Равный

Читерские каникулы проходили просто замечательно. Итальянский продвигался с блестящим неуспехом, Рита методично ругалась с Костей, а Леша с хитрым прищуром наблюдал за моим поведением и реакцией на вполне определенный субъект. Но к его разочарованию, ничего криминального ему высмотреть не удалось. Море по-прежнему оставалось морем, жара оставалась жарой, наслаивая на нас красивый загар, а мое отношение к Андрею было простым и понятным – никаким. Волейбольный мяч, поданный Мариной, не долетел до сетки и грустно сник на песок. Примерно так же можно было охарактеризовать и мое состояние, если раньше я сильно переживал по поводу откровенных вещей, случавшихся со мной и Андреем, то сейчас моя серьезность прервала свою траекторию и булыжником грохнула на песок полного безразличия. Я стал за демаркационную линию подачи и расслабленно ударил по мячу, поддав ему кинетической энергии. Он грациозно описал дугу в воздухе, перелетая сетку, и выгодно падал на сектор, закрепленный за Мариной. Костя замахал руками и подлетел на всех парах к подруге, но не успел – девушка неудачно мазнула по мячу, и он вылетел за игровую зону. — 5:2, — констатировал счет Леха. Примерно так раскладывался и мой пасьянс с Андреем – неизвестный счет, непонятный в чью пользу. Где Вержицкий то азартно играл, следя за баллами и перевесом противника, то потом в яростном запале мешал колоду карт и уходил, не забыв высказаться в своей добродушной манере. С легкостью обыграв команду-соперника, я вернулся к шезлонгу, чтобы полежать в тени и погрузиться в свой интровертный океан. Приятный зефир щекотал кожу, а море приветливо шуршало волнами по мягкому песку. Я накинул на голову бейсболку и потянулся за телефоном, но быстро отдернул руку – дисплей был невероятно горячим, я удивился, как он не расплавился под мощной солнечной атакой. Однако, странно выходило, ведь все мои вещи я заботливо попрятал в сумку, видимо, когда побежал за бутылкой с водой, не заметил, как выронил его. Я поспешил к знакомому кафе, где мельком заметил Андрея, который таращился в лэптоп и неудобно зажимал мобильный между щекой и ключицей, с кем-то ведя беседу. Без интереса мой взгляд соскользнул с него и перепрыгнул к загорелому бармену. — Мне нужен лед вот для него, — я подцепил двумя пальцами свой телефон и покачал им перед лицом мужчины. Мои слова, как звук в вакууме, поглотились лингвистической пропастью, и мне пришлось искать иные способы выражения просьб. Ломанный английский итальянца оказался настолько ломанным, что никакой Бендер из "Футурамы" не смог бы его разогнуть. Я напевал песню "Ice, ice baby", рисовал кристаллы льда, писал формулу воды и подписывал минус четыре градуса Цельсия рядом. Бармен забавно кивал головой и приносил то стакан с водой, то презервативы, пока я не выхватил у Вержицкого со стола стакан с подтаявшим льдом и не потряс им перед итальянцем. Обрадованный мужчина подлетел к морозильнику и выудил оттуда целое ведерко льда, ставя его на барную стойку. — Я его не хоронить собираюсь, мамма Миа, просто дай мне стакан. Опять вытаращенные карие глаза итальянца и "Mi scusi, Mi scusi", идентичные репликам из "Евротура". Я постучал по Андреевой стекляшке с минералкой: — Стакан, стаканец, glass, das Glas, там die Tasse какое-нибудь. Да-да, прости, друг, китайский в школе не учил, прогуливал факультативы, хотя и подавал большие надежды, - я обескураженно развел руками, продолжая что-то бубнить, - он бы, конечно, помог нам понять друг друга. Наконец, бармен ознаменовал наше плодотворное общение стуком толстодонного стакана, предназначенного для виски, о стойку. Я энергично зааплодировал и дал пять мужику, который налил себе красного вина и отсалютовал в ответ мне. Широкий стакан наполнился ледяными обрубками, и я понял, что моей чудесной системе недостает одной детали. Вопрос, отразившийся в моих глазах, напугал иностранца и он только открыл рот, чтобы запеть не на русском, как я выставил вперед руку, мол, все под контролем, и вытряхнул всю салфетницу, заворачивая в бумагу свой гаджет, чтобы победоносно опустить его в сухой лед. Бармен облегченно выдохнул. Я, довольный и сияющий, совсем забыл о существовании Андрея, пока мои ловкие глаза вновь не выцепили его с периферии видимой зоны. На этот раз мобильный аккуратно лежал у лэптопа, а сам обладатель ленно откинулся на спинку плетеного кресла и со смешинкой провожал меня взглядом. Посуда, которую я в порыве злости у него одолжил, вернулась с должным послушанием на прежнее место. После этого я комично прижал стакан с гаджетом к груди и ошарашенными глазами с натуральный кругляк вернулся к шезлонгу. — Метеорит что ли пролетел рядом, а, дружище? *** Когда телефон довольно отмокал в проруби стакана, Рита наконец-то подписала мирное соглашение с Костяном, и все бросились после сиесты взлохмачивать красивые вихри волны своим купанием, случилось неожиданное. Знакомая физиономия подоспела к нашему водопою, по обыкновению заняв одно из лучших мест для себя и своей свиты. Видимо, часы рабочего одиночества истекли, и теперь он великодушно закладывал время досуга на алтарь большой дружбы. — Знаешь, мне иногда кажется, - обращался я к своему телефону, — что у меня с этим мудаком космическая несовместимость аур. Как считаешь? Телефон вежливо промолчал. Тем временем моя компания блаженно рассекала теплую воду, и я поспешил к ним присоединиться. Правда, сместился левее от расположения кастрированной отсутствием Дениса «золотой четверки». В метрах семи от берега возвышался нехилый валун, который был бы отличной платформой для детского скалолазания. К нему-то и лежала моя дорога. Я осторожно подступился к воде, по привычке выглядывая ракушки или интересные камешки, отрицательно покачав головой на предложение друзей сыграть еще одну волейбольную партию. Исследовательский азарт и полное отсутствие инстинкта сохранения могли довести меня до солнечного удара, поэтому я решил нормально поплавать, пока макушка не впитала в себя критическое количество тепла. Ленивым и расслабленным брасом я повисел, как водоросль, на поверхности воды и развернулся обратно, домой, на землю родимую. Однако за камнем я был вынужден устроить перевал, так как соленая жидкость попала в нос, и я судорожно вычихивал и высмаркивал эту гадость из себя. — Если ты не прекратишь, я прочищу тебе кулаком дыхательные пути. — Хер свой одинокими ночами прочищай, — по инерции ответил, не успев подумать и вспомнить, где я слышал этот голос. Мои почки, печень, селезенка и другие жизненно важные органы вспомнили Вержицкого быстрее, чем мои мозги. Возможно, потому что на них мой дражайший сокурсник отрабатывал бравые боевые приемы. В этот момент мне хотелось захохотать и спрятаться под воду. — А ты, Бельский, быстро оправился. Я вытирал запястьем влагу с век, а потому не сразу заметил, как Андрей подплыл ближе. Значительно ближе. Вода доставала нам до пояса, но все равно создавалось впечатление, будто я стою перед ним нагой, как есть, и это по неизвестным причинам нервировало. Хотелось максимально одеться, чтобы карим глазам не за что было уцепиться. — Расстроился этому факту? — Не так, как ты, когда я отказался от твоего щенячьего предложения. Я повел лопаткой и мельком взглянул на линию горизонта. Чтобы Вержицкий и не поиздевался над вчерашней попыткой помочь? Слишком предсказуемый снаряд, от которого я легко увернулся игнорированием. Андрей оперся рукой о камень, опять перебрасывая взгляд от одного моего зрачка на другой. — Ничего спросить не хочешь? — Плевал я на то, как ты добрался и какие таблетки пихал себе в зад. — Уже лучше, — рассмеялся Вержицкий. Леша когда-то говорил, что я знаю Дрона как облупленного, но после недавних стычек и резких перепадов настроения, в моих познаниях личности Андрея прошелся заметный раскол. Сначала Вержицкий улыбался, зажигал тебя, как спичку, а потом низко опускал и взрывался радиоактивной бомбой, которая поражала на несколько дней вперед. — Я пошел. Обсуждать с Андреем мне было нечего, а даже если и существовали актуальные темы для бесед, он не располагал к ним. Однако меня привычно остановили: горячая рука легла на мое плечо, как железная рука Терминатора. — Чего хочешь? — У меня из головы, Бельский, не выходит один момент. — Не моя проблема, что и как у тебя входит и выходит, и из каких частей тела. Но не успел я оформить свою мысль саркастичными подробностями, как брюнет всецело повернул меня к себе и пригвоздил к камню, где нас никто не мог увидеть под определенным углом. Моя спина опасно нагревалась от соприкосновения с горячей породой, я дернулся в сторону, но Вержицкий перехватил мое движение и вцепившись мертвой хваткой в шею, вернул в прежнее положение. Тяжелый взгляд Андрея и спокойная решимость, сделать то, что он задумал, на мгновение вызвали панику. Диссонанс с расслабленным и заинтересованным лицом, которое он демонстрировал в кафе, никак не вязалось с тем, что происходило сейчас. Если бы только я мог разгадать систему, которая генерировала эти бешеные флуктуации в его настроении, возможно, вошел бы в историю, как человек, обезвредивший вулкан. Эта мысль мне очень понравилась, а вот прикосновения Андрея вызывали далеко не симпатию. — Не дергайся. — Да пошел ты, — я выплюнул ему возмущение в лицо и отстранился от горячего камня, чтобы окончательно не расплавиться на этой дикой жарище. Но Дрон предугадал мой ход, обнял за талию, прижимая к себе. Мои ладони уперлись на автомате в его плечи с намерением увеличить дистанцию между нами, но дальше его руки мягко поднялись вверх, к лопаткам, медленно растирая покрасневшую кожу. Я растерянно отвел глаза: его пальцы оказались приятно прохладными, а такого отчасти заботливого жеста я не ожидал. Хотя, конечно, Вержицкий не посчитал бы это за акт заботы, скорее, за необходимый шаг в осуществлении цели. Только какой? От Андрея исходил холодный, древесный парфюм — терпкий и выдержанный запах, который больше подошел бы человеку уравновешенному и с чувством собственного достоинства. Последнего в Вержицком было в избытке, а первого — в бесконечном недостатке. Странные вибрации заиграли на теле от его прикосновений, и невольно всплыли вчерашние воспоминания: как эти руки сжимались в напряженные кулаки, а Андрей, стиснув зубы, прятал на сгибах локтей маску боли. Когда Вержицкий позволил снять с него панцирь высокомерия и превосходства так же грубо, как он уничтожил мою броню, на время прикоснувшись к беззащитной плоти. Когда по окончанию не осталось ни сожалений, ни угрызений совести — только умиротворённый вакуум. Андрей обладал великолепным качеством нести ответственность, при этом не взваливая ее на собственные плечи, а освобождаться от нее тотчас — красиво, элегантно и, что самое главное, честно. Эту способность он разделил на двоих вчерашней ночью, поэтому меня ничто не беспокоило — даже грубые ответы Вержицкого. Поэтому я чувствовал себя неожиданно хорошо и волнующе, уже не осознавая, как Андрей целует мою шею, задевает руками все чувствительные точки, вызывая прилив четкого возбуждения. В голове резко помутнело, море щелкало блестящими бликами по глазам, голоса играющей неподалеку компании разбивались о невидимый барьер, который избирательно пропускал только чуть сбившееся дыхание Андрея. Сокурсник умело вел меня к финишной прямой, и я сам не заметил, как стал обнимать и цепляться за него, до последнего сдерживаясь, чтобы первым не поцеловать. Не хотелось вновь услышать в ответ «хватит лизаться». В какой-то момент я уже готовился переступить внутренний Рубикон и проявить инициативу, когда Андрей грубо оттолкнул меня, и я вновь встретился с камнем. Он уперся по бокам от моего головы руками и торжествующим, высокомерным видом оглядывал мое лицо, по исходу четко выговаривая: — Ненавижу, когда меня выставляют дураком. Он, усмехаясь, провел языком по моей щеке и принципиально не дал себя поцеловать. И тут меня осенило: Андрей мстил за вечер, когда я жестко его опрокинул, оставив наедине с эрекцией решать философские проблемы жизни. И теперь Вержицкий отражал мои же методы. — Дерьмово у тебя с фантазией, Дрон, — зашелестел я сиплым голосом и толкнул его в грудь. Болезненное напряжение в зоне паха било мощными разрядами в голову с мыслью закончить начатое. Но я не собирался доводить себя до конечной точки: потакание слабостям, которые вызвал Андрей, было делом принципиально невозможным. Я понимал, что повтори кто-нибудь другой то, что сделал Вержицкий, я отреагировал бы аналогично. Но этим партнером была бы девушка, не парень. И ни в коем случае не Дрон. — Через пять минут покажешься. Меня трясло, как лихорадочного. Я растер лицо ладонями, когда Андрей отплыл на приличное расстояние. Моя тактика безразличного отношения сместилась, как по шкале pH, в сторону. Пробыв в воде еще минут пятнадцать, я вернул себе здравость мышления и направился к берегу с мыслью "это еще не конец, Вержицкий".