло таким холодом, какого Коля ни одной зимой не чувствовал.       Хотя именно такая Германия и представала перед ним на открытках, иллюстрациях в детских сказках и книжках по истории. Такая холодная и готическая — она нравилась ему. Но такой она являлась только здесь, в паре километров от цивилизации. В остальном же тут были обычные подростки, прямо как на фотографиях из учебников английского языка. Если честно, он представлял их не такими.       Если очень честно, Клаус нравится ему куда больше, чем они.       — Уже закончил? — слышит он вопрос со спины. Клаус стоит позади него и улыбается. Коля видит его ровную улыбку и снова хмурится. Почему нравится? — Я могу провести что-то наподобие экскурсии, показать тебе всё. Ты не против?       — Ну… нет, — он отчего-то даже не хочет дерзить и издеваться. Он правда устал за время поездки. — А потом я смогу поспать?       — Да, конечно. — Клаус подходит к двери и дёргает за массивную бронзовую ручку. — Но тогда ты не успеешь на ужин. Ты ел сегодня?       — Да, — врёт Коля, выходя вслед за ним и наблюдая, как Ягер медленно, даже слишком, шагает вдоль стены с репродукциями знаменитых картин, которые Коля видел в галереях на школьных экскурсиях. Он не помнит их названий, а отсюда не разглядеть — те подписаны где-то снизу.       Коля плетётся рядом с немцем, устало вертя головой. Ничего не меняется: то тут, то там мелькают мальчики и девочки в абсолютно такой же, идентичной его форме, потолки всё такие же слишком высокие, и Коле даже страшно подумать, насколько длинные тут лестницы. Ему кажется, что они делают по шагу в минуту, Клаус, несмотря на свой рост, невыносимо медлительный и будто… под чем-то. Коля на девяносто девять процентов уверен, что нет, но всё же.       — Все тут будут жить точно так же, как и мы, — негромко начинает немец. Он останавливается около огромной арки, на которой высечены чьи-то фигуры — Коля их не знает. Вероятно, что-то из истории, а Коля ею не то чтобы прям интересовался. — Это столовая, здесь мы… эм… едим, разговариваем иногда.       Ему… неловко?       — Ага. — Коля быстро окидывает взглядом помещение с рисунками на стенах, вычленяя из общей мешанины каких-то животных, людей… кентавров вроде?.. — Ну круто, что сказать.       — Пошли. — Клаус хватает его за руку и так же медленно направляется через столовую, попутно продолжая рассказывать: — Вон там наш стол. Завтрак обычно в семь, обед в двенадцать и ужин также в семь. Если что, можно и в течении дня зайти перекусить, только тебе тут без меня ничего не дадут.       — Почему это не дадут? — на автомате спрашивает Коля и отступает влево, дабы не врезаться во впереди идущего.       — Ну, ты у меня под опекой теперь, — самодовольно усмехается Клаус, и Коле это не нравится, — а ученикам почему-то боятся доверять хоть что-нибудь. Поэтому тебе без меня даже ходить куда-то не надо. И я не утрирую, знай.       — Ты не особо старше меня, ага? Сколько тебе там?       — Девятнадцать. А тебе скоро семнадцать, я в курсе. — Они входят в другое крыло, а затем поворачивают за угол, к лестницам. Поднимаясь, Клаус странно косится на Колю, что переступает по три ступени за раз.       — А ещё о чём, что касается меня, ты в курсе? — в его голосе недоверие и толика насмешки.       — Ну, тебя зовут Николай Александрович Ивушкин, четвёртого июля тебе исполняется семнадцать лет, твой рост равен ста шестидесяти девяти сантиметрам, а весишь ты сорок восемь килограмм.       — Серьёзно? — Коля осматривает огромный зал, в который они зашли. По периметру стоят высокие книжные шкафы, а около них ровными рядами располагаются диваны, кресла и небольшие столы из тёмного дерева. В другом конце зала он видит небольшие стеллажи с игрушками, разбросанный по полу конструктор и такие же столы, только белые и низкие. Там играют дети — им всем лет по пять, кому-то семь на вид, кому-то десять. И всё это на удивление так тихо…       — Вообще-то нет. Я знал только твоё имя и дату рождения, остальное додумал. — Коля не обращает на него внимания.       — Почему они такие… — он мнётся всего пару секунд, — ну, мелкие? Разве таких малышей берут в лагеря? Тем более… такие.       — Ещё как берут. — Клаус подходит к одному из диванов и медленно садится, закидывая ногу на ногу и похлопывая по месту рядом с собой. Коля присаживается возле него. — Вообще не понимаю, зачем и почему, но берут. Живут все эти дети в другой части здания — там у них свои комнаты, душевые и даже столовые, — так что у нас их не видно и не слышно. К нам детей не пускают, а вот нам, студентам, нужно к ним с какими-то лекциями приходить. Их тут даже не учат, просто присматривают и дают родителям отдохнуть. Я тут ни разу не видел иностранного ребёнка — почти все немцы, так что смысл в обучении пропадает.       — А почему они такие тихие?       — Честно? Понятия не имею. Здесь все тихие — и дети, и взрослые. Просто не хочется нарушать эту… гармонию. Но иногда эта тишина пугает. Особенно по ночам. Это, кстати, комната отдыха, как ты понял. Можешь приходить сюда в любое время, её даже на ночь не закрывают. Тут посидеть можно, почитать, или вон в настольные игры поиграть. Но мне больше нравится в библиотеке. Сводить тебя туда?       — Может, завтра? — Коля зевает и закидывает голову назад, опуская её на спинку дивана. — Так спать хочу…       — О, да, — Клаус быстро кивает и поднимается, протягивая юноше руку. — Пошли.       Назад они идут через второй этаж. Коля уже потихоньку привыкает ходить раз так в пять медленнее и думать начинает точно так же — медленнее. Хотя он и раньше не отличался остротой ума. Клаус что-то говорит про зал хореографии и бассейн, но Коля не вслушивается особо. Идёт, смотрит ровно перед собой и кивает изредка, будто самому себе. Мимо него, как в тумане, проплывают студенты. Они говорят тихо, слова доносятся до него словно через толщу воды. Усталость, вероятно, даёт о себе знать.       «Ты сегодня сам не свой, волнуешься?»       Анна спрашивала это у него ещё утром. Коля тогда угукнул и продолжил пялиться в телевизор. Может, он действительно волнуется.       Когда они доходят до комнаты, он чуть не вписывается в дверной косяк, а затем проходит внутрь. В комнате темно почему-то. Кажется, прошло не более получаса, а солнце уже закатилось за горизонт. Коля чувствует себя странно, время всегда казалось ему вещью страшной и непонятной, и он всё же решается спросить:       — Клаус, а который сейчас час? — его голос не такой как обычно — он звучит намного тише и как-то вообще не так. — Я тут часов нигде не видел.       — Понятия не имею, — хмыкает Ягер, подавая Коле его пижаму. Даже они здесь были одинаковые для каждого. — Часов ты и не увидишь — их здесь нет и привозить их с собой нельзя. Не знаю, почему это, но таковы правила.       — А как же вы, ну, просыпаетесь? — он выгибает бровь, снова начиная переодеваться. Пижама — тонкие тёмно-серые штаны и бордовая футболка. Всё точно такое же. — Вот откуда ты знаешь, что сейчас у вас будет ужин?       — Не знаю. Я хочу есть, значит, я иду на ужин, — немец как-то нервно пожимает плечами. Его взгляд устремлен в окно. Оттуда виднеется один из самых маленьких внутренних дворов замка и подобие балкона напротив. Горит свет, две девушки также стоят у окна, разговаривают. Клаус хмурится. В руке одной из них что-то странное. Ручка, думает он. Вероятнее всего, это именно она. Одна из них замечает его и машет рукой, кокетливо улыбаясь. Вторая же повторяет за ней, но руку поднимает не в приветливом жесте, а подносит ко рту. Сигарета? Он отворачивается.       — Чего нос воротишь? — усмехается Коля. Оказывается, он всё это время стоял за спиной Клауса. — Они ж тебе помахали. Симпатичные такие, мне нравятся.       — Во-первых, — начинает Ягер, сжимая зубы. В его глазах что-то похожее на панику, — в руке одной из них находится сигарета, а курение на территории лагеря запрещено и карается страшным наказанием. Я должен буду об этом сообщить, а ты, в свою очередь, меня поддержать. Во-вторых, отношения здесь также запрещены, Коля, и ты даже думать об этом не можешь.       — Ух, как у вас тут всё строго, — Ивушкин смотрит Клаусу прямо в глаза, а затем притягивает того к себе за жилетку, за долю секунды оказываясь вплотную к Ягеру. Его шёпот обжигает мочку уха Клауса, когда он спрашивает: — Прям совсем думать нельзя?       Клаус дёргается, вскрикивает громко, шипя и резко отпихивая Колю от себя. Его рука грубо толкает того в грудь, а из глаз будто молнии летят. Он отходит от русского к противоположной стене и шепчет, шипит снова, по слогам:       — Ни единой мысли допускать нельзя, Коля. — Он медленно начинает приближаться к выходу, тяжело дыша. — Ни единой.       А затем быстрым шагом выскакивает за дверь, громко её захлопывая. Коля же остаётся стоять посреди комнаты с тёмным горячим и каким-то очень аккуратным отпечатком ладони Клауса на собственной футболке.