Равный

Таблетка-шипучка пробуравила водную поверхность и конвульсивно подрагивала на дне стакана, выдыхая струи пузырьков. — «Антиперегарин» подан. Альбина с взлохмаченными волосами напоминала сумасшедшую ведьму из средневековой сказки ужасов. Маска недовольства с признаками депрессивности делала ее лицо обесформленным и лишенным черт, тускло-бесцветным. И тогда я снова вспомнил причину моей спокойной реакции на разрыв отношений; как вчера всплыло в памяти крепкое, подрагивающее рукопожатие, обрывки грусти, как куски паутины, на монолите обдуманного решения и мысль о промозглой осенней погоде наряду с незаконченным рефератом по социологии. Бывшая подруга небрежно перехватила стакан и с нескрываемой презрительностью глотала жидкость. Я мог поставить на кон отцовское состояние, будучи уверенным в том, что сейчас она испытывала раздражение, сходное моему. Вчера ночью мы вспомнили точки соприкосновения, благодаря которым возникли романтические чувства, а утро в противовес ночному флеру указало на точки отторжения, что в итоге сместили баланс к расставанию. И вся наша ностальгическая любовь растворялась, как таблетка-шипучка, в толще нынешнего дня. — Ты хоть помнишь, где я остановилась? — прохрипела девушка. Я пожал плечами, безмятежно улыбаясь. — Сейчас и узнаем. *** Прохладно. К этой простой сентенции я пришел с порывом морского ветра, что нес отголоски нетеплой ночи. Кожа скукожилась и натянулась, а я задумчиво рассматривал вздыбившиеся волоски на руках, пытаясь представить механизм такого рефлекторного изменения. Сосредоточенность на реакциях тела нападала в состоянии глубокой интровертной ямы. Она постепенно наполнялась болезненными вопросами, и при достижении критического объема их масса вытекала наружу, вызывая тревогу и растерянность. Было нечто мистическое в наступившем одиночестве. Компания Альбины вызывала дискомфорт, отчего возникало стыдливое желание поскорее распрощаться с девушкой, но после расставания меня вновь охватила неизвестная паника. Будто что-то пошло не так, и совершенная неправильность порождала чувство вины. Причина, как виноградная ветвь над Танталом, висела в воздухе, но не давала возможность себя сорвать и поглотить. Я готовился ухватиться за суть, однако подсказка нашлась раньше. — Как дела? Спокойный и безмятежный голос повернул меня в сторону говорившего, отчего ему предстало во всей живописности мое неподдельное удивление. Я беззастенчиво вытаращился: — Ты меня с кем-то перепутал. — Почему же? — обольстительно улыбнулся Вержицкий — такой тонкой, церемонной улыбкой, которая присуща двуличной аристократичной манере. Очередной порыв ветра донес холодный древесный запах, и я, как никогда остро, почувствовал присутствие Андрея. Его навязчивая компания волновала, но природа этого волнения брала истоки из инстинкта самосохранения, когда хотелось удалиться на несколько кварталов от источника опасности. Мое лицо вернуло себе спокойную безразличность, взгляд принимал карие глаза как размытое стекло, через которое еще можно смотреть сквозь. И пока я мог видеть окружающий мир через эту заслонку, я находился в безопасности. — Я пошел. Вержицкий спрятал белоснежный лэптоп под мышкой и оттолкнулся от перил кафе, через которое лежал путь от бунгало Альбины. Крепкое объятие на моем локте свидетельствовало о вынужденной совместной прогулке. — И куда ты так спешишь? — Туда, где тебе нет места, — совершил попытку вежливо передать мою эмоциональную реакцию на его присутствие. Которая, к слову, не отличалась разнообразием: раздражение и желание «дать пять» кулаком по смуглому лицу. Я сбросил его захват и круто развернулся в сторону. Однако Андрей последовал за мной с характерной ему настойчивостью. — Таких мест нет, Бельский. — Считаешь, что ты везде и всем нужен? — В большинстве своем, да. А если нет, то это временно. Феноменальная самоуверенность его личности грозилась перерасти в диагноз вторичного нарциссизма. — Ты плохо знаешь людей. Андрей неопределенно хмыкнул, но спустя несколько секунд продолжил прерванный разговор. — А ты знаешь? Я не сразу сообразил, что он спрашивал, но когда логическая цепочка восстановилась, я остановился и повернулся к нему всецело. Вержицкий не успел отреагировать и по инерции шага в меня врезался. Мои руки вцепились в воротник его майки-поло, притягивая к себе. По вмиг расширенным зрачкам и бегающему взгляду пришло понимание, что ночная ностальгия ударила не только мне в голову. Образы и ассоциации водопадом обрушились на наше сознание, но мое уже закалилось дискомфортной температурой в течение нескольких дней анализа, а Вержицкий, как бабочка-однолетка, не размышлял над сделанным, он просто жил нынешним днем и не прогнозировал будущее. Поэтому сейчас выглядел таким пораженным. И мне выпадал хороший шанс высказаться, коим я не собирался брезговать. — Некоторых я знаю от альфы до омеги, а других, казалось, что знаю, — я глубоко вдохнул, невероятная злость упаковала тело, как сувенирная обертка. — Знаю об их сволочном характере, непробиваемом делении на тех, кто ниже, и тех, кто ниже, но может находиться рядом, — Вержицкий чуть прикрыл глаза, и я вновь увидел, как на его роговицу заползла защитная пелена, скрывающая все эмоции, как радиофильтр, пропускающий только определенную частоту, а я тем временем продолжал: — Знаю о всевозможных извращенных методах достичь своего, знаю о взаимоотношениях в семье, списке всех компаньонов, знаю почти все, — я нетерпеливо выдохнул, подходя к концу, — однако я не догадывался, Андрей, что промахнусь в определении твоей ориентационной позиции. Вержицкий повел плечом. — Говори проще. — Ты пидорас, Андрей, — резюмировал я вышесказанное и отпустил его воротник, — Поздравляю. Андрей залихватски засмеялся. Засмеялся так, как я редко слышал, и в нем сквозила особенная дикость и злое сумасшествие, будто я одновременно веселил его и тотчас выводил из себя. Он закинул голову назад, руки оттягивали карманы легких джинс, а на крепкой шее искрилась золотая цепочка. — Ну так пошли отпразднуем? — почти дружественным тоном отозвался Вержицкий. После саркастической фразы настал черед для моего неопределенного смеха. *** Андрей всегда был общительным малым, с детства он вливался в любую кампанию и становился тем стержнем, вокруг которого крутился общий механизм. Каждый, кто решался высказать свое мнение, проходил негласную процедуру одобрения. Натянутая улыбка, осторожный взгляд и двусмысленное содержание, которое несло в себе путь отступления, дабы не разгневать его категорический принцип «я всегда прав». А спорить с Андреем, и правда, не стоило. На такое решались только единицы, в которых неудачно сочеталась бравость с глупостью, что не позволяла заметить опасных, но дружелюбных нот во фразах Вержицкого. А Андрей не угрожал напрямую. Он давал легкий, полушутливый комментарий, после которого все обычно понимали, что самое время дипломатично уступить. А если нет... то такие люди больше не появлялись в его обществе. Лишь в тесном кругу он доходил до отвратительной категоричности, которая служила не угрозой, а прямым предупреждением, чтобы близкие люди не заставляли его идти на крайние меры. А мой сокурсник к ним нередко прибегал. И сейчас поднимаясь по входной лесенке в дом, я задавался вопросом, было ли приглашение прелюдией мести или приглашение было просто приглашением? Андрей бросил солнечные очки с портмоне на деревянный комод и, не снимая мокасин, поднимался на второй этаж, не забывая мне бросить: — Прямо по коридору, налево через комнату есть бар. Возьми что-нибудь. Я приостановился у двери, снимая черные слипоны, — переступать порог дома в грязной обуви казалось мне кощунством. Но судя по всему, мой сокурсник не считал это место своим пространством или вообще не разграничивал понятия «внешний» и «свой» мир. В конце концов, для уборки существовали специальные люди, которых Андрей величал «менеджерами по контролю пыли и грязи». И они могли не бояться лишиться места из-за отсутствия работы. В баре было невероятно светло: панорамное окно с раскрытыми жалюзи не препятствовали дневному солнцу. Наборы из итальянского стекла: фужеры для шампанского с длинными тонкими ножками, бокалы для мартини и коньяка — настоящие «толстодонники», рюмки для ликера, винные декантеры филигранных форм — все это утонченное царство превращало прием спиртных напитков в особое искусство. И оно сейчас подмигивало элегантными бликами со своих полок… Я недолго любовался этой роскошью, потому как на смену ей пришли ассоциации с уроками столового этикета. И воспоминания эти были совсем не радужные.  — Зачем столько сложностей? — недоумевал я, — почему нельзя придумать один универсальный стакан, из которого бы мог пить обычный человек, не задумываясь о правилах хорошего тона. Сделать три вида, например, один для дома, другой для праздников, а третий для приема начальства с тончайшим покрытием из мышьяка или слабительного. Выудив из полки бутылку десертного «Sagrantino», я повертел ее в руках, а после вернул обратно: напиток предназначался для приятной компании с приятным продолжением, а при общении с Андреем лучшим выбором было бы тяжелое спиртное, чтобы забыться и проснуться, желательно, без памяти. Но Вержицкий любил виски. «Чивас Ригал» и «Гленливет» разных годов выдержки, «Далмор» с оленьей гравировкой и старый добрый «Джек Дэниэлс» выглядывали с полок; их компания выглядела совсем немногочисленной по сравнению с винной линейкой, способной угодить даже самому привередливому гурману. Отсутствие разнообразия брендов спасало мою голову от мучительного выбора, так как в этом напитке я ориентировался совсем плохо. Однако сомнение вновь набросило петлю укора: «Молодец, Бельский, ублажай вкусы Андрея, и не забудь вспомнить незначительный факт: хуже Вержицкого трезвого — Вержицкий пьяный». — А, черт возьми, ну почему я всегда так много думаю?! Потрепав в раздражении волосы на затылке, я неожиданно замер. Почти пустой «Далмор» и зовущая блестящими боками перцовка сложились в идеальную комбинацию для диверсии. — И оленья гравировка как нельзя лучше намекает, мол, эй, олень, бросай спиртное, пей воду! — с несвойственной мне задорностью голосил я, переливая остатки виски в толстодонный стакан, а содержимое бутылки, в которой плавали милые перчики чили, поместил за темное стекло Далмора. — Или не пей отсюда, парень, оленем станешь! Довольно потрясая поклажей, я заулыбался и вернулся в прихожую, вытирая чуть мокрые руки о джинсовые бриджи. Задумка готовилась вот-вот реализоваться, а мое настроение засиять платиновым цветом, как с лестницы послышались шаги и взволнованные голоса. — Я же предупреждал его, чтобы не шутил! Андрей не переносит эту дрянь. — Кирилл считает, раз они вместе в Америке мутили, то многое ему многое сойдет с рук. — Максим, ты не станешь вмешиваться? — А ты бы стал? Максим толкнул одного из спускавшихся с резким «давай быстрее», резанул по мне ненавидящим взглядом, но после довольно улыбнулся. Я замер: помимо привычной неприязни в его глазах прочиталось и нечто иное. Что не предвещало ничего хорошего... Подобравшись, я медленно поднялся наверх. Не из любопытства, а из железного принципа: доводить дела, связанные с Андреем до конца, а посему беспричинно уйти я не мог. Хотя хотелось. — Убрал это немедленно. Нет. В унитаз, Кирилл. Именно туда. От мягкого и вкрадчивого голоса исходили уничтожающие вибрации, которые не предвещали миролюбивой укладки положения, более того, они предсказывали наказание за содеянный проступок. Я неспешно последовал внутрь, минуя процедуру приглашения. Кирилл дрожащими руками собирал в пакет белый порошок, скрученные трубочки стоевровых купюр окружили журнальный столик. Брюнет расположился в плетеном кресле спиной к двери, отчего я сразу увидел только черные мокасины, закинутые на чистую часть столика, да отложенный рядом лэптоп. И тут вспомнилось — Андрей вводил запрет на прием наркотических средств. Он допускал легкие психотропы в пределах клуба, но устанавливал резкий мораторий на остальной перечень в рамках дома и университета. «Шмаль» оставалась дополнительным удовольствием в местах развлечений, но не основным источником справить досуг в домашних условиях. Вержицкий не повернулся, продолжая спокойно наблюдать за Кириллом, который отправился смывать «кислоту», но имел пока сообразительность не оправдываться и не перечить. — Стол вытри. И сокурсник с расширенными зрачками нервно драил поверхность с такой старательностью, будто ее залили краской и потоптались грязными подошвами. Нахождение в свите не являлось гарантией или откупом от наказания. Странно, что такой осторожный парень, как Кирилл, не уловил этой безжалостной иерархичности в отношениях. Вержицкий никого не любил и не считал целостной и индивидуальной личностью, он четко разграничивал между теми, кто подходит, и теми, кто не подходит. О категориях дружбы и любви не велась речь, для Андрея они служили декором в приветственной речи для будущих компаньонов по бизнесу. А значит, для него не существовало снисходительности по отношению к ошибкам из близкого круга, который мог всегда поменяться. Я прислонился к стене, выжидая. — Достаточно. Кирилл послушал наказ «старшего» и бросил тряпку в сторону, но в этом жесте, наконец, показалась задетая гордость: нервная резкость, близкая к истерике. И неудивительно, ведь он находился на собственной территории, где его отчитывали как непослушного раба. А он сидел на коленях и послушно ждал приговора... — Самое время освежить в памяти наши правила, Кирилл. Андрей приподнялся, становясь позади друга. Его рука легла за затылок парню, а лицо приняло крайне сочувствующее выражение, через которое просвечивались искры жестокости. — Андрей, я... — Чего ты боишься? — вдруг обаятельно улыбнулся Вержицкий. — Мы всего лишь устроим внеплановую проверку. Лицо сокурсника побелело. — Или ты считаешь, что я могу причинить тебе вред? Ты же сам говорил, что в дружбе, главное, что? — Д-д-доверие, — сглотнув, отозвался парень. — А ты мне веришь? — Вержицкий присел на корточки перед Кириллом, обхватывая его лицо ладонями. Его прямой взгляд впивался иглами в жертву. Последовал судорожный кивок. — Считаешь своим другом? — Конечно, Андрей, считаю, да ты для меня... — Так что ж ты, друг, делаешь? — перебил его Вержицкий ласковым голосом, — Мне совсем не хочется верить в предательство или умышленное пользование положением. Ведь, Кирилл, ты знаешь, как тщательно я выбираю друзей, они же потом вот здесь, — он схватил его руку и прижал к груди. — И любое неверное движение вызывает боль. А разве я могу позволить, чтобы рядом с моим сердцем находилась игла, которая будет постоянно жалить. Раз за разом, раз за разом... Как считаешь? — Да, Андрей, это была дурная затея, но я никогда бы... — Так вот, друг, — поднялся Андрей, сбрасывая с себя вцепившиеся в него руки, — чтобы пресечь рецидивы по этой же статье в меру твоей, как я понимаю, несостоятельной памяти, а ведь в ней дело, не так ли? Кирилл активно закивал с гримасой полного раскаяния. — Поэтому мы заучим с тобой крепко, — он с силой толкнул ногой дверь, ведущую в уборную, — чтобы знала кроха, что такое «хорошо», что такое «плохо». Кирилл дрогнул от громкого удара Андрея и поднялся с пола, двигаясь в указанном направлении под вниманием черных глаз. Спокойное, но напряженное лицо, холодный потемневший взгляд и выступившие желваки... О черт, Вержицкий был невероятно зол, более того, он с усилием сдерживался. — Помоги ему. Неожиданная просьба адресовалась мне. Я поставил бутылку около кровати; испытующий взгляд Андрея давил, как мельничные жернова, неся в себе единственную мысль — выполнить его наказ. — Андрей, это ваши разборки. Я позову Максима. — Нет. Его отказ подогревал во мне злость. Я знал, что отказывать Вержицкому в присутствии третьего означало начало новой войны, тогда как мы не окончили старую. Однако мой сокурсник специально поставил меня в такое положение, отвергнув дипломатичное предложение о помощи. Он хотел, чтобы именно я помог в наказании Кирилла и тем самым... Тем самым что? В чем первопричина? Я заприметил поджатые бледные губы Кирилла, его испуганные глаза, бледную кожу с лихорадочным румянцем на щеках — он был совсем плох, то ли от страха, то ли от дозы принятого. А после встретился взглядом с Андреем — и всё понял. Мозаика сложилась в четкую картину, от которой мне стало тошнотворно, странная усталость легла на плечи... Короткий, понимающий кивок стал моим ответом. Я последовал к Кириллу, хватая его воротник рубашки. И мы начали процедуру «промывания мозгов». Сокурсник поначалу сопротивлялся, но его успокоили пара болезненных ударов по спине, отчего он на время притих. Почти сразу присоединился Андрей, он отсчитывал время погружения, а я держал его друга под водой. И не испытывал ничего, кроме нейтрального отвращения и усталости. — Так что у нас в пункте про наркотики? — Никогда, больше никогда! Андрей со странной отеческой лаской погладил его по подбородку, с которого срывались потоки воды, по липким, мокрым волосам, однако в глазах царила настоящая жестокость, которой следовало только уступить. — Молодец, кроха. Мой сокурсник не жалел никого. А меня и подавно. *** Сухое вафельное полотенце впитывало влагу с моих рук, пока Андрей измерял давление и пульс Кириллу. — Скорую вызывать только не додумайся. Я ответил на сообщение Косте, и отправил гаджет в карман. Приглашение поужинать было отклонено: мне опять испортили настроение и душевный покой, а маячить своим озадаченным лицом, играя веселого шута, совсем не решало проблемы. — А в полицию позвонить тоже нельзя? И кричать, что твой друг ширялся наркотой, а мы его чуть не утопили в унитазе? — Не язви, — беззлобно ответил Вержицкий, накрывая Кирилла легким одеялом. Я провел рукой по волосам и повернулся к выходу, игнорируя вопрошающий взгляд Андрея. И пусть слова благодарности не прозвучали после случившегося, однако пришло осознание нового открытия. Дрон в определенные периоды жизни не умел себя сдерживать, и доказательства сего психологического феномена я мог привести, и не один. Однако произошедшее было первым случаем, когда он признал собственную слабость через категоричный приказ, но это оказалось именно внутренним признанием и немым криком о помощи. «Или это сделаешь ты, или я за себя не ручаюсь». Здесь не из чего было выбирать. Подоспеть за Максимом я не успел бы, Андрей расправился с Кириллом собственноручно: тот нарушил запрет, подвергнув опасности репутацию, так как Вержицкий гостил в этом доме. А лишние неприятности навлекли бы гнев Вержицкого-старшего, который не особенно жаловал сына. Наше неизвестное празднество закончилось в сумме нейтрально, ведь никто физически не пострадал, однако я не мог понять, откуда взялось это ощущение полной опустошенности и странное знание... Что Андрей испытывает то же самое.