Воском по воску

                    — Я тебе челюсть вырву, мразота!       — Л-Лучино, пожалуйста, не надо, умоляю!       — Ты хоть понимаешь, что ты натворил, кусок ты половой тряпки?       — Лучино, я правда не хо…       На всю комнату моментально раздаётся грохот падающего человеческого тела, пока на его фоне едва ли можно уловить звуки скрежета длинных хищных и чертовски опасных зубов, а также радражённого дыхания, обладатель которого уже почти что навис над своей жертвой, обвивая его измученное лицо своей большой и когтистой рукой. Джокер обессиленно потянулся ладонями к чужим пальцам, чтобы хоть немного ослабить хватку, поставившую его жизнь под угрозу, но любое малейшее движение сейчас было для него бессмысленным. Кровь из носа лилась фонтаном, голова кружилась и адски ныла, а из-за выбитого зуба затекло буквально всё лицо. Его тело просто его не слушалось, лишь поддаваясь находящемуся перед ним ящеру, которому сейчас явно не хотелось ничего, кроме как скрутить ему шею и покромсать его на части. Всё вот-вот закончится, ведь Лучино ничего не стоит опустить опустить свои когти вниз, затем швырнув голову несчастного Джокера в стену, а тело оставив отмокать на полу. По крайней мере, именно это на данный момент читалось в глазах ящера, пожирающего грозным взглядом плачущего клоуна сверху вниз.       Внезапно, голос рептилии прозвучал спокойнее ожидаемого:       — Тебе никто не приказывал захватить мир, так?       Джокер с большим трудом сглотнул скопившуюся в горле кровь и аккуратно кивнул.       — От тебя требовалось лишь следовать указаниям, так? — Лучино подозрительно заулыбался, чем уже было заставил выжившего немного расслабиться, но стоило только Джокеру снова кивнуть, как ящер гневно и немыслимо, почти до взрыва перепонок, громко закричал ему прямо в ухо, — Тогда как ты умудрился потерять флакон?       Когти сжали бледную кожу до такой степени, что та стала меняться в цвете. Перепуганный до чёртиков Джокер неосознанно оправдал свою кличку среди выживших и зажмурился, затем истерично зарыдав. И без того оставшиеся на глазах после ударов слезинки превратились в море слёз, стекая ручьём по щекам и смешиваясь с каплями склизкой слюны на его лице, а окровавленные губы дрожали так, что, казалось, вот-вот порвутся.       — Что, больно? Больно? — повторно поинтересовался у него рептилия, не дожидаясь хоть какого-то ответа, — У нас ограниченное количество наркотиков на определённое время, как ты мне предлагаешь объясняться хозяину? Ты представляешь, что будет, если этот чёртов флакон кто-то найдёт?       — М-мне жаль, мне правда жаль!       — Нет, тебе не жаль, идиот, — и тут… ящер намеренно высунул свой длинный рептилий язык до самого основания, затем надавливая большим пальцем на веки напарника, чтобы тот больше не мог разлёживаться с закрытыми глазами, — Может, мне тебе глазные яблоки прочистить, чтобы ты смотрел по сторонам в следующий раз, когда у тебя что-то из кармана падает?       Джокер даже пискнуть не смог, содрогаясь конвульсиях из-за увиденного, и желая снова зажмуриться изо всё сил, но всё было тщетно. К его же счастью, Лучино скорее лишь запугивал, чем был серьёзен, а потому наконец отпустил уже почти окончательно посиневшую шею парня и раздражённо вздохнул. Но даже это затишье длилось недолго, ведь за ним должна была последовать буря. Мгновение и охотник со всей силы пинает клоуна в живот своей чешуйчатой ногой, а выживший сразу же отлетает к стене с болезненным стоном.       — Молись, чтобы склянка на разбилась и её никто не подобрал. Будешь искать до тех пор, пока не найдёшь. Хоть грунт поместья весь перерой, но найди, — молвит ящер, уже развернувшись к циркачу спиной и намереваясь исчезнуть, но ловит своей когтистой лапой острый осколок стекла от уже ранее использованного бутылька.       Жёлтые зрачки в оцепенении устремляются на лежащего на полу Джокера, сжавшего руками острые остатки склянки, вот только вся жалкость клоуна теперь не читалась не при каких усилиях, ведь взгляд его очень сильно поменялся: один сплошной мрак, одна боль, одни слёзы и… одна, но ужасно пронзительная яркая ненависть. Лучино буквально сейчас сдавил ему кишки своей ногой и избил почти что до полусмерти, а клоун всё равно нашёл в себе силы метнуть осколок в чужую шею, даже прекрасно зная, что кожа ящера толще панциря черепахи. Да, на фоне Лучино Джокер кажется тем ещё хлюпиком. Но это не отменяет того факта, что он устранит каждого, кого только пожелает, даже, если не будет перевоплощаться в смеющуюся пародию на Серго под воздействием наркотиков. Джокер гораздо опаснее, чем многие о нём думают, ему просто нужен толчок, чтобы окончательно потерять голову и всякое здравомыслие. Он такой же псих, как и Лучино, с этим никто не сможет поспорить.       — Это ты сейчас в меня кинул?       Джокер промолчал, продолжая ненавистно глядеть на эту чешуйчатую рожу, которую он сейчас бы определённо не отказался отрезать от всего громадного тела.       — В меня? — раздалось ещё более гневно.       Не прошло и секунды, как зубастый мучитель стремительно зашагал в сторону бедняги, да при чём так громко, что, казалось, под ним вот-вот провалится пол. Теперь можно даже не надеяться на пощаду… Вместо одного зуба на паркете сегодня будут валяться все тридцать два. Пора вспоминать все мольбы ради того, чтобы остаться в живых.              

***

                    Стрелки на часах оповещают о наступлении полудня. Ничем не примечательный и до боли обычный день для поместья Олетус. Выжившие мечутся по коридорам в преддверии будущих матчей, охотники смеются над вчерашними проигрышами своих соперников, попутно делая ставки, кто же них сегодня получит наибольшее количество очков. Фредерик сидит перед фортепиано и, на удивление, легко скользит по клавишам, создавая мелодичные звуки, несмотря на недавнее проявление творческого кризиса. Его пальцы двигаются с невероятной ловкостью и точностью, захватывая каждую ноту с уверенностью, а сам мужчина полностью погружается в музыку, забывая обо всем вокруг. Каждая нота, каждое аккордное сочетание наполнены его мыслями и желанием достичь того звучания, которое он представлял в голове, пока писал ноты, от которых зависело его настроение на весь оставшийся день. Композиция постепенно подходит к концу и руки Крейбурга резко поднимаются вверх, обрывая мелодичный звук. Впервые за всю неделю у него вышло хоть что-то, что не резало ему слух, что просто не могло его не радовать. Ему наконец-то стало легче. Несказанно легче.       — Эта звучит смелее предыдущей, — слышится чужой голос позади, заставляя Фредерика оглянуться, — Она твоего авторства?       Филипп сидел в тёмно-синем потрёпанном тканевом кресле в углу комнаты, при этом попутно чиркая что-то в своём блокноте, и не поднимая глаз на композитора, что могло бы навести любого на мысль, что до звучавшей вокруг музыки ему и вовсе не было никакого дела и вопросы он задавал чисто из вежливости, чтобы это скрыть. Однако за прошедшую неделю, начавшуюся с того момента, как Галатее приспичило «поиграть в похитителя», время, которое Фредерик стал уделять восковому мастеру, немного увеличилось, а потому он уже хотя-бы иногда понимал, что у того на уме и является ли истиной то, что тот говорит в его адрес.       — Я написал это ещё давно, — взгляд Фредерика снова упал на клавиши, — Но пока что эту композицию кроме меня не слышал.       — И много ты таких пишешь в стол?       — Больше половины, думаю.       — А что мешает?       Выживший сидел к Филиппу спиной, а потому не постеснялся нервно улыбнуться, с некой потерянностью поглаживая чёрно-белые клавиши и лишь затем, переступив через себя и свою нелюбимую тему для разговора, хоть что-то ответить:       — У меня есть причины.       Художнику дважды повторять не нужно, он точно уловил эту переменную интонацию в чужом голосе. А потому, несмотря на свои привычки не прерываться во время работы, отложил карандаш в сторону и, немного подумав над словами, очень спокойно произнёс:       — Если у тебя найдётся желание и время сыграть хоть что-то из твоей тайной коллекции и будет нужен чей-то взгляд со стороны, то я всегда буду рад послушать.       Фредерика услышанное явно заинтересовало. И пусть он ни то, чтобы удивился, так как играл перед Филиппом уже третий раз на этой неделе, он всё равно был приятно поражён.       — Там… много того, что общество посчитает безвкусицей. Нет, даже вульгарщиной. Ты уверен, что захочешь тратить на это время?       — Вполне. Мне нравится твоя музыка. Я никогда не делаю того, чего не хочу, Фред.       Композитор, сам того не заметив, изменился в лице. Что ж. То, что выражать свои эмоции в компании мало знакомых ему людей для него затруднительно, было и так несколько очевидно, но что же касалось тех, к кому он уже более-менее привык и от кого не считал нужным скрывать какие-то незначительные вещи? Пожалуй, на этот вопрос во всём поместье могла бы сейчас полноценно ответить только Алиса, если бы у Фредерика не начала вертеться в голове навязчивая мысль, что Филипп, такими темпами, тоже скоро попадёт в этот список хотя ещё совсем недавно музыкант не переваривал любое его упоминание и всячески избегал любого контакта. Разве всё не должно было закончиться на той сделке? Как же тогда так вышло, что они стали видеться не только во время совместных игр? Возможно, причиной тому было безмерное бережное отношение мастера к Крейбургу, которое самого Крейбурга первое время всё ещё настораживало, но после разговора в той комнате он сам же неосознанно стал относиться ко всему проще. В особенности, к самому Филиппу. Да, у мастера полно тараканов в голове, но что толку от попытки их понять, если он уже сто раз доказал, что у него нет никаких скрытых мотивов и на счёт Фредерика у него лишь позитивные мысли?       — Хорошо, учту, — наконец отвечает охотнику мужчина, вновь разворачиваясь к фортепиано, и уже не будучи в силах сдержать едва заметную улыбку от некого чувства облегчения в груди, — Спасибо.       — Пока что благодарить меня не за что.       Пальцы Фредерика уже в который раз за последние несколько часов опускаются на клавиши музыкального инструмента и начинают по памяти воспроизводить написанный ранее короткий отрывок, вдохновлённый недавней переменчивой погодой. И пока светлые, чуть кудрявые, длинные пряди волос Крейбурга легонько колышатся, не давая ему увидеть и процента того, что происходит позади, Филипп возобновляет рисование наброска, штрихуя оставшиеся пустые области чужого портрета. Конечно, ему стоило спросить разрешение хотя-бы из вежливости, прежде чем рисовать Фреда со спины, так ещё во время его репетиции, но всё ещё присутствующий страх отказа держал мастера на коротком поводке, а попробовать перенести на холст то, над чем так много работал в последнее время, было сейчас для него куда важнее. И пусть сейчас Филиппа, в первую очередь, это почти что сверкающее личико интересовало лишь в плане соответствия с его теорией, отрицать то, что Фредерик безумно симпатичен — было глупо. Фредерик притягивал его не только своим необычным лицом, но и всем, что теперь стало их связывать. И теперь, каждый раз расставаться с этим человеком, было для него всё труднее и труднее.       — А ты довольно неплохо набил руку.       Восковщик испуганно вскрикивает от чьего-то шёпота прямо под ухом, из-за чего почти что роняет блокнот с зарисовками из своих рук, но вовремя ловит его.       — Альва, Боже! Я язык аж прикусил! — тут же выругался Филипп на появившегося за креслом Лоренца, пока отшельник был заинтересован предметом в руках своего товарища.       — А мистер Крейбург выходит весьма неплохо даже такими рваными линиями.       Не проходит и секунды, как Филипп почти что подпрыгивает с кресла, закрывая Лоренцу рот, дабы тот, учитывая его знаменитую на всё поместье прямолинейность, не сболтнул ничего лишнего, но и без того отвлекшийся от игры на фортепиано Крейбург уже удивлённо устремляет взгляд на перевёрнутые листы блокнота.       — Я ничего такого не сказал, не делай из всего трагедию.       — Да ты просто… — мастер еле сдерживается, чтобы не сказать что-нибудь колкое на эмоциях, но всё же останавливается на полуслове, сперва сделав длинный и глубокий вздох, а только потом поинтересоваться, — Ладно, неважно. Тебе что-то нужно?       Лоренц с сомнением переводит своё внимание на сидящего за музыкальным инструментом пианиста:       — Боюсь, это разговор только для нас двоих. Мистер Крейбург, мы отойдем на минуту?       Фредерик несколько не ожидал такое услышать, как и Филипп, из-за чего оба, будто обсудив это глазами, переглянулись, и лишь затем художник последовал за Альвой, уже приготовившись к чему-то плохому. Очередная композиция начинает раздаваться на всю комнату, а охотники почти что шепчутся, даже не задумываясь о том, что до музыканта всё равно может дойти часть их слов.       — Ну и? — мастер облокачивается на ближайшую стену, сложив руки на полуоголённой груди, — Что за срочный приватный разговор?       Альва какое-то время молчит, но вскоре всё же озвучивает:       — Ты знаешь, что я не стал бы беспокоить тебя по пустякам.       — Вполне себе да.       — Тогда позволь уточнить. До тебя уже дошли слухи про наркотик?       — Нарко… Что? — брови мастера стремительно ползут на лоб от одного лишь упоминания этого слова, ведь мужчина подумал, что ослышался.       — Наркотик, Филипп.       Лоренц тихо выдыхает, разминая затёкшие пальцы о посох:       — У кого-то из наших явно не самые честные методы для достижения нужного места в топе, — он снова сделал паузу, — Я сам буквально вчера вечером узнал, что в одной из урн были обнаружены склянки с этим самым «новым наркотиком», который позволяет телу того, кто вколол его, мутировать и зайти за рамки человеческих возможностей.       — Постой. Разве такое вообще осуществимо? — Я тоже сперва не поверил, звучит как полнейший абсурд. Но это поместье давно опровергло тот факт, что есть что-то невозможное. Не находишь?       — Да, но… — Филипп задумался, — Хорошо, предположим. А что в итоге? Выяснили, кто и зачем мог использовать эту дрянь?       — Пока что, насколько я знаю, всё лишь в процессе расследования, но если этого человека поймают, то у него однозначно будут большие проблемы, — физик выделил предпоследнее слово особенно ярко, — Владелец особняка наверняка допускает любые тактики кроме таких. Боюсь представить, какими последствиями это всё обернётся.       — А зачем ты говоришь об этом именно мне?       — Потому что не факт, что этот человек один, Филипп. Их может быть несколько. И не факт, что этот человек — охотник. Это вполне может быть и выживший, который просто вкалывает себе инородное вещество, чтобы работать «на обе стороны».       — На что ты намекаешь?       Лоренц бросил ещё один взгляд на едва видимую спину играющего мелодию композитора, а затем до ужаса быстро и близко оказался уже возле недоумевающего мастера. Филипп удивлённо покосился, не понимая, к чему это Лоренц так внезапно сократил дистанцию, но не стоило пройти и мгновению, как губы Альвы были уже возле его уха.       — Попытайся аккуратно выведать у него всё знаешь. Не говори, что именно случилось, просто расспроси какими-то обходными путями. Тебе я доверяю, но мне нужно больше информации о том, что происходит в крыле у выживших, если мы все не хотим, чтобы это вылилось во что-нибудь ещё более нехорошее.       Но восковщику эти слова уж точно не понравились. Особенно их начало…       — Ха? «Выведать»? — тот сразу же отодвигает Лоренца за плечо, глядя на него с непониманием, — Прости, но почему я должен его допрашивать? Он, может, сам ничего не знает. Да и как я вообще могу что-то спросить на эту тему, даже не рассказав детали? Он же не глупец, чтобы не спросить.       — Если есть любой шанс, что он в курсе, то нужно этим воспользоваться.       — Так-то оно так, но кто тебе сказал, что я хочу этим пользоваться? И вообще… — мастер хочет убедиться, что композитор точно их не слышит, поэтому на всякий случай теперь уже он приближается к лицу Альвы и прикрывается рукой, — У нас с ним только-только отношения хоть немного наладились. Я не хочу всё на исходную точку возвращать, чтобы он опять от меня шарахался, знаешь ли. Так что я в этом не участвую. Тебе надо — ты и спрашивай.       — Филипп.       — Выпытывать я ничего не буду. Ему это явно не понравится.       — Филипп, — прозвучало настойчивее.       — Постарайся тоже меня понять пожалуйста.       — Я не прошу тебя устраивать допрос. Это правда важно. Просто послушай меня хотя-бы раз.       — Я не буду, Альва.       — Филипп…       — Не буду, — прозвучало повторно, — Тебе нужно — ты и спрашивай. Это моё последнее сло…       Но громкий звук прямо возле левого уха оборвал его слова на полуслове, а спина снова почти что прилипла к стене из-за восковых пятен на рубашке, что означало лишь одно — Лоренц снова за своё. Печально. Безумно печально.       — Ты не понимаешь, насколько всё серьёзно? — уже более пугающим шёпотом спрашивает отшельник, почти что прижимая Филиппа к стене и прожигая его насквозь ярко-жёлтым отблеском глаз, — А может он знает, кто это? А может это он и есть?       — А может ты перестанешь дёргать меня за рубашку, когда злишься? — съязвил мастер, — Тебя-то как это всё касается? Ну колется кто-то, хорошо. И что дальше? Это же не ты, тебя это не затронет, почему тебе не всё равно?       — У меня есть причины. Это всё, что, тебе нужно знать.       — А у меня есть причины тебе отказывать, раз уж так. Попроси кого-нибудь другого.       — Я попросил именно тебя только потому, что ты единственный, кто общается с выжившими! И потому, что ты буквально бегаешь за этим… Этим… — Лоренц запнулся, пытаясь подобрать приличное слово, — Неважно!       — Следи за выражениями, — в его голосе тоже промелькнула нотка злости, — Мы, вроде как, уже это обсуждали. Ты сказал, что не будешь вмешиваться в мои дела. Вдобавок, я не один такой. Понимаю конечно, что тебя возраст подводит уже, поэтому ты ничего не помнишь, но…       Альва не желает уступать и перебивает, начав раздражаться ещё больше:       — Это не смешно, Филипп.       — А что я должен тебе ответить? «Да, я слишком безалаберно ко всему отношусь, прости, я всё сделаю»? Вот как ты себе это представляешь без того, чтобы я расспросил об этом у него без всяких объяснений и не спугнул? Я не буду, Альва.       — Ты как вёл себя, как ребёнок, так и продолжаешь.       — Так что ж ты меня тогда не выпорешь? — губы Филиппа внезапно расплываются в двусмысленной улыбке, — С непослушными детьми ведь так поступают, да? Тебе явно нравится меня постоянно хватать, как я заметил.       — Рано или поздно моё терпение лопнет и я правда это сделаю, будь аккуратнее со словами.       — Ох, да прекрасно! Мне расстегнуть брюки или поможешь?       Увы, но вся эта беседа стала настолько бурной и громкой под конец, что оба охотника даже не заметили, как музыкальное сопровождение позади них резко прекратилось, а след ранее сидевшего там музыканта уже и вовсе простыл.       — Господа. Я вам не мешаю?       Мужчины поворачиваются и сразу же лицезреют, как стоящий прямо напротив них композитор с заметным осуждением смотрит на то, как они ругаются, так ещё и однозначно недоволен происходящим, как и тем, что предложил Филипп буквально несколько секунд назад. Альва наконец-то отстраняется от мастера и, бросив ещё один не самый добрый взгляд, всё же решает принять поражение в споре и покинуть комнату, перед этим напоминая:       — Пожалуйста, подумай над тем, что я сказал.       И лишь после того, как помещение пустеет на одного человека, Филипп раздраженно выдыхает, не имея ни малейшего представления, как вообще всё это комментировать. А когда тот замечает боковым зрением по-прежнему направленный на него мрачный взгляд Фредерика, то и вовсе спрашивает:       — Что?              

***

                    — Отличная работа, мистер Гранц! Ваша собака такая милашка, она мне очень помогла! — с широкой улыбкой хвалит почтальона Эмма Вудс, только что покинувшая матч с ошеломляющей победой своей команды.       — Это пёс, насколько я помню, разве нет? — интересуется у компашки Уилльям Эллис, при этом потирая затылок в раздумьях.       Виктор приобнимает сидящую на руках зверушку, оказавшуюся сейчас в центре внимания и кивает, не упускаю возможности погладить своего питомца за ушком.       — Госпожа Ци Си, вы тоже прекрасно справились! — обращается садовница к рядом стоящей молодой особе, которая всё так же холодна и молчалива, — Завидую вашей гибкости и боевой подготовке! Чёрный страж аж кипел там от злости!       — Да, вот только он мне потом опять мозг с уговорами о реванше выносить будет.       — Да что вы? — выжившая меняется в лице, — Настолько часто лезет к вам? Угрожает даже, может?       — Нет. Ему, благо, есть чем заняться, — умения и заслуги Ци Си всегда выделялись на фоне остальных игроков, но её главной суперспособностью, а которой не знала ни одна человеческая душа, было то, что ей никогда не требовалось прилагать особых усилий, чтобы скрыть улыбку, что так жаждала вырваться наружу каждый раз, как Ци Си представляла, как Сё Биань нянчится с Фан Уцзю, словно какая-нибудь заботливая мамочка, а Фан сердится на всё, в чём только видит повод. Что поделать, было в этих двоих что-то то, что заставляло её с теплотой представлять, как она случайно встретится с ними в коридоре, но при этом не подаст вида, что рада их видеть, как Сё пожелает ей доброго утра и предложит всем вместе пообедать его китайской национальной стряпнёй, а Фан недовольно что-то пробухтит, но и от предложения при этом не откажется. И если Биань привлекал Ци Си своей умиротворённой и заботливой натурой, то Уцзю — упорством и неимением сдаваться, сколько бы раз он ей не проиграл.       — Хей, мистер Крейбург! — зовёт Эмма проходящего мимо них музыканта, тоже только что вернувшегося с матча, от чего тот действительно останавливается, издав стук трости о пол чуть громче обычного, — Я видела ваши сегодняшние результаты, очень впечатляет! Вы такой спец в декодинге!       Композитор с неким недоверием осматривает стоящую перед ним команду из-за сомнений не были ли сказаны эти слова с сарказмом, из-за чего отвечает не сразу:       — Премного благодарен, мисс Вудс. Но я думаю, что сегодняшние результаты мистера Балсы заслуживают куда большего внимания.       — Ой, да он зазнайка такой, — девушка с досадно вздохнула, — Вроде бы так много делает, а болтает будто всё равно гораздо больше.       — Ой, да будет тебе, Эмма! Ты тоже та ещё болтушка, — подколол её Уилльям, махая рукой, — Особенно после окончания матчей.       — Хей, а вот это уже грубо!       Слушать и без того шумный спор Фредерику сейчас не хотелось, даже если просто молча уйти было бы, скорее всего, не очень вежливо, но тот так и поступил, тихо продолжив свой путь в сторону противоположного от толпы коридора, желая поскорее переступить порог своей комнаты, закрыть дверь и наконец отдохнуть от столь тяжёлого для него дня. Раз ступенька, два ступенька, лестница почти преодолена, а дверь комнаты всё ближе и ближе, но музыкант даже не думает идти дальше, ведь снова останавливается прямо посередине коврового покрытия, на котором сейчас так чётко видны тёмные пятна ещё свежей и не засохшей крови… Глаза молодого композитора расширяются, а пальцы инстинктивно чуть крепче обвивают трость. Фредерик поднимает голову и осознает, что сейчас ему нужно действовать вдвойне аккуратнее обычного, иначе последствия могут быть необратимы. Он с сомнением делает несколько шагов в сторону полуоткрытой двери, из-под которой и вытекала до безумия пугающая лужа, уже готовясь воспользоваться своим запрятанным тузом в рукаве, который он ещё ни разу не показывал остальным и хранил начал экстренную ситуацию, но происходящее того не потребовало.       — Господин Джокер? — вылетело из уст музыканта, стоило ему только увидеть лежащее на полу истерзанное тело его товарища, Джокера, который определённо был всё ещё жив, но уже находился на грани жизни и смерти. Ещё немного и для него все будет кончено. Ещё немного и количество выживших сократится на одного.              

***

                    — Боже правый, мистер Крейбург, что произошло?       — Я объясню чуть позже. Помогите ему, прошу вас.       Эмили Дайер, некогда успешный до попадания в поместье медик, работала сегодня по своему обычному графику, как и все обладатели своих купленных за очки кабинетов, и даже не догадывалась о том, что её планы могут как-то кардинально поменяться, ведь абсолютно все раны после игр затягивались на своих обладателях почти сразу, а вне игрового времени почти никто не травмировался, что привело женщину ещё в более шоковое состояние, когда появившийся из ниоткуда композитор заявился на порог её медкабинета, придерживая, по сути, кусок живого мяса в виде плачущего клоуна, на обгоревшем лице которого теперь и вовсе будто не осталось живого места. Эмили бросилась на помощь к искалеченному бедняге, буквально повалив его на медицинскую койку и заметалась по кабинету в поисках нужных ей инструментов и лекарств, пока стоящий в стороне Фредерик без всяких слов наблюдал за ней на входе, периодически посматривая на умирающего Джокера.       — Мистер Крейбург, повязки из верхнего ящика!       Композитор подозревал, что Дайер понадобится его помощь, поэтому среагировал к её удивлению довольно быстро и сразу же оказался около нужному ему комода и распахнул шкафчик. Одно мгновение и нужный Эмили предмет уже оказывается у неё в руках, а затем и на теле Джокера, тихо стонущего во сне от неприятных ощущений после обработки ран. Благо, он потерял сознание от всей этой боли и не почувствует, как Эмили сейчас начнёт зашивать его живот прямо так, без наркоза, ведь никаких возможностей для проведения эфирной ингаляции у неё нет и по волшебству не появится. Так проходит почти два часа, прежде чем Эмили заканчивает наложение швов и обработку других менее опасных для чужой жизни ран, пока Фредерик всё это время терпеливо сидел на соседней койке и подходил каждый раз, когда доктор нуждалась в помощи. И, к большому счастью обоих, их старания не остались без результата.       — Я сделала всё, что могла. Нужно хотя-бы пару дней отлежаться, чтобы швы не разошлись. Но, во всяком случае, жизни ничего не угрожает, — особа приложила холодную мокрую повязку к горящему лбу мужчины, где уже тоже красовался небольшой шов. Увы, но несмотря на глубокий сон, повреждённая когда-то в прошлом кожа Джокера теперь ощущалась также, как в тот день, когда самый ненавистный ему в мире человек подмешал кое-что в его краску для грима, — Я думаю, что будет даже лучше, если он останется здесь и я буду за ним присматривать, пока он не очнётся.       — Хорошо, я вас понял. Рад, что всё обошлось, — Фредерик почти незаметно приподнял уголки губ, пусть и понимал, что по его интонации наверняка было слышно, что его не особо беспокоило, как скоро поправится Джокер.       — Что же с ним такого произошло? Кто его покалечил, вы знаете? — Эмили еще раз обеспокоено взглянула на своего пациента, — Это ведь не шутки, он почти что был при смерти… Я здесь уже столько лет, но вне матчей ни разу такого не видела. Даже после пьяных драк не такие сильные увечья.       — Полагаю, на него кто-то напал. Я шёл в свою комнату и увидел его лежащим на полу в таком состоянии.       — Но почему он сразу не пошёл ко мне?       — Не имею ни малейшей мысли. Возможно, ему просто сказали молчать о случившемся, — музыкант пожал плечами, — Но с такими ранами, полагаю, он бы замолчал окончательно?       — Как бы вам сказать, мистер Крейбург… — Дайер занервничала ещё больше, — У него на шее следы удушения и они, сами по себе, довольно крупные, а раны выглядят так, словно их нанесли исключительно ради того, чтобы причинить боль. Они бы привели к летальному исходу только в том случае, если бы мистер Джокер пролежал на полу ещё как минимум половину дня.       — Вы намекаете, что это сделал кто-то, кто разбирается в медицине, я правильно понимаю?       — Не только, на теле также есть следы от когтей. Это, вероятнее всего, кто-то из охотников, мистер Крейбург…       Фредерик озадаченно перевёл взгляд на лежащего на койке клоуна, затем стараясь вспомнить каждую деталь, которая находилась на том месте, где он обнаружил искалеченного беднягу.       — Мистер Крейбург, скажите… У вас нет идей, кто это может быть? Это ведь… Правда очень опасно.       — Почему вы спрашиваете у меня, мисс Дайер? — несколько удивлённо поинтересовался мужчина.       — Н-ну, — она обхватила руками свои плечи, стараясь успокоить внезапно нахлынувшую волну волнения, — Вы общаетесь ведь с кем-то из охотников, верно? Кажется, с восковым художни…       — Это не ваше дело, мисс Дайер, — неожиданно для самого себя же перебил её Фредерик, не успев даже задуматься, от чего он так резко отреагировал, поэтому сразу же поспешил исправиться, стоило ему увидеть, как руки доктора дрогнули, — Простите. Я имел в виду, что я об этом ничего не знаю. У меня нет никаких мыслей на этот счёт.       — Хорошо… — Эмили глубоко вздохнула и, развернувшись, подошла к окну, за которым вот-вот должен был начаться дождь, — Просто… Вы ведь знаете, что это нарушение правил. Нельзя оставлять это просто так.       — Я понимаю, мисс Дайер.       — Это ведь может и повториться. Вдобавок, вся эта ситуация с наркотиками… Быть может, это не просто совпадение, что мистера Джокера избили прямо сейчас? Представляете, какой скандал скоро начнётся?       — Наркотиками? — переспросил Фредерик, не понимая, о чём речь.       — Вы не слышали, мистер Крейбург? Кого-то из нашего поместья заподозрили в нечестных играх, нашли склянки с очень спорным содержимым. Поговаривают, что это вещество увеличивает физическую силу, а при больших дозах и вовсе полностью меняет телосложение человека. Таким образом он может участвовать в матчах за обе роли…       Композитор ничего не ответил, лишь на секунду задумался, а затем оцепенел, ведь первая пришедшая ему на ум мысль не столько ему помогла, сколько напугала. Холодок прошёлся по спине, а один единственный взгляд назад дал ему понять, что ситуация хуже некуда.       — А как… Выглядели эти склянки?       — Ох, честно, не имею ни малейшего представления, мистер Крейбург. Хотя кто-то говорил, что на них были капли ярко-зелёной жидкости. И, кажется, ещё фиолетовой.       Вывод музыканта оказался верен и от этого стало тошно. Настолько, что Фредерик молился, чтобы Эмили продолжала стоять на месте и смотрела в окно, потому что сохранять привычное себе хладнокровие сейчас было для него невозможно: на нём буквально не было лица.       — Мне кое-кто по секрету сказал, что через два дня кого-то из охотников и выживших назначат ответственными за выяснение всей правды и даже устроят осмотр комнат, — последовал ещё один глубокий вздох, — В силу некоторых обстоятельств вы кажетесь мне надёжным, сэр, поэтому я решила и с вами тоже поделиться, раз зашла тема. Пожалуйста, будьте осторож…       — Простите, мисс Дайер, мне нужно идти.       Не успела та и обернуться, как силуэт композитора исчез из её поля зрения, поэтому Эмили не увидела ничего кроме пустой комнаты за исключением лежащего на койке Джокера. Тем временем Фредерик спешил в свою комнату так, как только мог, потому что единственное, о чём он сейчас мог думать, было то, как бы быстрее и незаметнее избавиться от того бутылька, который он нашёл тогда в том коридоре. И сколько бы он не пытался повторять про себя фразу «без паники, без паники, без паники» — сохранять всё то же спокойствие стало ещё сложнее. Разумеется, он может дождаться момента, когда очнётся Джокер и спросить напрямую, что всё это значит и связан ли плачущий клоун со всем тем, что ему сказала Эмили, но стоит ли этот риск того? Если осмотр уже через несколько дней и бутылёк найдут именно у Фредерика, то сложно предположить, что может случиться, даже если это всего лишь вещица, которую он подобрал, когда та выпала из кармана Джокера. Разумеется, был ещё один вариант — принести бутылёк хозяину поместья и доложить о ситуации, но где гарантия, что тот не посчитает, что Фредерик просто решил скинуть всю вину на и без того избитого до полусмерти Джокера, тем самым подставив его? Нет уж, чересчур опасно. А может… И вовсе поговорить с Филиппом? Он ведь наверняка что-то знает и предложит. Нет, тоже не подойдёт. Чем он сможет тут помочь? Самым наиболее разумным вариантом было просто избавиться от бутылька и затаиться на какое-то время, чтобы не возникло лишних проблем. В конечном счёте, если Джокер действительно был тем, кто всё это время жил двойной жизнью, то в его комнате наверняка найдутся ещё хоть какие-то следы использования наркотиков. По-другому и быть не может. Именно поэтому не прошло и получаса, как замешкавшийся композитор уже находился в саду и оглядывался по сторонам в надежде на то, что ничего плохого не произойдёт, ведь эта попытка может стоить ему очень многого. Одно движение и ярко-зеленое содержимое впитывается прямо в почву куста жёлтых роз, а склянка летит далеко через забор, разделяющий внешний мир и пределы поместья, тем самым избавляя Крейбурга от неминуемой участи. Фредерик не считает нужным дожидаться, когда последствия его поступка полностью исчезнут на почве, поэтому стремительно покидает место преступления и уже начинает думать, что ему стоит делать дальше и как выяснить связь между плачущим клоуном и наркотических веществами.       — М-да… — тихо звучит чей-то мужской голос за стенкой, пока его прячущийся обладатель наблюдает за уходом сообразительного выжившего.       Нортон отходит на несколько шагов назад и осматривает куст, который внезапно увеличился в размерах на несколько сантиметров, а затем разминает свои затёкшие плечи.       — Интересно…