Равный

До следующего дня никакие Андреи и, тем более, Вержицкие не беспокоили мою лачугу. Днем все скопом отправились в город с целью хорошенько потратиться. Подруги завернули в салон красоты, а я с друзьями бродили по торговому центру, для приличия покупая шмотки, сувениры, алкоголь. Костя не расставался с мобильным телефоном и снимал нашу крепкую мужскую компанию. Леша едко шутил над ним, когда видел оповещение из «Instagram» и только что сделанные фотографии. К слову о прекрасном, на снимках я выглядел отвратительно — с синяками под глазами, парой ссадин на скуле, фирменная роспись которых известно кому принадлежала, взлохмаченными волосами и веселым средним пальцем на пол-экрана. — Ух ты, чуваки, салон татуировки! Давайте чего наклепаем, — жизнерадостно заверещал Костян. — Вот так и рождаются в обществе малолетние отцы и преступники. Пока друзья занимались дуэлью остроумием, я взял каталог эскизов и равнодушно принялся листать, просто чтобы чем-то занять руки. Вчера я не находил себе места — так меня сбил с полосы полной гармонии Вержицкий своим забытым реваншем. Мстительность и злопамятность его характера всегда доставляли немало проблем не только окружению, но и близким людям. А так как я относился к разделочному мясу, которое отбивали в любую форму, наивно было забыть о некоторых особенностях его сволочной натуры. Однако несмотря на раненое самолюбие, в моей голове крутилось уже море идей, как красивей обставить вендетту. Одна из положительных сторон нашей вражды состояла как раз в постоянных упражнениях фантазии, генерируя самые изощренные и тонкие методы всадить неожиданный нож в спину. И необязательно собственными руками. Много его бывших друзей подвергались промывке мозгов, ловким читерским ходам, в основе которых лежал страх, чтобы помочь в ответном ходе — унизить. Правда, после моего возвращения из Лондона у Андрея случился идейный кризис, если он так открыто повторял мои же способы мести. Он никогда не славился живым воображением, но даже его самые глупые и уродливые ответы несли в себе печать индивидуальности. А сейчас он совсем не напрягался, неужели что-то снова изменилось, а я не заметил? На одном из листов отображался красивый рисунок: человек в черном официальном костюме, в руке он держал, как воздушный шар, огромный красный одуванчик, а голову заменял вопросительный знак. И я задумался над тем, как органично татуировка смотрелась бы на моей руке. Развернул запястье — и первыми бросились в глаза грязно-желтые синяки, отчего возникло желание спрятать их под маской разноцветных чернил. Но меня быстро вывели из размышлений (подруги вернулись из своих салонов и собирались возвращаться), не дав возможности решить: хочу я набить рисунок или нет, и какой из возможных вариантов использовать, чтобы ответить Андрею. Ответ пока не всплывал на поверхность. *** На мой тихий одиночный вечер поставили четкий крест: бравада моих сокурсников отправлялись устраивать ночные кутежи в заранее снятом клубе. Отполированные капоты кабриолетов, гудящие моторы мотоциклов, громкая музыка из внедорожников со сдвижной крышей порциями сливались из приватной зоны, заражая закатный вечер необузданной энергией. Неоновые подсветки, морская тематика и великолепный аквариум вместо стены на цокольном этаже, где кучковались те, кто не наслаждался танцами, были бы моими главными словами в описании клуба. Андрей и его компания, разбухшая в размерах за счет мимолетных поклонниц, находились неподалеку. Вержицкий, согнув ногу в колене и зажав в зубах сигарету, завязывал ботинок, пока его дружки издевались над щуплым пареньком, очевидно, нашим сокурсником, который по неизвестной причине очутился здесь. Жертву методично напаивали, пытаясь довести до животного состояния, когда отключались не только мозги, но и печень. Пока брюнет в какой-то момент не перехватил руку Кирилла, сказав четкое «хватит»; проблем Вержицкий себе не желал, тем более в чужой стране. Его друг перевел предупреждение Дрона как конец спиртовой надираловке и изменил угол издевательств под другой, более безопасный ракурс, однако не менее унизительный. Неужели эти переростки школы никогда не закончатся? Моему пониманию до сих пор не поддавалось стремление людей причинить боль просто так, скуки ради. Я мог ответить за себя, почему мне хотелось унизить Вержицкого — количество причин к этому желанию могли соперничать с центральным архивом данных. Но остальные? Я отвернулся: не хотелось больше размышлять об одном и том же, тем более издевательства не выглядели критичными, а Андрей, нажравшийся недавней победой, казалось, успокоился и не представлял опасности. И сейчас одиноко расположившись на диване, когда все отправились то на бар, то на танцпол, меня накрыла тоска по дому, по заботливому и любящему взгляду отца, в котором горел стабильный огонек гордости. Именно он был тем начальным якорем, не давший слабому кораблю заблудиться среди непредсказуемых волн океана. Именно отец научил давать всегда отпор, даже если противник сильнее тебя, поддерживал стычки с Вержицким, даже если от него звучали лишь ругательства, но в темно-серых глазах отражалось молчаливое «ты правильно поступил» и серьезное внимание за действиями семейного доктора. Он заменил мне все: друзей, учителей, даже мать, с которой сложно устанавливалось понимание, позволив вырасти тем, кто я есть сейчас. Пальцы невольно заскользили по дисплею мобильного, а динамик выдал серию протяжных гудков вызова, однако никто не поднимал. Разочарованный вздох охарактеризовал мое настроение, я автоматически потер переносицу, разглаживая образовавшеюся складку. «Саша, не хмурься!» Я улыбнулся, с нежностью вспоминая напутственные советы отца. «Ну и хорошо, что ты прописал этому… Но вообще, какого черта, ты вытворял, да тебя из университета выгонят, будешь унитазы мыть в кампании Вержицкого! Где твоя невозмутимость и выдержка?!» «Сложно оставаться невозмутимым, когда тебя бьют в живот, пап. А за туалеты Вержицких не беспокойся, меня уволят в первый же день, когда я перепутаю голову Андрея с чистящим ершиком». «Мелкий засранец! Доктор, нельзя ли поживее?» Спрятав гаджет в карман, я открыл бутылку минералки, и шипящая жидкость наполнила стакан. Никогда не понимал, как люди могут пить цветные напитки: от количества красителей в рецептуре у меня волосы на руках вставали дыбом. Раздался смутно знакомый женский голос и я обернулся. Девушка с длинными молочными волосами напоминала Дейенерис Таргариен из цикла Джорджа Мартина — невысокая, женственная, миловидная. Правда, звали ее более прозаично: — Какими путями, Альбина? — Мне кажется, или ты забываешь, с кем учишься в университете? В ее зеленых глазах промелькнуло подобие обиды. — Не кажется, я наивно полагал, что ты перевелась в театральный. Альбина подсела рядом — на бывшее место Марины, которая отправилась танцевать в заранее провальной попытке обратить внимание Вержицкого. К слову, безответная и маниакальная влюбленность подруги вызывала во мне уколы совести, хотя я не состоял с Андреем в каких-либо отношениях, кроме враждующих, но по иронии судьбы с популярным сокурсником я успел целых два раза переспать. А Марина не удостоилась даже внимательного или оценивающего взгляда карих глаз. Два раза. Я повел рукой по лбу: только не вспоминать, иначе меня возьмет инсульт. До сих пор не существовало никакого объяснения, кроме случайных совпадений вкупе с непредсказуемостью характеров, приведших к кровати. Но почему именно туда? Ладно, в больницу, на крайний случай в итальянскую тюрьму или отпуск в психушку, но новое поле наших разборок мне не нравилось. Мне как нормальному парню это вообще не нравилось. Но я не перевел себя в категорию «по мальчикам» после близости с Вержицким, хотя бы даже потому что и назвать это близость сложно — сплошная механика, где секс — новый способ борьбы; притяжения и острого желания обладать его телом у меня не возникало, по-прежнему меня заводили женщины, а сама мысль о возможном повторении вызывали «изжогу» в голове. Это было неправильно, но воспринималось оно не так неправильно, как должно было. Где яростные выкрики о заражении вирусом «членосоства», долгие истязания и убеждения себя в нормальности? Я знал кто я, я знал, кого хочу и как, я знал о себе почти все, но это все превращалось в ничто, когда мы с Вержицким достигали неизвестного предела, когда в ход пускались руки, но уже не для битья. — Жига найдется? Я покачал головой. — Ты же знаешь, что я не курю. — Все такой же правильный, — провоцировала своим поведением Альбина, довольно ухмыляясь. — Попроси у Андрейки батарейки, — сыронизировал я, — Он тебя и жигой угостит, и с парнем вон тем, — указал подбородком на пьяную жертву «золотой» четверки, —познакомит. Будете вместе отплясывать. Девушка с аристократической ленцой обернулась, с пренебрежением разглядывая полусознательного паренька. Холодный блеск глаз выражал лишь недоумение и безразличие. — Видно, что ему плевать. Роспись Андрея слишком хорошо мерцает, — она с пониманием усмехнулась, — как проклятая метка на жертвах его мимолетных развлекух. На моем лице отобразилось искреннее удивление — нашелся человек, видящий дальше первого слоя. — Но что интересно, — она резко повернулась ко мне, приближаясь, — ты ведь единственный, на ком ее совсем не видно. — Что в этом удивительного? — Это словно находиться рядом с безумной смертью, отбирающей жизни у любого, на которого ляжет взгляд, и оставаться целым и невредимым. И ты знаешь, кто раньше обладал такой способностью. Я со снисходительным сарказмом усмехнулся, меня забавляла наша беседа. Впрочем, как и раньше, когда мы встречались: бывшая девушка иногда говорила как сумасшедшая. — Боги, — озвучила Альбина мою автоматически всплывшую мысль. И выходит, Вержицкий вознес меня на вершину Олимпа своими истязаниями, а я словно мученик, вознесся в ранг бессмертных. Звучало очень красиво и пафосно, но мне более симпатизировало сравнение с приобретенным иммунитетом. Андрей портил кровь, выкачивая ее из вен и вливая собственный яд, однако я выживал раз за разом, создавая все больше защитных антител против его воздействий. — А ты напоминаешь мне начинку "Bounty", — я тепло улыбнулся и подцепил прядь белоснежных волос, до сих пор находясь под впечатлением мастеров салонов красоты, сотворивших такой удивительный цвет. В ярко-зеленых глазах промелькнула грусть, но добрая, с нотками веселья. — Я скучала, Бельский, — тихим голосом отозвалась бывшая. — Принесите зажигалку и пачку «Lucky Strike», четверку, — обратился я к убирающему стаканы официанту. Альбина курила только черную семерку, но я всегда покупал ей сигареты послабее, хотя так пытаясь снизить воздействие ее пагубной привычки. Мне она нравилась до сих пор: умная, с неплохим чувством юмора, лишенная тошнотворного кокетства и жеманности, она могла показаться немного грубоватой и отрешенной, но в душе оставалась честной и открытой девушкой. — Есть кто? — девушка сунула в рот сигарету и забавно двигала ей, как дирижерской палочкой, скосив на меня внимательный взгляд. Официант быстро подоспел с заказом, принеся на блестящем подносе несколько дорогих зажигалок: благо здесь знали разговорный английский, и вопросов с пониманием не возникло. Я кинул кредитку, схватил первый чикфайер и подставил огонек к концу сигареты: раздались первые ноты эпоксидных смол. Она развернулась ко мне корпусом и долго всматривалась в лицо, словно пыталась понять, о чем я думал. А вспоминал я наши прошлые отношения: яркие, близкие, развивающие, но нестабильные: я никогда не ощущал с ней спокойствия и безмятежности, казалось, что после самой страстной ночи, она запросто может разорвать все контакты и переключиться на другого. Поэтому неудивительно, что инициатором разрывала выступила Альбина, но отчего-то создавалось впечатление, что от нашего расставания страдала больше она, нежели я. И тень этого сожаления, принятия неверного решения отражалось на ее красивом, утончённом лице. — Будешь молчать? — Нет, — скоро прозвучал мой ответ. — Но странно слышать такой вопрос от тебя. Альбина повела скулой и чуть раздраженно стряхнула пепел с сигареты. — Значит, у тебя никого нет, — резюмировала девушка, все же затушив сигарету о дно пепельницы и закинув в рот мятную жвачку. — Значит, ты чудесно делаешь бессмысленные выводы, — я пожал плечами: мне было неясно, зачем она задает такие вопросы: они не выглядели простодушными и дружескими. — Нет, — Альбина поправила браслет наручных часов и уверенно заключила мое лицо меж своих ладоней, приближаясь, — это просто значит, что я могу поцеловать тебя просто так. *** В компании бывшей я вернулся вместе с друзьями на приватную зону, где быстро организовалось продолжение вечеринки. Марина с Ритой неодобрительно наблюдали за тем, как восстанавливалась близкая связь между мной и Альбиной. Она никогда не нравилась подругам внешне женственная, но с совершенно мужским характером, ведь даже сейчас, она делала то, что хотела. Впрочем, неудивительно: она приходилась Андрею дальней родственницей. Однако существовали и разительные отличия: Альбина не стремилась подчинять, не славилась жестоким поведением, только четкое определение собственных желаний и смелость их исполнить, несмотря на черед трудностей, выдавало в ней родство с Вержицкими. Но я никогда не сравнивал ее с Андреем, даже сейчас я просто наслаждался ее обществом, не несущих в себе намек на возобновление утраченных отношений. Мне нравилось снова целовать ее, мне нравилось снова ощущать мягкую покорность и безапелляционное владение ситуацией. — Ты не сняла пирсинг? Она беззастенчиво показала округлого паука, вживленного в язык. Теплая волна накрыла меня, стало так уютно и близко, как когда-то раньше. Альбина всегда отличалась некой мрачностью вопреки внешности идеальной девушки и эта готичность придавала ей особый шарм, который вновь очаровал меня. На секунду мне захотелось снова целиком и полностью обладать ею. — У меня есть еще один. — Догадываюсь где. Я обнял ее за талию, беспрестанно целовал, уверенно оглаживая бедро и приподнимая шелковую ткань красного платья, больше похожего на сорочку. Здесь можно было не стесняться желания ощутить чужие губы, тогда как их, действительно, хотелось щипать, захватывать своими губами и нашептывать всякие глупости. Мы целенаправленно приближались к бунгало, пока на полпути не раздалось твердое: — Надо поговорить. Недобрая ухмылка легла на мои губы, опять ошибка в системе. Вержицкий не находился в режиме стопроцентного игнорирования, нечто вернуло его в прежний ублюдочный статус «online». Я не желал устраивать конфликтных сцен на глазах у Альбины, а потому предусмотрительно вложил ей в руку ключи от моего жилища и после направился к Андрею, прятавшегося в тени соседнего дома. Мой взгляд сразу потяжелел, а лицо искривилось в презрительной гримасе — сегодня он не посмеет мне помешать. — Быстро. Точка горящей сигареты мелькала на ночном полотне ярким ожогом. Сокурсник вальяжно и обманчиво спокойно оттолкнулся от стены дома и сделал несколько шагов вперед. — Что ты ей сказал? Я молча выдержал его тяжелый взгляд, не отодвинулся назад, когда он приблизился, и не проронил ни слова. Если это начало разговора, то весьма неудачное. Более того этот вопрос не являлся ключевой причиной нахождения здесь Дрона. Брюнет также молча докуривал сигарету, не отрывая от меня испытующих черных глаз. Море раздражающе шелестело, а песок казался зыбкой и неустойчивой опорой. Я не собирался ждать, когда «царь» придумает причину своего вмешательства и обернулся назад: Альбина смотрела вверх и, пританцовывая, звенела ключами. Ее белые волосы красивым каскадом прикрывали голую спину, а красное платье было небрежно заброшено на плечо. — Вот же, — я направился в ее сторону, распаленным осознанием того, что она неглиже разгуливает по пляжу. Легкая, почти игривая ревность царапнула мужское самолюбие. — У меня на тебя планы. С внушительным спокойствием констатировал факт Андрей, в котором не предполагался вариант, где я категорично против, а крепкая мужская рука сжала мое предплечье — также уверенно и начальственно. Мое удивление уже давно знало свой предел, но сегодня оно снова побило все рекорды. Вержицкий был прирожденным мастером поражать даже искушенную публику в моем лице. Я со злостью вырвал руку: пожалуй, именно в этот момент я осознал, как он мне надоел своим обществом и своими замашками. Однако, несмотря на свое состояние, близкое к непреодолимому желанию проблеваться Андрею в лицо, я ответил холодно и уверенно, ему в тон: — Я занят сегодня вечером. Хочешь трахаться – сними блядь и кувыркайся всю ночь. — Вроде этой? — Вержицкий опасно сощурил глаза, но даже оскорбительная реплика не оказала должного эффекта. Все мои мысли занимала Альбина. Альбина и красное шелковое платье, которое украшало плечо. — Я тебе сегодня не помощник, — пропустил мимо ушей его фразу и деловито, как старому другу, улыбнулся, разворачиваясь к нему всецело. Моя ладонь опустилась на его плечо в дружеском прихлопывании, а улыбка просто сочилась ядовитым сарказмом, отчего Андрей попытался ударить меня по руке, чтобы убрать прикосновение, но я отнял ладонь раньше. Продолжая улыбаться, как жуликоватый азиат, я вытащил из кармана небольшой подарок и протянул Андрею. — Держи, мачо. Я вложил в руку Андрея серебряный квадрат презерватива. — Развлекайся. Взгляд Вержицкого перевелся на контрацептив, выдавая крайнюю стадию недоумения, дав мне возможность отдалиться на несколько шагов, пока не послышался опасный смех. — А ты интересный ублюдок, — раздался подчеркнуто безразличный голос Андрея. Я добродушно махнул ему на прощание рукой. Уничтожающие вибрации в его голосе подтверждали мою догадку о том, насколько он зол. Не порывисто и иррационально, как обычно, а хладнокровно и кристаллизовано, что было намного опаснее. И пусть я осознавал, что Вержицкий не оставит все просто так, я чувствовал себя непривычно легко и энергично. Мне было хорошо. Даже слишком.