За отсос любой вопрос

Теперь Виктор сосал регулярно и, конечно, получал за это поблажки. Он стал кем-то вроде продажной шлюхи. Но сосал он только одному майору. Очень скоро грозная комната переговоров стала теплой уютной комнатой с мягкими креслами, вместо жестких деревянных табуреток. Он мог выходить на улицу и дышать свежим воздухом. А если с ним выходил Нечаев, то можно было гулять без личного конвоя следящих за ним охранников. Срок сократили до полутора лет с условием, что Виктор будет начинать работать с самого дна, то есть заново подниматься по карьерной лестнице и при постоянном наблюдении в отделе КГБ. Сергей уже описывал эту тяжелую жизнь, когда надо постоянно приходить и отмечаться в книжечке у какого-нибудь грузного генерала. Но программист прекрасно понимал, что ни у какого генерала отмечаться он не будет, что будет конкретный майор и вовсе не грузный, а подтянутый и накачаный, а отмечаться это будет не в книжечке, а в собственной жопе. Или же во рту. Кто знает этих майоров. Так или иначе, психиатр не помогал. Не могло все пройти по щелчку пальцев  как только Виктор встретил Нечаева. Тот и сам ходит на сеансы. О каких-то стабильных мирных отношениях у них и речи не шло. Оба не умели себя никак контролировать, вспыхивали, словно бумага пропитанная бензином, постоянно лились колкости с обеих сторон и это выматывало. В итоге, конечно, оба сидели, обнявшись, но ночью на душе все-таки скреблись кошки. Иногда Виктору казалось, что это не отношения вовсе, а просто плата за хорошие условия. Казалось ему, что Сергею противно в глубине души заниматься с ним таким. Конечно, это все ему казалось. Сергей и сам не понял, как от проведения жестоких пыток над Петровым он перешел к почти ежедневным визитам к нему. Чтобы кормить нормальной едой, чтобы обнимать, чтобы любить. Вел пытки он самолично по поручению Сеченова. Сейчас у Виктора над правой ключицей красовался шрам от глубокого пореза. Нечаев не умел делать поблажки, исполняя свою работу, что очень нравилось Дмитрию Сергеевичу. В очередной раз разозлившись из-за молчания и издевок Виктора, Сергей рывком поднялся. Руками он почти разорвал грубую ткань комбинезона, оголяя плечи и грудь. Петров вжимался в стул, лишь бы он его не трогал. Воздух спирало в груди от страха неизвестности. Сергей провел пальцем по ключицам и чему-то улыбнулся. Чувство тревоги выросло еще сильнее. – Не трогай меня, педик ебаный! – Ну, что ты, Виктор, какой же я педик? –с этими словами он вытащил из кармана перочинный ножик и щелчком раскрыл блестящее лезвие, поднося его к бледной коже. Инженер дернулся так, что упал на спину вместе со стулом, все ещё отбиваясь от майора ногами. – Отойди от меня, конченый! – Ну что это ты? Опять обзываться? Может, по делу все же поговорим? – Иди нахуй, я с умалишенными не разговариваю! Пусть твой любимый Сеченов приставит мне другого майора! У программиста не было шансов, и он это знал. Руки были закованы в наручники – ни ударить, ни убежать. Это было безнадежно. Нечаев оттолкнул ногой стул, на котором ранее сидел заключенный, подтянул его за ноги к себе, поднял за комбинезон и повалил на истертый, изжелта-белый кожаный диванчик. Широкая фигура майора угрожающе склонилась над ним. – Ты знаешь, что я даю только один шанс – сейчас. Дальше я пойду до конца. Молчание. Против его воли. Вынужденное. Петров очень хотел рассказать все, что нужно агенту, но не мог сказать ничего. Красиво зеркалящее свет лезвие ножа в руках майора притягивало к себе всё внимание Виктора. Стало леденяще страшно, мерзкий холод пробирал стенки ребер изнутри, распространяясь оттуда по всему телу, уходя в живот, конечности и голову. Инженер будто вмерз в старый диванный матрас, он просто сидел и наблюдал, как лезвие касается его нежной тонкой кожи над ключицами. Просто касается, невесомо водит. Не режет, не ранит. Майор, мразь, играется. Ну или не играется, а дает шанс, который Петров при всем желании не мог использовать. – Зря ты, милый Виктор. Я был бы очень рад, если бы мы с тобой поговорили. Ну, делать нечего... Майор чувствует странный ощутимый подъем внутренних чувств. Желание, сладострастие, жажда старой доброй… жестокости. Он, будто одержимый,  вдавливает гладкое лезвие в кожу его ключиц, косо разрезая, любуясь, как багряная субстанция вытекает тонкой струйкой, пачкая одежду Виктора. Тот крупно вздрагивает, болезненно резко сгибается практически пополам, раздается его громкий нелепый вскрик. П-3 поднимает его подбородок с явным жаждящим блеском в глазах. Дорвался, блять... – Ну что? Приятно? В ответ лишь злой взгляд. Что-ж... Нож вонзается глубже в мягкие ткани, он уже наполовину внутри Виктора… Лезвие в руках майора теперь безжалостно разрезает тугую кожу вдоль ключицы. Беззащитная плоть трепещет, этот новый и теперь вечный разрез на коже заключенного похож на линию жизни, новой жизни, на грань разума и чувств, на прорезь между створками раковины Венеры. Его Венеры… Но все же… Лезвие медленно покидает конвульсивно трясущееся тело инженера, и вслед за ним влажно открывается эта свежая рана, истекая бархатной ядовито-красной влагой. Даже червленой. Майор Нечаев внешне бесстрастно рассматривает, как она пачкает все вокруг: плоть, одежду, чужие руки, еще немного и субстанция доберется до дивана, на котором сидел инженер. Виктору больно. Адски. Из его глаз неконтролируемо вытекают слезы. Воздух кабинета пронизывает запах свежей крови, майор чувствует знакомый железный привкус во рту. Нечаев медленно отходит к столу, достает платок и аккуратно вытирает им свой драгоценный нож от крови мужчины. Он знает, что это еще не все. Он много раз проворачивал такое на войне, но тогда почему-то было на пленных все равно. Он оборачивается и краем глаза видит как программист рвано часто дышит и обхватывает сцепленными холодным металлом руками свои колени. Красивое зрелище... Майор лезет в тумбочку, достает марлю, спирт. Смачивает. "Вот черт, еще ожога не хватало" , – думает Виктор, заметив это краем глаза. Но Сергей вытирает марлей не плоть, как было ожидаемо, нет. Он с внимательностью потирает в химическом растворе два своих пальца. После чего снова подходит, снова нависает над сжавшимся, колко дрожащим инженером. Несчастный Петров был уже на грани потери сознания. Необработанной рукой майор давит на колени так, чтобы инженер опустил их. И он опускает. Но ведь это только предварительные ласки, Виктор. П-З подносит свои большие грубые пальцы к свежему напоенному кровью разрезу. Он всматривается в разводы красного на коже, это болезненно знакомая картина… Майор вводит один свой палец в разверзшуюся бледную кожу заключенного. Он надавливает на ломкую ключицу изнутри. Терпеть уже нет сил, поэтому Виктор панически орет, срывая свой голос, в лихорадке боли пытается оттолкнуть агента ногой, но становится еще хуже: П-3 добавляет второй свой палец. И давит на кость сильнее. Больно! Больно! Больно! Это похоже на толстых червей – горячечно думает Виктор – остервенело изъедающих его изнутри. Тельца изгибаются так глубоко, бессмысленно, и до тошноты жирно хлюпают, извиваясь туда и обратно, вправо и влево – шаткий разум Петрова слишком старательно пытается удержать его сознание в реальности и, похоже, тот теряет нить разумности. А Сергей доволен собой, развороченная милая плоть прельщает его глазам, его жажде жестокости, живо бьющейся где-то внутри. Он никогда не прикасался ни к кому так. Все прошлые такие разы на войне были обыденными, а этот другой, этот — особенный. Негативные эмоции от внешнего мира неприятно копились в глубине души, а Виктор со своими выебонами только ускорил процесс. Казалось, что еще немного, и он вовсе переломает заключенному ключицу, вырвет ее из груди и положит к себе на стол в качестве заслуженного трофея, символа произведенного ими акта. В глазах темнело; завтрак, которого по сути и не было: хлеб и чай, норовил выйти вместе с желудком наружу; перед глазами у инженера плыли круги, он переставал слышать что-либо. С ним, казалось, навсегда осталась только темнота и мерзкий монотонный гудящий звон в ушах. Может, от болевого шока, может, от потери крови, может, от стресса, а может, вообще от всего вместе взятого Виктор, наконец, потерял сознание. Сергей не сразу понял, что случилось, продолжая копошиться пальцами в теплой плоти, а второй рукой сильно сжимая плечо, до посинения. Заметив, что его оппонент еле дышит и не откликается на зов, П-3 вынул пальцы и грубо откинул мужчину на диван. Липкая, мерзкая кровь продолжала литься из раны, окрашивая собой теперь и ткань софы. Вытерев руки все тем же платком, майор достал пачку сигарет и зажигалку, вышел из кабинета, громко хлопнув за собой дверью. С потолка посыпалась побелка. *** Пришел инженер в себя в своей одиночной камере. Был уже вечер, хотя на допрос шел он утром. Одежда была та же: серый комбинезон, весь испачканный в крови. В ключице больно тянуло. Петров коснулся ключицы и нащупал швы. Все-таки отнес к медикам, мразота, что-то человеческое осталось. После этого Виктор сам пришел в кабинет, и рассказал все, что нужно было Сеченову и его верному псу. Не мог он больше терпеть. Были разные пытки: били током, накачивали психотропными веществами, пытались сканировать мозг, и это ужасное зверское издевательство стало последней каплей. Больше инженера не водили к Нечаеву, перевели в другое отделение и ходил к нему теперь сам П-3. Первым же делом он извинился перед Виктором за сильную жестокость. Хотелось набить ему рожу и сверху плюнуть, а после его не видеть больше ни разу. Но майор ходил почти каждый божий день, а отказаться было нельзя. Приходилось сидеть и ненавистливо смотреть на него, пока тот пытался завести разговор о том, что Вите надо больше есть, а то совсем исхудал. Сколько раз он спрашивал про ключицу, столько же раз получал в ответ "ой, майор, тебе ли не похуй?". А на самом деле хотелось рассказать о своем состоянии. Хотелось показать, как она зажила, как восстановилась. Что вот он, такой молодец, справился даже с такими трудностями в его жизни. А потом как-то неопределенно и смято начались недоотношения. После того вечера никто ничего не пытался отрицать, все и так было ясно. Чувства друг к другу испытывались, наверное, с ноября. Эта теплая нежность в прикосновениях и чуткость во взглядах. Но так получилось, что обоим нужно было, чтобы к ним проявляли ласку и любовь, а ни Сережа, ни Витя не умели правильно и, самое главное, постоянно их выражать. Они были грубыми, язвительными и токсичными мразями. Оба. Сначала говорили, потом думали. Оба с букетами психических расстройств, обреченные на одиночество. Они работали над этим усердно и старательно. И, возможно, это немного помогало. Конечно, у них были и теплые моменты в отношениях, потому что им надоедало плеваться ядом. Наткнувшись на эти грабли пару раз, стало понятно, что от этого станет все только хуже, и следует что-то предпринимать. После тяжелого дня особенно приятно было сидеть тихо прижавшись друг к другу. Ни у кого не было сил язвить, поэтому комната наполнялась такой редкой тишиной, прерываемой размеренным сопением или поцелуями. К слову, Сеченов заметил влюбленного Сережу и все понял. Он не мог не заметить, не мог не понять. Слишком много майор ходил к инженеру и просил за него. Поэтому пришлось закрыть на этот факт глаза и прозвать для себя парочку Петрушками. Мило, красиво, сладко и сахарно. Полная противоположность их настоящим отношениям. Оставалось торчать в этом ужасе уже меньше года. Месяцы бежали так стремительно и быстро, что Виктор не успевал оглядываться. На улице уже вовсю цвела весна. Был конец апреля, на улице пели птички, было тепло, ярко светило солнце. Впервые за все пребывание здесь, хотелось жить и что-то делать. Очередная встреча с Сережей. – Милый, если сегодня хорошо поработаешь, то расскажу тебе один маленький секрет, – он нежно гладит кожу головы, зарываясь в русые волосы лежавшего на своих коленях инженера. Пальцы заходят за ухо и чешут, вызывая довольное урчание у мужчины. Он открывает глаза и улыбается. – Не хочешь попробовать что-то новое? – Делай, что хочешь. Но ты знаешь, что самое главное. – Конечно, товарищ майор. Несмотря на свой характер, Петрову нравилось подчиняться Сереже. Нравилось выполнять любой его приказ, словно он собака. Иронично, что так он звал Нечаева, а в итоге сам и был в этой роли. Он поднялся с чужих колен и, перекидывая через них ногу, потянулся за поцелуем. Теперь он сидел на майоре. Поерзав задницей по бедрам, он принялся расстегивать пуговицы на сером комбинезоне агента, мурлыча мотив какой-то знакомой песни себе под нос. Он огладил плечи, покрытые черной колючей тканью водолазки. Оттянул пальцами ворот и легко укусил кадык, вызвав томный вздох. Провел языком дорожку к уху, схватил зубами мочку, следом зализывая укус. Нечаев положил свои ладони на ягодицы программиста, оглаживая их и иногда сжимая. Петров больше не целовал его губы, дразнился. Он спускался ниже, попутно расстегивая одежду. И вот она – последняя пуговица. Мужчина распахнул верхнюю часть комбинезона, огладил через плотную ткань соски и сжал их, прокручивая горошины между большим и указательным пальцами. Сверху раздался рычащий стон, и П-3 шлепнул Виктора по бедру. Звук был не таким звонким, потому что мешалась одежда, но инженер не планировал пока от нее избавляться. – Сними одежду к чертовой матери, Виктор! Но Петров поднялся к лицу, улыбнулся и произнес лишь "чшш", снова спускаясь на колени и целуя живот сквозь ткань. Рука спустилась ниже, пробираясь внутрь трусов. Инженер сжал полустоящий член и стал дразниться, цепляя пальцами уздечку. Другой рукой он все же задирает вверх водолазку и трется щекой о накачанный торс, вдыхая его запах. Слышит, как майор судорожно дышит, как сжимает ткань своих брюк, как стонет от удовольствия. Теперь он высвобождает возбужденный орган и берет в рот лишь головку, с удовольствием ее посасывая. Ногтями он слегка царапает яйца, поднимаясь вверх по стволу. Слышится рычащий стон, а член в руках становится еще тверже. Он пускает много слюны, размазывая ее по всей длине. Отстраняется, когда ее становится слишком много. – Майор, руки за спину. Если расцепишь их, то я все закончу. Теперь правила диктует он. Сергей послушно заводит руки назад и сцепляет их между собой. Удовлетворенно кивнув, инженер отходит дальше и медленно расстегивает свой комбинезон. Пуговица за пуговицей. Возбуждающе виляет задницей, стоя на месте. Руки расстегивают ремень, отбрасывая его куда-то на пол, снимают водолазку. Верх костюма болтается на талии. Теперь он гладит свою кожу, цепляя стоящие соски и тихо постанывая. Прогибается в спине, когда снимает всю одежду. Остается в одних лишь трусах. Агент смотрит на это с огнем и диким желанием в глазах, изучает каждый сантиметр тела, хотя видел его неоднократно. Руки сзади еще сильнее сжимаются до побеления кожи, хотя хочется подскочить, схватить Виктора и взять процесс под свой контроль. Но не стоит. Он уже принял условия игры. Виктор садится на край стола спиной к мужчине, прогинается, ложится лопатками на гладкую поверхность и, запрокинув голову назад, смотрит ему прямо в глаза. Медленно и грациозно поднимает сначала одну ногу, тянет носок, затем с такой же элегантностью добавляет другую. Разводит их в стороны, будто ножницы и сладко стонет, прикрывая глаза. Слышит, как Сережа шумно глотнул. Сгинает ноги в коленях, стопами опираясь о край стола. Показательно сжимает свой орган через ткань трусов и оттягивает в сторону, сопровождая это действие приятными звуками. Проходится руками по бедрам вверх и вниз, выдерживает долгий, тягучий, невозможно томный зрительный контакт и нагло улыбается. Слышит тяжелый вздох. От такого импровизированного стриптиза кончить можно было сразу, но агент стойко держался. Перед глазами всплывали зеленые и фиолетовые круги, плавно сменяя друг друга, смешиваясь с такой прекрасной какофонией звуков: стонов Петрова, трения кожи о кожу, скрипящих звуков стола; и создавая резкую и яркую эйфорию блаженства. Программист останавливается, все так же улыбается и томно протягивает: – Как тебе, Сережа? – Блять, это просто ахуенно... Эти слова стали для Петрова спусковым крючком. Он вскакивает со стола, стаскивает трусы и садится на колени П-3, затягивая того в кусачий поцелуй. Берет мокрый член и направляет его в себя, медленно насаживаясь и запрокидывая голову назад. Какие чудесные ощущения наполнили его! Майор не выдерживает, кладет руки на бедра и давит сильнее, слыша вздохи и стоны. – Ах, Сережа... я же говорил... про... руки... Но заканчивать это безумие уже никто не собирался, а уж тем более Петров. Слишком хорошо ему было. Он полностью опустился на член, садясь Нечаеву на бедра. Программист не торопился. Он поерзал и только потом медленно поднялся, опираясь на плечи партнера. Дыхание спирает. Хочется быстрее, а Виктор издевается и изматывает его, даря очень приятные слуху стоны, опаляя горячим дыханием шею и уши, шепча какие-то непристойности. Руки сжимают чужие ноги еще сильнее, оставляя на них синяки и берут процесс на себя. Он поднимает инженера, почти снимая его с себя, и опускает, входя полностью. Цепляет простату, отчего у мужчины срывается с губ блаженный крик, а пальцы вцепляются в плечи, оставляя красные следы. Он прижат виском к чужой щеке, кусает мочку уха на особо сильных толчках. Нечаев толкается внутрь сильнее, одна рука ложится на член и начинает надрачивать в такт движениям. Виктор откидывает голову назад, открывая рот в немом стоне, и обильно кончает на их животы. Случайно размазывает рукой семя по прессу и продолжает двигаться, сжимая чужой орган внутри себя, отчего слышит громкий стон и устало улыбается реакции. Спустя пару толчков он чувствует, как его наполнило семя. Горячее и липкое. Он упал в изгиб шеи, вдыхая запах майора. Он пах потом, одеколоном и чем-то родным. Звезды в глазах сияют ярко, шум в ушах такой же сильный, но это того стоит. Как минимум того, что сейчас они находятся рядом оба потные, изморенные и довольные. – Какой ты... Витя... – К-какой? – Самый лучший... Нечаев целует в щеку и обнимает. Меняет положение и ложится на диван, на котором это все и происходило. Сгребает в охапку партнера. Тот устраивается поудобнее на чужой груди и смыкает глаза, слушая быстрое сердцебиение. – Понравилось? – Очень, – он улыбается и приглаживает волосы Виктора, – Так вот, это же было не просто так. Я добился того, чтобы на майские тебе дали свободу, поэтому заберу тебя к себе на недельку. Может, покажу тебя своим близким знакомым. – Ты серьезно? Не боишься знакомить особо опасного преступника с близкими? – Не боюсь. Ты же изменился и работаешь над своим поведением с психологом, верно? – Верно, но хотелось бы побольше работать над моим поведением с тобой. В ответ смешок, а за ним и шлепок по влажной голой заднице. – Еще поработаем.