Равный

В кармане зазвонил телефон. Я вздрогнул, когда неприятная вибрация мелкой волной прошлась по телу. Шаги за спиной прекратились. В этот момент я почувствовал себя членом мафии, которого подозревают в предательстве. Вся семья в сборе, крестный отец вальяжно сидит в кресле, сверля меня, будто нефтяной бур, колючим взглядом. И моя жизнь, словно дешевый китайский фонарик из рисовой бумаги, не представляет для моих собратьев никакой ценности. Один мелкий огрех в интонации, один ускользающий взгляд, одно неверное слово — и пуля в лоб. Но я не промах: почти убедил главаря в правдивости своих объяснений и безоговорочной верности семье. Однако по роковому стечению обстоятельств, как это обычно бывает в зарубежных фильмах, в тот момент, когда чаша весов готова склониться в мою сторону, звонит человек, которому я добросовестно сливал информацию. Финал подобных историй, думаю, предельно ясен. Я нащупал в кармане мобильный и отключил аппарат. Отвечать на звонок сейчас было бы так же нелепо, как на важном собрании пригласить на медленный танец своего начальника. Я волновался непонятно чему, и чтобы не выдать своего неравнодушного состояния, контролировал дыхание. Раз, два, три. Вдох. Раз, два, три. Выдох. Как робот. Сдерживать естественные рефлексы оказалось сложно из-за напряженного гула взволнованного сердца, которое больно билось о ребра, и дрожи, первопричиной которой служил мелкий страх. Бесстрастное лицо, парализованное тело, будто после укуса смертоносного паука, послужили первой линией защиты в общей протекции моей гордости. Внешний вид, сдержанный и скупой на эмоции, всегда являлся действенным способом в сокрытии открытых признаков волнения. Но поддержание резонанса между физической и ментальной оболочками требовало немалых усилий. В детстве мне удавалось продержаться в таком режиме всего пару минут, но с возрастом я усовершенствовал навык парализованной маскировки и улучшил результат до двадцати минут. Подобная пассивная способность противостоять врагу навевала воспоминания о компьютерных играх, где у созданного персонажа в багаже характеристик был припрятан особый навык — «неуязвимость», «абсолютная защита», или, на языке геймеров, «ульта». К сожалению, главный недостаток этого навыка — низкая продолжительность действия. Бабочка, которая самым наглым образом пристроилась на моей голени, отвлекла от неутешительных раздумий. Кислотно-желтые крылышки с рваными краями приятно щекотали кожу. Я расплылся в улыбке. Что бы там ни было, но перед смертью я просто обязан почесать ногу. Пусть это будет моим последним желанием, после которого не останется больше ничего. Никаких завещаний, писем и прощаний, длинных катафалков и черных рядов букв для пафосных заголовков газет и журналов. Жаль, что Андрей вряд ли придет на мои торжественные похороны, ему черный к лицу. Я тихо засмеялся. Вот почему в моменты особого волнения, пульсирующей кульминации меня разбирает на смех, бредовые размышления и поступки? Когда в средней школе я чуть не попал под машину, то подумал о том, что умру, так и не узнав, сколько бедняки, сидящие на ступеньках у входа в метро, «зарабатывают» в день денег. А когда девушка в паспортном бюро нагрубила какой-то пожилой женщине, я с очень умным видом спросил, можно ли положить здесь денег на телефон. Я наклонился вперед, чтобы избавиться от неприятной щекотки. Солнце слепило глаза, заставляя меня щуриться. Но запланированное освобождение от легкого физического дискомфорта не успело в полной мере воплотиться в жизнь, так как меня резко схватили за ворот майки и совсем неделикатно потянули назад. Попавшись на банальную подсечку, я с грацией тюфяка шлепнулся на каменную твердь. В этот момент моя многострадальная спина получила уникальную возможность пересчитать всевозможные камешки, усеянные по земле. Вымученный «ох» предательски вырвался из горла, когда Андрей галантно приземлился мне на бедра, совсем не беспокоясь о сохранности моих костей. Он схватил меня за грудки и, полный садисткой чуткости, притянул к себе. Не успел я разлепить глаза, в которых еще мигали праздничные фейерверки девятого Мая, как брутальный кулак Дрона встретился с моим лицом. Кровь тонкой струйкой потекла из рассеченной губы. — Урод. — выплюнул надменное ругательство Андрей. — Последние мозги поотбивал? Или с возрастом зрение ухудшилось? Так сейчас подкорректируем. Я качал головой как болванчик, словно пытаясь с себя что-то сбросить. Тело отзывалось болью, а слова Андрея окончательно вводили в состояние, когда на экзамене по математике получаешь билет по грамматике русского языка. Я готовился к худшему, а в итоге меня обвиняют… Стоп. Секундочку. Неужели он решил, что я собираюсь прыгнуть? Я хохотнул. — Ничего, что там висит сетка безопасности? Должность папочки-окулиста из нас двоих подойдет мне намного больше. — Мое замечание только еще больше разозлило Вержицкого. — Плевал я на тебя и на то, что там висит. Не терпится шею свернуть — обращайся, сделаю все быстро и качественно. Уж тебе не понаслышке известно. Андрей быстро поднялся и окинул меня ледяным взглядом. Проступившие на его лице желваки служили ярким показателем крайней степени злости. Наверное, поэтому Вержицкий не смог отказать себе в желании добавить поверх своей содержательной речи пинок в мой бок, и после свершения этой слегка болезненной для меня процедуры, с трудом сдерживаясь, стремительным шагом направился куда подальше. Охи и ахи сопровождали мои усилия по принятию сидячего положения. Наконец, я добился более-менее нормальной ориентации в пространстве и повернулся в сторону Андрея, чтобы радостным взглядом скользнуть по его широкой спине. Губа, до которой я не преминул дотронуться, наградила приступом колючей боли. Я недовольно шикнул и отдернул руку. Солнечные лучи своим скольжением по роговице вызывали легкий прищур. Я отряхнул майку и подставил лицо солнцу. Тепловое касание, словно ласковая рука женщины, дарило блаженство и радость, но не только приятные тактильные ощущения служили причиной упертой в складки подобравшихся щек улыбки. Такой глупой, такой широкой, такой открытой, что от одного факта ее наличия хотелось продолжать склабиться. Определенность. Она принесла облегчение, как пачка цитрамона от головной боли, как цифры на весах, показывающие результат меньше, чем день назад, как только вышедшая глава любимой книги. Поднявшись с каменной земли, я снял майку и вытер кровь с подбородка. Мелкая боль не омрачала общей радости этого момента. Вопрос, мучавший меня со времен школы, обрел свой ответ. «Неужели только я один подвержен изменениям, влиянию других людей, обстоятельств?» Оказалось, что нет. Все до одного, каким бы сильными, непробиваемыми, бетонными, они не были, не в состоянии противостоять умелым рукам времени, которые искусно деформируют нашу личность, как пластилин. Не существует односторонних, избирательных изменений. Они не всегда отчетливо бросаются в глаза, как ярко-красная заколка в белых волосах, но их наличие служит явным доказательством того, что не только я, но… и Андрей стал другим. Я закинул майку на плечо и размеренным шагом отправился на поиски друзей. *** Чувство вины обычно приходит после развязки основных действий. Когда главный герой из очередной детской сказки убивает дракона, спасает принцессу, получает бонус-приз в виде поцелуя и становится королем. После чего наведывается Гринпис с обвинением в мародерстве редких видов рептилий и с подарочком в виде штрафных санкций в таком размере, что анализаторский компонент твоего мозга быстро собирает пожитки и увольняется, недовольный такими условиями работы. Вот тут обычно и начинается глобальная мозговарилка. Подводится итог, суммируются поступки, где в одном случае ты почтенно зарабатываешь титул главного невежды, упрямца и истерички, или где по достоинству награждаешься шоколадной медалью, выписанной самим главой небесной канцелярии за храбрость и обостренное чувство справедливости. Так и я, вооружившись воображаемым в голове калькулятором, после несложных математических подсчетов неожиданно пришел к неутешительному выводу, что за сегодняшнее утро успел натворить дел. Отрицательный баланс из грубости, недовольства и раздражения висел, как долговая расписка, над душой и вполне ожидаемо притягивал к себе жестокую, категоричную налоговую контору. Простым языком, чувство вины. Ощущение того, что я сделал что-то выходящее за установленные рамки своей морали, размягчало внутренний стержень, построенный из гордости, упрямства и высокомерия, словно лимонная кислота резиновую жвачку. И в итоге, не выдержав стремительного напора внутренних врагов, я смиренно поднял белый флаг и послушно отправился пополнять свой депозит хорошими делами. Начальным пунктом моей кодовой миссии по захвату доброжелательного отношения друзей послужил небольшой магазинчик, в котором продавалась выпивка. Затарившись необходимым алкогольным вооружением, я, волнуясь, как солдат перед началом битвы, постучал в главный штаб, где располагались основные стратегические силы. Леша, немного заспанный, открыл дверь и с полным равнодушием на лице, без каких-либо претензий пропустил меня внутрь. После негласного согласия по поводу моего нахождения в бунгало друга я воспрял духом и, довольно шурша пакетом, последовал на небольшую кухню. На войне главное — найти человека, с которым проще всего договориться и с его помощью проникнуть в центральную часть вражеской армии. Увлекшись военной тематикой, я мысленно засмеялся, удивляясь точности своих мыслей. Иногда мне кажется, что кто-то там наверху вместо мозга впаял в мою бедную голову бредогенератор с самостоятельной перезарядкой и автоуправлением. На результаты данного приспособления забавно смотреть со стороны, но иметь в своем распоряжении такую штуку, скажу вам честно, совсем не шоколад. Леша поправил магнитик в виде зеленой лягушки на холодильнике — подарок старшего брата, который в детстве ласково обзывал младшего «квакушей». Я рассмеялся про себя, вспоминая прошлое. Я тогда хотел достать из широких штанин меч долгих объяснений, доказывающий необоснованность сравнения моего друга в похожести на земноводное, но пафосно махать дубинкой, когда, на самом деле, твое мнение совпадает с точкой зрения потенциального противника — не моя специальность. В памяти сразу всплыла картина: Леша, долговязый и щуплый, с кучей веснушек на лице начинает упорно доказывать лектору математики, что тот ошибся в доказательстве теоремы, которую из всей аудитории, наверное, знали только эти двое. Если бы вы видели эту раскрасневшуюся рожу и выпученные, словно у придавленного грузовиком кальмара, глаза, вы не стали бы спорить, так как схожесть очевидна. И не только внешне, но и в плане характера. Всем моим друзьям была известна Лешина занудная «квакушесть», которая часто выливалась в бессмысленные дискуссионные разговоры о правильности или неправильности тех или иных поступков и предметов. Правда, к моему и всеобщему счастью, парень подкачал уровень повседневного пофигизма и теперь все меньше и меньше докучал своими поучениями. Вот так и получилось: человек поменялся, а ласковое обращение приклеилось, как уран в составе циркона. Старший брат уехал за границу, и после него помимо детских воспоминаний осталось нехитрое приданное в виде глупого магнитика, который во всех поездках сопровождал Лешу. — Решил меня подкупить? — начал разговор друг, когда я поставил пакет с выпивкой на кухонный стол. — А ты об этом. — Я по-хозяйски поставил покупку на столик. — Это так, обеденный аперитив. На столе с глухим стуком стали появляться пивные поллитровки. Плюхнувшись на стул, я взял алюминиевую банку и потянул за ушко. Раздалось раздраженное шиканье и мелкие пузырьки защекотали кожу на пальцах. — Так будем пить? — Леша, следуя моему примеру, открыл жестянку. — Хоть бы закуску принес, раз уж пришел мириться. Я даже не удивился тому, как быстро он понял истинную причину моего неожиданного визита, прекрасно зная, что я просто так ни к кому в гости не хожу. — Извини, что не прихватил с собой холодильник. Он сказал, что у него сегодня свидание с соседским толчком. Друг еле заметно улыбнулся и сделал первый глоток. — Очередной приступ идиотизма? — Почему очередной? — я сделал крайне удивленное лицо. — Вполне себе систематический. — Так же как и рассеченная губа? — флегматично дернул плечом Леша, невербально показывая, что на этот вопрос можно не отвечать. Я тактично промолчал. Врать не хотелось. — Ничего не изменилось. — Леша встал со стула и подошел к холодильнику. Он достал легкие закуски, состоящие из кальмаров и креветок, поставил снедь на стол и присоединился ко мне. — Ну и как экскурсия? Понравилась? — природное ехидство не выдержало и показалось в виде саркастической ухмылки. — Не люблю экскурсии. Я, довольный ответом, рассмеялся над откровенным признанием друга. — Невыгодное занятие? — прищурившись, словно кот, следящий за аквариумной рыбкой, я схватил с тарелки розовую креветку. — И пустая трата времени, — согласился со мной парень. — Бинго. Правда, даже твое чистосердечное признание бесполезности таких занятий, никак не повлияет на наличие такого времяпрепровождения в нашем курортном списке. Так как, к моему и, надеюсь, всеобщему несчастью, Марина с Костей, как токсикоманы, мечтающие о прописке в магазине лаков и красок, обожают подобные мероприятия. Нам ничего не остается, кроме как запастись респираторными масками и следовать мазохистским правилам дружеского кодекса. — Дружеский кодекс, — повторил понравившееся словосочетание Леша, будто пробуя его на вкус. — Интересно бы ознакомиться с хотя бы сотой копией этого документа. Хитро прищуренные глаза друга говорили о том, что тот просто жаждет рассказа во всех мельчайших подробностях по поводу моей разбитой губы, а также торжественного фонтанирования негативными эмоциями, которое бы приукрасило сухой рассказ пестрой экспрессией. Помогать другу в удовлетворении его любопытства я не собирался. Неизвестно почему, но все события, происходящие в моей жизни, были или слишком незначительными, чтобы тратить время на их повествование, либо слишком внушительными, отчего было стыдно о них рассказать даже под дулом пистолета. — Твое ознакомление означает две вещи: заучивание постановленных правил и использование их против меня. Союз из твоей скрупулезности и юридической подкованности – это сплошная головная боль, наживать которую в ближайшем будущем я не планирую. Опять же по двум причинам: закончился цитрамон и силы с тобой спорить. - Я хитро подмигнул. Леша внимательно выслушал и протянул мне еще одну банку. — Решил посредством алкоголя разузнать мою государственную тайну? – Пошутил над жестом друга. – Какой непрофессионализм! — Да ладно. Я уже в курсе одной, так почему бы не раскрыть еще одну? — Потому что первая касается моей задницы, а вторая мозгов. Тут уже принципиально важно оставить хоть что-то девственно нетронутым. Леша то ли ухмыльнулся, то ли засмеялся, хотя мне было не до смеха, потому что дружеская настойчивость начинала вызывать колючее раздражение и легкую обиду за непонимание. — Мне нечего возразить, поэтому я лучше выпью. — Леша согнул ногу и почесал коленку. — Отличное решение, мой друг! Дальше пошли мелкие разговорчики о всякой миловидной ерунде, которые по чуть-чуть вытесняли неприятный душевный дискомфорт. Легкое спиртное расслабило мышцы и притупило мелкую обиду на Лешу. Еще с часик мы активно убивали личное время ленью и посиделками в бунгало, после чего я окончательно заслужил прощение и с чистой совестью приплюсовал себе несколько хороших характеристик. Внутреннее буйство чуть поутихло, как голодный лев, которому кинули кусок свежего мяса. Оно с желанной добычей спряталось в темном углу клетки, откуда доносилось лишь неприятное чавканье. Все, казалось бы, ничего, но… за мной числится еще один грешок. *** Таксист хитро улыбался через зеркало заднего вида и без умолку трещал на итальянском. До предела натянутые нервы, словно электропровода, держащие наклоненные в противоположные стороны столбы, готовы были в любую минуту порваться. Громкий басистый голос водителя глухо разбивался о невидимую ограду, возведенную вокруг меня, словно радиационное излучение о свинцовые блоки. Я хмуро сидел и от волнения заламывал себе пальцы. За слегка пыльными стеклами такси пролетал калейдоскоп режущих красок из неоновых рекламных щитов, мигающих вывесок увеселительных заведений и яркого света уличных фонарей. Машина с мелким бормотанием катилась по центральной улице, иногда снижая скорость перед лежащим полицейским и на светофорах. Дотронувшись указательным пальцем до переносицы, я толчковым надавливанием разгладил вертикальную складку между бровями. В салоне откровенно воняло дешевым цитрусовым ароматизатором, а духоту не разбавлял даже прохладный ветерок, залетающий сюда через небольшие щели из приоткрытых окон. Во рту горчило хмелем, отчего хотелось смачно отхаркнуться или перебить вкус лимонной водой. Но физическое неудобство по сравнению с внутренним дискомфортом, вызываемым разношерстными эмоциями в абсолютно немыслимых пропорциях, казалось сущим пустяком. Хаос, царивший во мне, под предводительством испепеляющего волнения активно захватывал нейтральные территории, яро размахивая красным флагом, вызывая еще большее неудобство и увеличивающееся в масштабах самонакручивание, которое кроме боли в животе и головокружения никаких плодов не приносило. Машина остановилась возле ярко-синего здания, мигающая вывеска которого буквально протыкала, словно спица, мои глаза кислотным цветом и впечатывала в мозг название клуба «Volo». Расплатившись с таксистом, я набрал в грудь воздух и грузно выдохнул. Нервно поправив куртку, я порылся в кармане, достал пачку таблеток от боли в желудке, закинул в рот две штуки и уверенным шагом направился к входу. Храм диких танцев встретил по старинке трафаретным набором из бесформенной музыки и жаждущих людей. Высокий бит хлестал по ушам свистящим кнутом. Звуки здесь обрели новую жизнь. Они накладывались друг на друга, смешивались в нестабильные композиции и конгломератами мелодий резко перетекали друг в друга, ежесекундно выдавая на выходе лишенную смысловой нагрузки обрывочную музыку. Люди агрессивно двигались в такт, толкались, махали руками, облизывали губы, взбивали руками прически. Компания, ориентированная на первобытные инстинкты, вызывала раздраженное непонимание. Душная атмосфера сложила свои потные руки на моем горле и при каждом движении тактично надавливала на кадык, отчего хотелось выпить бокал с раствором марганцовки и выпустить содержимое желудка прогуляться по грязным трубам канализации. Обстановка с отвлекающей музыкой, казавшейся на уровне моего слухового аппарата ежесекундным локальным микровзрывом, и с явно не располагающей к задушевным разговорам публикой отламывали небольшие кусочки от запасов моего терпения и уверенности в правильности рискованного решения. Решения извиниться за вчерашний поступок. Я темной зловещей тучей пролетал мимо диванов, кожаная обивка которых мученически прогибалась под напором вполне определенных мест их обитателей. Девушки, обтянутые в облегающие платья с кучей блесток, хлестали алкоголь и периодически уходили в уборную комнату привести себя в товарный вид. Одинаковые действия, одинаковые желания, одинаковые последствия. Замкнутый круг. Пустая картонная коробка, ограничивающая настолько, что с большим трудом можно сделать два-три шага. Знакомый расклад пасьянса. Каждый в своей жизни разыгрывал эту легкую партию в виде громких девизов о бессмысленности жизни и пафосном повторении перекроенных фраз по типу «секс, кровь и рок-н-ролл». Но человек растет, пытается выйти за пределы дозволенного, взломать кривой невидимкой незамысловатый замок стальной двери и войти внутрь неизвестного черного хода, засасывающего тебя своей неизвестностью и чувством того, чтобы там будет лучше. Коробка рвется и ты… попадаешь в следующую коробку. Более качественную, невидимую и настолько большую, что создается впечатление, будто ее и нет. Только странное давление и легкая паника напоминают о том, что в чем-то подвох, где-то ошибка. Словно ты под прицелом, под чьим-то недоброжелательным взглядом. Начинаешь вертеться по сторонам, волноваться еще больше, но в итоге парой таблеток успокоительного, выписанного личным психотерапевтом, с чистой совестью продолжаешь жить, на время притупив химией чувство полной безнадежности. Именно так я себя и чувствовал: тесно, неуютно, как Гулливер в стране лилипутов, как человек, который опустился на уровень ниже, поглотился темным, пахнущим сыростью подвалом прошлого. Ностальгическое полотно подросткового максимализма, полное протеста и настойчивого желания доказать свою уникальную значимость в суровом мире, вызывали лишь грустную улыбку и полный сожаления и неприкрытой неприязни взгляд. Мои грустные размышления резко оборвались, когда передо мной показалась неприметная девушка, которая слегка покачнулась назад. Я успел ухватить ее за руку и вернуть вертикальное положение. - Спасибо! - старательно перекрикивая бит, поблагодарила незнакомка. Я кивнул в ответ и продолжил свой путь. Легкая зависть зеленоватой дымкой окружила сердце. Мне безумно хотелось оказаться защищенным, чтобы в опасный момент меня также успели подхватить и помочь подняться. Но трюк с извинениями не мог похвастаться ни высокой степенью безопасности, ни хорошей страховкой, поэтому мне оставалось только рисковать и готовиться к худшему. Ситуация схожая с принятием контрастного душа, когда тело разнежилось под теплыми струями, и через пару секунд настанет черед противоположного по градусу температурного диапазона воды с очень неприятными, отрезвляющими прикосновениями, где ты в тактильном варианте заранее проматываешь ощущения в перспективе, готовишься к грядущему физическому дискомфорту. В моем случае логично ожидать ледяные, вымораживающие потоки, кристаллизацию тела, а потом — легкий толчок и превращение в пыль, ледовую стружку. Но даже прекрасная осведомленность во всех мельчайших подробностях по поводу итогов от разговора с Андреем не останавливала меня. Я все равно, упорно, назло себе шагал навстречу своей моральной смерти с гордо поднятой головой, расправленными плечами и твердым взглядом. Раз прыгать со скалы — то с разбегу, ласточкой. Раз умирать — то под вспышки фотокамер, аплодисменты и всеобщий перепуганный крик. Я набирал скорость, прятал кулаки в карманах куртки, расталкивал людей. Тем временем пьяные вишни не упускали удобного момента подобраться поближе к любому из присутствующих молодых людей. Наглые, навязчивые знакомства нетрезвых дам первый раз в моей сознательной жизни заставили на мгновенье пожалеть о том, что я родился мужчиной. Храбро смирившись с фактом моей принадлежности к сильной половине человечества, я поднялся на второй этаж проверить наличие особой персоны, ради которой и закатился весь сыр-бор, или при отсутствии таковой просканировать нижний ярус с высоты лестничного подъема в надежде обнаружить моего неуловимого знакомого. Но четкая информированность о тщеславном пристрастии Андрея в буквальном и переносном смысле находится на «вершине» почти со стопроцентной уверенностью прогнозировала конечный пункт моего расследования здесь. За мной оставалось сущая малость — собраться и высмотреть в клубной людской начинке одного единственного человека, которому я неожиданно оказался морально должен. Жгуче-черный цвет волос, как мой шпионский жучок, по старинке быстро разоблачил нехитрую локацию своего владельца. Впрочем, не только внешние параметры, но и повседневные привычки выдавали сущность Андрея. Настолько постоянные и обыденные, что я мог бы только по запаху сигарет определять месторасположение Вержицкого. Нотка вишни среди терпкого табака. Девушки часто интересовались, почему Вержицкий предпочитает этот сорт сигарет. Андрей, видимо, не считал обязательным отвечать дамам на их вопросы, поэтому обыкновенно игнорировал попытки узнать о нем что-то новое. Но под углом моих собственных убеждений я считал раскуривание такого сорта сигарет истинно женской прерогативой, и в смешении с далеко не тонкой душевной организацией Андрея оно казалось, как ни символично, «гейской» привычкой. Параллельно моему психологическому препарированию многогранной в своей дебильности личности Андрея внутренний налоговый инспектор ежесекундно давал о себе знать. Он внимательно следил за моими действиями и с коварным спокойствием палача ритмично выбивал дробь на отполированной поверхности стола. В его серых глазах глубоко засел один единственный вопрос, полный ядовитого сарказма и ложной заботы. «Уверен, что сможешь?» Нет, я не был уверен. Но я точно знал вытекающие результаты из моей трусости и вечного желания избежать инициативы и первого шага. Именно прогнозирование ближайшего будущего и стойкое знание последствий заставляло ноги уверенно выбивать шаг к небольшому угловому дивану, где, повернувшись спиной к всеобщему веселью, сидела моя персональная, единственная и неповторимая заноза. Размером, наверное, с добрые стропила, она крепко засела во вполне определенном месте и, к моему несчастью, ни помощь врачей, ни собственные усилия не умаляли болезненной значимости этой неотъемлемой части моей жизни. Но в двух шагах от конечной станции прибытия я резко остановился. Переломный момент. Предпоследний этап, когда определенный участок души, горделивый и оттого малодушный, начинал громко протестовать, вызывая своими нехитрыми мероприятиями панику на ментальном корабле. Такая закономерная последовательность настигла и меня. Остался последний, но и оттого самый высокий барьер, который необходимо было преодолеть или... отступить. Мне не хотелось ничего решать, мне хотелось быстро подбежать к Андрею, закрыть глаза ладонями как маленький ребенок, а потом через минуту открыть и посмотреть, что получилось вследствие моего непонятного поведения. Подобные мысли кроме вызова грустной ухмылки ничем больше не выделялись. Глубоко вздохнув, я встал на стартовую линию своей сверхкороткой дистанции и по беззвучному свистку с багажом сомнений, противоречивых чувств и не радужных прогнозов направился к Андрею. Мое неожиданное присутствие в клубе, расположенном далеко не у порога бунгало, убедило Вержицкого удивленно вскинуть бровь и небрежно отставить сигарету от чуть раскрытого рта. Декорации в виде симпатичных девушек недовольно повернулись в мою сторону и с чисто женским любопытством оценивали степень «достойности» их внимания. Я провел взглядом по голодным без мужского внимания спутницам и быстро перевел на «центровика» их полупьяного сборища. Черные глаза устало и безэмоционально смотрели мне в ответ. Логично было предположить, что их обладатель жаждет объяснений, но я от волнения и осознания всей комичности этой ситуации не мог выдавить из себя ни звука. Ощущение идиота со стажем не способствовало раскрытию моих ораторских талантов. — По делу или просто соскучился? — картинно затягиваясь, с мнимой доброжелательностью поинтересовался Андрей. Я, словно впал в анабиоз, стоял и молчал, будто не слышал вопроса. Дрон выдержал паузу в одну минуту и, когда я уже подумал, что он проигнорирует мое присутствие и будет развлекаться дальше, раздраженно ухмыльнулся. — Буду считать, что второе. Или у нас новая игра? Будь добр посвяти меня в детали. Андрей встал и потянулся. — Хотя можешь не утруждаться, правила устанавливаю я. Судя по девиантному поведению Андрея, единственное его правило в жизни — это их полное отсутствие. Вержицкий поравнялся со мной и выкинул сигарету на пол после последней глубокой затяжки. Я продолжал психологический прессинг молчанием и упрямо сверлил зрительной дрелью терпение Андрея. Мою настойчивость вознаградили первыми признаками раздражительности и легкой злобы от странно разговорчивого Вержицкого. Он схватил меня за грудки и с доброй улыбкой маньяка и глазами рассвирепевшего цербера одним резким движением притянул к себе. — Язык от страха проглотил? Даю тебе три секунды на раздумья, а потом или ты начинаешь говорить, или ты проваливаешь отсюда. Его слова повисли над головой, разбились на мелкие буковки и атомарной пылью, нанокристаллами растворились в воздухе. — Извини. Секундное осознание, передача информации «глаза в глаза» и опять знакомое ощущение крепкой связи. Грубой, неаккуратной, режущей руки, но прочной как титан. Я с мнимой леностью отвел взгляд и с чувством выполненного долга перед ментальным Отечеством отвернулся. Крупномасштабность сего знаменательного события не оказалась в должной мере оцененной. Ни потока из лепестков белых роз, ни фейерверков, ни громкой торжественной музыки в виду тотальной «ошарашенности» виновника этого незапланированного праздника «извинений» не прилагалось. Кульминационная сцена закончена, а, значит, пора включать спринтерские способности, заложенные с рождения в каждом человеке, и скоропостижно ретироваться куда-нибудь за тяжелые шторы партера, чтобы избежать громких всплесков эмоций у восторженного зрителя. Я спрятал руки в карманах, будто убирая созданную молчанием Андрея неловкость, и быстрым шагом рванул в сторону выхода, ощущая неприятное осадочное давление в легких. Просить прощения всегда тяжело, особенно, когда объект твоего искреннего раскаяния далеко не самый приятный человек на свете. Такое простое и важное слово всегда ассоциировалось с острой бензопилой, распиливающей твою гордость, словно праздничный торт, на тысячу аппетитных кусков, которыми придется делиться со всеми приглашенными. И судя по всему, Андрей оказался просто VIP-персоной, которой досталась самая вкусная часть. Но удостоившись такой чести, он лишь недоуменно косился на тарелку с призом, не зная, как с подобным пожертвованием поступить, как варвар, который не понимает, что делать с редкой коллекцией картин. Это было унизительно. Противно, мерзко, обидно. Я расталкивал окружающих и набирал скорость по мере приближения к выходу. Чужие пальцы сомкнулись на моем предплечье, прерывая стремительный ход. Не успел я и слово сказать, как тот, кто меня резко остановил, обогнал и потянул за собой. Этим человеком оказался главный специалист в понижении моего суточного настроения до уровня подземных вод. — Идем. — Очень содержательно объяснил Андрей свое поведение. Без куртки, с пачкой сигарет в заднем кармане и в наполовину расстегнутой рубашке он создавал впечатление человека, который следом за мной сорвался с места. — Разберемся с этим раз и навсегда. Чувствуя первые симптомы передозировки от количества эмоциональных разборок и выяснений отношений за сегодняшний день, я встревожено косился по сторонам. Мне срочно необходимо спасающее лекарство в виде одиночной камеры в тюрьме или хотя бы пары пачек седативных препаратов. Абсолютное одиночество длительностью в последующую неделю тоже сгодится. Я икнул. В голове начала играть музыка "Ameno", которая всегда звучит в ушах, когда я готовлюсь принять важное решение или слишком напряжен. Горячая ладонь Андрея сместилась с моего предплечья на запястье, сжимая его крепким захватом. Кожа к коже. Огонь к огню. Бьющие по барабанной перепонке ненормально высокие децибелы музыки и черный выход, словно воронка, засасывал в суровую действительность здешних обитателей. Переход в другое измерение, на следующий этап. Все предрешено и неизбежно. Декорации для второго действа подготовлены. Правда, осталось уточнить только одну деталь. Выбрать правильное направление.