Равный

Вержицкий учуял зеленый свет в моем поведении, который подействовал сродни внутривенному введению стимулятора, и у парня окончательно отказали тормоза. Не успели мы переступить порог, как Андрей порывисто прижал меня к резной стенке и грубо поцеловал. Спина поприветствовала все ходы и узоры на деревянной поверхности глухой болью, но я не успел возмутиться или пожалеть о происходящем. Андрей собственнически мял меня за бока, задирал майку, гладил по спине, прижимая максимально близко. Я едва успевал отвечать на поцелуй и дрожащими руками расстегивал его рубашку. Молчание с отголосками осторожного движения наполнили комнату чем-то горячим и живым. Отсутствие фраз намекало ярче любых двусмысленных реплик и служило своеобразным механизмом защиты, так как Андрей осознавал, что одна словесная ошибка может пресечь на корню все происходящее. И как бы малодушно не звучало, я ожидал этой оплошности. Андрей оторвался от меня и, вцепившись в плечи, уткнулся лицом в шею, лениво прихватывая губами мой кадык. Я немигающим взглядом рассматривал стоящий в дальнем углу комнаты вазон с неизвестным растением. Частое, шумное дыхание Вержицкого опаляло кожу. Все вокруг поплыло, размазалось, как background на фотографиях, сделанных советским объективом «Гелиос». Круглыми, расплывчатыми пятнами покрывалась реальность, оставляя четкость только на целевом объекте. И в этот момент мучавшая меня дилемма разрешилась сама собой. Пусть будет так, как будет. Вержицкий накрыл ладонью мой затылок, больно сжимая волосы на загривке, на что раздалось недовольное шипение, и я с силой оттолкнул Андрея. Вержицкий не успел своевременно скоординироваться и приземлился на пол. В его глазах на мгновенье промелькнуло недоумение, которое быстро скрылось за маской агрессии. Непривыкший к подобному обращению, он порывался встать и продолжить начатое, однако я в миг подоспел и уселся на его бедра, попутно стягивая через голову майку. Андрей приподнялся на согнутых локтях и выжидающе разглядывал как элемент одежды игриво отбросили в сторону. Как мой смеющийся, уверенный взгляд негласно предупредил о том, что бразды правления придется делить на двоих. И Андрей расслабленно растянулся на полу. В черных глазах отображалось одобрение игры и неизменная злоба, разведенная нетерпением, как сок алкоголем. Он приоткрыл рот и высунул кончик языка. Я усмехнулся, также одобряя его игровой ход, и поступил похожим образом, соприкасаясь с ним своим языком. Было что-то ужасно пошлое и эротическое в таком открытом поцелуе без поцелуя. Все прикосновения, все мысли постепенно сливались в один вихревой поток. Уже не имело значения, насколько мои действия правильны или откровенны, когда единственным желанием, охватившим все мое существо, было одолеть Андрея. Натренированная временем привычка искать соревновательный момент во всем, что касалось моего сокурсника. А потому я продолжал инерциальное движение вниз, в самую бездну, уже не позволяя и мысли об отступлении. Вержицкий запустил руку в мои волосы и грубовато перебирал их пальцами, когда я стал водить языком по его груди, вырисовывая кривоватые узоры. Соленый, чуть горьковатый привкус въелся в язык, вызывая ощущение возбуждающей неприязни. Андрей перевел ладонь снова на затылок, обманчиво нежно поглаживая шею. Когда я потянулся губами к его шее, он резко потянул меня за волосы, приподнимаясь на локтях. — Мне надоело лизаться. Останемся здесь или переместимся на другую горизонтальную поверхность? Ломанный, низкий голос Вержицкого, его затуманенные, темные глаза и рваное дыхание ударили по голове, как дешевый алкоголь. Я прокашлялся, но все равно не смог скрыть хриплость голоса. — Разделочная доска к твоим услугам. Вержицкий ослабил хватку и провел свободной рукой по моей груди, останавливаясь в области сердца. — Едкий ублюдок. В этот момент все стало ясным, как выстрел. Не произнося больше ненужных ответов на ненужные вопросы, я снова поцеловал Андрея. Здесь не было места податливости или покорности, темно-карие глаза обещали боль и неизвестность. Где каждый твой шаг будут тщательно анализировать, искать удобный момент, чтобы сместить, перехватить власть, поменяться местами. Такая непостоянность и легкое ощущение опасности, водящее по спине колючей рукой, вызывало дрожь в теле, заставляло кровь кипеть. Здесь можно было быть грубым, агрессивным, таким, каким хочешь, не задумываясь о последствиях. Свободу — вот что предлагал мне Андрей. Поцелуй становился все более откровенным и глубоким, Вержицкий перестал подразнивать меня легкими ласками, окончательно потеряв голову. Он грубо обнимал меня за плечи, талию, перехватывал инициативу, когда ему надоела роль ведомого. Мы толкались, кусали друг друга, вжимали в пол, выбрасывая все эмоции и чувства. Я никогда не был настолько возбужден и зол одновременно. Такие ощущения охватывают молодых людей, когда они наконец-то берут девушку, которая долго издевалась и измывалась над ними. В процессе нашего активного противостояния за ведущее место, мы не заметили, как добрались до кровати. Вещи, порядком помятые полетели в дальний угол. Вержицкий уселся мне на бедра и закрепил руки над моей головой, продолжая с остервененной жадностью целовать. Возбуждение достигло своего апогея, когда и мне, и Андрею надоело бороться, хотелось только одного: получить остужающее удовольствие. Эмоциональный накал вкупе с физическим желанием стирал все существующие рамки и преграды, он избавлял даже от памяти. В таком состоянии полного подчинения собственным инстинктам партнер интересовал только как инструмент в осуществлении цели: получить удовлетворение. Андрей, его неприязненная мне личность, потерялся, размылся, стал аморфным, но желанным образом. Осталось только ощущение его горячих рук, суховатых губ и влажной от пота кожи. Я принимал все, что давал мне сейчас Вержицкий: его грубые, собственнические прикосновения, в которых не было и намека на нежность и любовь, только сплошная агрессия и с трудом сдерживаемая страсть. Он пугал меня и одновременно заводил. Я сдержал стон, когда Андрей спустился ладонью вниз, надавливая на прикладную точку моего возбуждения. Дыхание совершенно не хотело слушаться, даже попытки контролировать вдох-выдох, чтобы прийти в себя, не увенчались успехом, ведь Вержицкий не давал мне ни малейшего шанса на передышку. Он припал губами к моей шее, ставя засосы на коже. Деревянный браслет на его руке щекотливо тянулся по моей груди, мучительно контрастируя с обжигающим ощущением в области паха, где Андрей совсем не стеснялся хозяйничать, как ему вздумается. — Вержицкий, да тебе не впервой лезть в штаны к людям с немного одинаковым полом. Андрей усмехнулся. — Ноги раздвинь. Я уперся лопатками о кровать и приподнял таз, чтобы попытаться сбросить Андрея. Хоть я и не собирался отстраняться, мне просто хотелось что-то сделать, чтобы не чувствовать себя добычей. Вержицкий раздраженно прикусил мне нижнюю губу, провел языком по месту укуса и, довольно осклабившись, слез с меня, чтобы дальше приступить к основной части. Боль, боль и еще раз боль вколачивалась в мое тело вместе с Андреем, но я не издавал ни звука. Ничего, что бы могло выдать во мне дискомфорт или удовольствие. Я хватался руками за простынь, сминая ее во влажных ладонях. Унизительная поза на коленях имела свои преимущества, когда ты занимаешься сексом не с целью ощутить близость симпатичного тебе человека, она была невероятно хороша вот так: став итогом двух древних раздражений и зол. Вержицкий брал, что хотел, грубо вколачиваясь в меня, а я терпел, словно искупал перед ним неизвестные грехи. Горячие пальцы соскальзывали с моих бедер и Андрей раздраженно шипел, сильнее притягивая к себе. Его попытки доставить мне удовольствие, я пресекал, привыкнув получать от Андрея только боль, когда ему хорошо, и наоборот. С каждым толчком становилось легче. Легче не только это сносить, но и психологически легче, словно я подсознательно чувствовал перед Вержицким вину. Но за что? Я не мог ответить на этот вопрос. Когда Андрей судорожно схватил меня за плечо, чтобы удержать равновесие, я понял, что развязка уже близка. — Заканчивай. Вержицкий ответил мне резким толчком, отчего я судорожно стиснул зубы, чтобы не зарычать от болезненной вспышки. Также беззвучно, как я терпел боль, он молча взял то, за чем пришел. Только сиплое, рваное дыхание, мокрая от пота кожа и тяжело вздымающаяся грудь свидетельствовали о том, что происходило. Я оттолкнул его пяткой, и он опрокинулся спиной на кровать, одной рукой придерживая резинку. Превозмогая жуткое ощущение дискомфорта в спине, которая исчадно болела, я прошествовал до обеденной, цепляясь за стены, тумбочки, подоконники. Таблетки лежали раскрытой пачкой на столе – еще с прошлого раза они так и не попали обратно в аптечку. Звук воды из бойлера, прозрачный стакан, нервные глотки. Я словно вышел из чистилища, это было странно – ни стыда, ни сожаления, ни, тем более, радости. Сплошная пустота и ощущение, что так надо было. — Посвящение в шлюхи считается засчитанным, — Вержицкий вытащил меня из мира раздумий своей колкой фразой, которая в другой раз довела бы меня до апогея ярости. Он, уже успевший нацепить на себя мои джинсы, достал бутылку красного вина – которую принес ранее Костя, и откупорил зубами пробку. — Поздравляю, Бельский, — он ударил краем бутылки о мое плечо, будто бы чокнувшись, и отпил несколько натренированных глотков. Темно-карие глаза светились настоящей злобой. — Ты, конечно, бревно бревном, но в качестве извинения это выглядело хотя бы оригинально. Мои губы дрогнули и растянулись в спокойной улыбке. — О, теперь понятно, — я вкрадчиво произнес и опустил голову, опираясь ладонями о стол. – Чувствуешь себя виноватым, потому что первым сдал. Взгляд Андрея в мгновение потерял псевдотриумф, а из колких фраз испарился весь яд. Бутылка горлышком вниз нависла над столом. Напряженными толчками жидкость вытекала из стеклянного корпуса, словно ее тошнило, и разбивалась о чистую столешницу. — С чем еще меня поздравишь? Вержицкий испытующе всматривался в меня, мельтеша взглядом с одного моего зрачка на другой, словно бы я вот-вот должен разгадать, чего он хотел. И честно скажу, я знал, но делал вид, что не в курсе. Андрей повел скулой и раздраженно выплюнул: — Да пошел ты, ублюдок. Я рассмеялся и последовал за Вержицким в спальню. Чувствовал я себя уже увереннее, передвигался более-менее свободного, но внутри будто покрылся стальной непроницаемой пленкой – я еще никогда не ощущал себя так властно и морально крепко. Андрей же энергично метался по комнате, собирая свои вещи. Белая рубашка успела прикрыть плечи, мои джинсы, в которых он недавно щеголял, валялись у подножия кровати смятой кучей, а на смену им вернулись его бриджи – еще не застёгнутые. Вержицкий нервно пытался справиться с пуговицей, а я расслабленно оперся о косяк двери и с интересом за ним наблюдал. Он отметил мое присутствие коротким холодным взглядом и проследовал к выходу. Моя рука крепким захватом вцепилась в его предплечье, останавливая. — А как же принять душ? — едкая, но крайне жестокая улыбка отразилась на моем лице, и я грубо потянул Андрея за собой. Мы еще символически украсили свои лица парой синяков, пока я не втолкнул Вержицкого в душевую. Резвая струя воды обрушилась на нас. Горло Андрея, больше не придавленное внешним ребром моего локтя, освободилось, но парень сдержал попытку прокашляться, так же как и ударить меня. Вся эта мишура с сопротивлением оставалась только мишурой, которую я отчетливо видел и теперь неторопливо снимал. Снимал вместе с прилипшей к его телу одеждой. Между нами все должно было оставаться честным и уравновешенным. Его ход в нашей абсурдной партии вышел слишком радикальным и откровенным, и мое нежелание продолжить вылилось бы в ощущение предательства, которое, конечно, странно приписывать нашим отношениям – далеко не образцовым или близким. Но Андрей ощущал бы себя, именно так, — уязвлено, вот в чем дело. Брешь усердно попытались бы забить издевательствами и словесной местью, но пробоина осталась бы пробоиной. И я бы постоянно о ней напоминал. Поэтому сейчас Вержицкий не дрался по-настоящему, поэтому не мешал мне снимать с него мокрую одежду, поэтому он, упираясь ладонями о кабинку, позволил взять себя. Только рваное, хриплое дыхание и шум падающей воды отдавались задним фоном в голове. Ни стонов, пошлых фраз или оскорбительных реплик. Мы разговаривали на уровне дыхания – судорожными вдохами и выбивающимся выдохом, когда сдерживаться было невозможно. Андрей согнул руки в локтях и уперся лбом – ему становилось плохо от накатившей боли и головокружения, которое вызывалось гипоксией из-за душного пара, наполняющего кабину. Но опять – ни просьбы остановиться или продолжить в другом месте. И я не предпринимал никаких мер, чтобы облегчить его страдания, зная, что он поступил бы также. Это жестокое понимание друг друга казалось чудовищным. Я вталкивал в него боль и получал наслаждение – резкое и острое, как бритва. Ни жалости, ни одурманивающей страсти, только тактичное и расчетливое действие к завершению. Где обманчивая прелюдия с горячими поцелуями и настойчивостью Вержицкого ничего не значили, он, по-прежнему, испытывал ко мне сильнейшую неприязнь так же, как и я. Только теперь подавалось это чувство в другом, сумасшедшем виде. Горькая усмешка на моих губах не успела сформироваться: я укусил Андрея за плечо, зная, что его чувствительность притупилась, и все свои силы он тратил на то, чтобы выстоять. И я не стал его долго пытать. Мгновенная вспышка экстаза заполнила сознание, но я не желал ее продлевать и быстро привел размякшее от неги тело в относительно рабочее состояние. И не зря. Андрей все-таки отключился. Алкоголь в клубе, крепкие сигареты, болевой синдром и удушливость в кабинке привели к предсказуемому исходу. В прихожей повеяло ночной прохладой и здоровой порцией свежего воздуха. Вержицкий оказался не легкой маленькой девочкой, но я успешно дотащил его и устроил на паркете, предусмотрительно бросив на бедра банное полотенце. Мой взгляд натыкался на все, что угодно, только не на него. Возможно, обычная солидарность, а, возможно, боязнь увидеть тень беззащитности на знакомом лице. Нашатырь не успел оказать первую помощь Вержицкому в обретении сознания. Когда я вернулся, предварительно судорожно вытряхнув всю аптечку на пол, сокурсник уже рассеяно водил рукой по паркету. Я подлетел к нему с пачкой анальгетика, стаканом воды и неуклюже провел у его лица горлышком пузырька с нашатырем, за что получил громкий шлепок по руке. — Пошел вон. — Выпей таблетку – полегчает. Вержицкий потер переносицу и сфокусировал на мне взгляд, который, казалось, никогда не менялся – привычно холодный и озлобленный. — Я сказал, пошел вон. Я раздраженно повел плечом и встал, собираясь подыскать альтернативу его мокрой одежде. Если Вержицкий хотел настоящей боли без желания ее уменьшить – это его право. Однако, несмотря на то, что я привык к тону его разговора, эти реплики меня уже порядком вывели. Но я держался. Выудив из шкафа свободные джинсы и футболку, я вернулся к Андрею, чтобы успеть вовремя его поддержать за локоть и не дать упасть: парень вот-вот готовился стукнуться башкой о пол. — Вот шмотки, - я сунул ему в руки вещи, — я проведу тебя. Андрей неопределенно усмехнулся, но принялся одеваться, и я снова ощутил знакомую атмосферу опасности. Что-то было не так. Впрочем, с самого начала вечера все пошло не так. Я натянул на себя другую футболку и энергично направился к Андрею, уже спешащему к выходу, когда меня резко вдавили в стену и холодный голос яростно отчеканил: — Девку нашел? Полный провал. Можно было догадаться, что даже секс не поменяет нашего стиля общения. Андрей не нуждался в отголоске добрых или вежливых отношений, даже после всего интима, что случился между нами, это могло отразиться иначе на мне, но не на Андрее. Произошедшее только сильнее разозлило его. Единственное, что удивляло - откуда в нем столько силы и энергии после недавнего обморока? — Скажу один раз, больше повторять не стану. Засунь свою заботу и прочее дерьмо себе в зад. Это раз, - он сильнее сжал ткань на моей футболке, яростно выплевывая, - Второе: мы просто потрахались. Не больше, не меньше. Нет, Андрей, мы не просто переспали, мы сделали это сознательно. Такие мысли пульсировали в моей голове, но они так и остались не озвученными. Однако в остальном он оказался прав: по его меркам я перегнул палку, но, если учитывать мои мерки, то выходила очередная стычка мнений: я проецировал свое отношение к произошедшему на Андрея, глупо ощутив за собой ответственность. Да и просто наблюдая временную беспомощность Вержицкого, я не мог не предложить помощь. Но по крайней мере, он не отрицал того факта, что мы переспали. — Ты все уяснил? Что я мог сказать? Я не чувствовал за собой никакой ошибки. — Я не слышу согласия, – предостерегающе произнес парень. Глядя на бледное лицо и губы, я не стал озвучивать в очередной раз, какой он ублюдочный сукин сын и что может заснуть в зад свои приказные реплики. — Не хочешь по-хорошему – будет по-твоему, — я оттолкнул его от себя и нервно ударил кулаком по стене, направляясь в обеденную – вытирать разлитое Вержицким вино. Это был первый раз, когда безумно раздражал не Андрей, не мое поведение, обнажившее некие слабости, а вполне определенное явление. Безысходная цикличность, приводящая в тупик.