А ты сильно изменился...

      Штормовой ветер уничтожал деревья, роняя их на рыхлую и водянистую почву; шумно раздавались периодические раскаты ужасающего детей и пугливых взрослых грома; яркими вспышками озаряли тёмное небо молнии, поражая самые высокие деревья, — леса рисковали неслабо пострадать — сильный тропический дождь заливал город Сумеру и его окрестности, затапливая постепенно все низменности, погружая всё в холодную воду. В целом было, хотя и определённо зябко и жутко ветрено, определённо атмосферно и направляюще на конкретного рода мысли. Только Сайно не ощущал абсолютно никакой меланхолии, лишь утопал будто бы в той же ливневой воде, в угнетающих идеях, тянущих его вниз, к глупому отчаянию. Пока махаматре удавалось держаться, но до падения оставалось совсем мало. Ещё немного, и у того совсем ослабнут пальцы — последнее, что удерживает его, — и матра соскользнёт-таки… в пучину уныния. То, что он совершил, не заслуживает ничьего прощения. Искупления ему тоже вряд ли достичь, хотя… Сайно не ощутит мягких крыльев покоя, пока не познает на себе наказание, достойное его отвратительного поступка. И даже после вряд ли сможет отыскать спокойствие в своей грешной душе. А приход смерти был бы очень кстати, потому как Сайно никогда не осмелился бы лишить самого себя жизни, и в этом была суть его никчёмности. В трусости. В слабохарактерности. В безмолвном терпении. Хотя желание сотворить что-нибудь с собой не покидало его.       Одна Богиня Мудрости знает, как он сумел прожить эти дни, ничего с собой не сделав. А ведь руки тянулись… Так и не отмытое, затупленное ударами о крепкие кости копьё и окровавленный клинок, что матра всегда носит с собой, лежали перед глазами. Манили прикоснуться. Взять в руки. Убить себя. Они до раздражения на коже назойливо напоминали о том, какое злодейство Сайно совершил. И, возможно, только благодаря реакции организма на сумасводящий стресс он не дотронулся до лезвий и не полоснул себя пару десятков раз. Спасся от суицидальных наклонностей только из-за паранойи физической сущности. Смехотворно. Будто бы всё, о чём мог задуматься махаматра, казалось нелепым, дурацким и бессмысленным. Чем-то похоже на то, как мыслит типичный чокнутый, в понимании матры, по крайней мере. Всё — ошибка. Судьбы, Жизни, Природы. Сайно — сплошная ошибка.       Неловко забрасывая какие-то вещи в плетёную сумку, матра стыдливо посматривал на мешочек, который не так давно дал ему Нари. Нет, в мешочке не осталось трав — Сайно послушно пил отвар каждый вечер, не оставив совершенно ничего, но всё же его охватывало разочаровывающее чувство вины. Тигнари надеялся, что это поможет другу, зато сам матра, зная, что это бесполезная трата целебных ингредиентов на него, всё равно пил травы, размягчённые в горячей воде, чтобы, улыбаясь, вспоминать мягкий взгляд фенека. А ведь лекарство могло бы помочь кому-то другому, кто действительно в нём нуждался, кому бы это помогло. Жадность погубит Сайно, как и гордыня вместе с гневом. Уже три? Три… смертных греха на его жалкой… пропащей душе.       Матра раньше уже ощущал на коже липкую, горячую биологическую жидкость ядрёного алого, и убил кого-то не впервые. Самым догадливым и элементарно обладающим способностью анализировать и складывать очевидные факты в целое известно, насколько полномочны матры, какая власть в их руках и сколькими правами и возможностями те всегда обладали. Пустынники, преступники, другие пропащие души, исправить которые не был силен никто в Тейвате, чаще всего подвергаются насилию со стороны матр. Но Керуш… Да, он был слишком развратным, грязным, до отвращения похотливым, его извращённая сущность стала проявляться ещё давно, и его слава облетела всё Сумеру, подстёгивая не только девушек, но и юношей сторониться этого похабного существа. Однако Керуш не позволял себе реализовывать свои фантазии, хотя, очевидно, никто не был застрахован от его возможных будущих действий. Сирота, не познавшая родительской любви, не различала сексуальных, романтических, родственных и платонических чувств, объединяя всё в одно — любовные, страстные, неприкрытые стыдом, места которым во всеобщей морали не было. Понять ему это никто не дал, а он сам не стремился, поскольку просто не знал, что был должен, чтобы существовать среди людей. Его всего лишь нужно было направить в какое-нибудь специализированное воспитательное учреждение, чтобы ему привили те установки, но… руки генерала махаматры уже по локоть были обмазаны его кровью.       В голове маячили самые разные варианты фразы признания. И первого, и второго. Эхом проносились по очереди, вызывая ужас. И, что очевидно, они оба дадутся ему смертельно тяжело. Вопрос состоит даже в том, сможет ли Сайно вообще открыть рот, чтобы произнести хотя бы слово? Уже сейчас в горле разрастался ком, заставляющий матру задыхаться и хвататься за неспокойное сердце. Тем более, что он никогда не был тем умелым мастером красноречия, которому все эти вещи дались бы легко. Все эти вещи, то есть мысли, чувства, ощущения и эмоции… признания… были сложны для него. Однако слишком долго он тянул: ему понадобилась целая неделя, чтобы очнуться после совершённого, но остатки ужаса всё ещё крутятся в его голове.       Подолгу вслушиваясь в звуки, издаваемые собственным телом, и звуки природы за окном, сидя в звенящей тишине своего тёмного дома — свечи зажигать он даже и не думал, — матра отдался мыслям, пытался выбрать из двух зол меньшее или большее, во всяком случае, он пытался. Признаться ли или прислушаться к страху — забыть обо всяком признании в пылкой и долго растущей в нём любви, оставить всё как есть между ним и Тигнари? На фоне признания в убийстве эти три слова прозвучат жутко нелепо и совершенно не уместно, однако Сайно хотел сделать это ещё очень давно. И молчал бы дальше, если бы не странное стремление достать всё и раскрыть все карты разом.       Мысль о том, что больше не вернётся сюда, в этот дом, не мучила его. В этом месте его ничто не держало, он не считал это жилище своим домом, скорее формальностью, чтобы не быть на бумагах бездомным. Настолько редко пребывать здесь и лишь для того, чтобы дышать сыростью и затхлостью, было издевательством над собой, и Сайно это понимал, а потому момент продажи ощущался чем-то сродни освобождению от этого бремени.       Ступая по влажной земле, Сайно не прекращал думать. Он не замечал, как глубоко утопает в унынии. Не смотря на виды вокруг, только под ноги, он приближался с каждым сделанным шагом к Гандхарве, страх рос в нём всё больше, но решимость признаться в содеянном продолжала им руководить. Сайно просто знал, что обязан рассказать всё и не для того, чтобы успокоить совесть, а с той целью, чтобы она ещё больше воспылала в нём.       Он любил Тигнари всегда, любил молча, считая, что имеет право только быть рядом с объектом его чувств, а потому ещё не пытался признаться напрямую. Да и принять для самого себя, что он в самом деле до смерти любит этого валука шуна — яркого, как свежий летний рассвет, тёплого, как жаркое, июльское солнце, очаровательного, как лотос нилотпала, такого же светлого, как Нари, — было трудно, казалось, что непосильно. Всё время отмахиваясь от буквально тычущихся ему в глаза слов осознания Сайно с закрытыми глазами глядел на них, предпочитая держаться от проявления романтических чувств подальше, боясь разрушить их с Нари дружбу. А сейчас этот страх просто не имеет никакого значения — после услышанного признания в совершённом им нечестивом преступлении Тигнари не станет его слушать. Тогда зачем бояться, если это далеко не ужаснейшее в этом мире?       Сайно знал, что Тигнари отречётся от него, растопчет, раскрошит его душу и распылит на ветру… Будет больно, несомненно. Больно так, что захочется разорвать грудь, вырвать своё же сердце и кинуть, далеко, чтобы не нашёл никто больше. Не нашёл и не смог сделать больно во второй раз. Больно так, что жить дальше не будет никакого стремления, больно так, словно над ним вновь решил поиздеваться исчезнувший из жизни матры наставник, взяв в руки острый кинжал. Больно до жалких слёз и неумолимого рыдания, которое сдержать не будет сил. Нет, пожалуй, это лучший исход из всех — матра это заслужил больше всего.       Стоя перед заметно занервничавшим фенеком, наверняка уже понявшим, что стоит ждать от друга, Сайно уже потихоньку опускал голову, боясь увидеть глаза Тигнари. Он уже сотрясался в страхе, тяжело, прерывисто дыша, и не мог найти себе места, ковыряя пальцы до крови. — Прости, Нари, — может, он извинялся и за слова, которые, скорее всего, всё же скажет сейчас. Голос Сайно Тигнари с трудом узнал, тревожно оглядел друга и признал в нём того человека, которого знал, не сразу. — Я слишком плох в сдерживании самого себя. — Уверен, ты с этим справишься, — с искусственным спокойствием улыбнулся фенек. Матра хотел было улыбнуться в ответ и произнести что-то, только губы дрожали, а сам он боялся, что голос подведёт его и всё же дрогнет, так глупо выдав, насколько же ему тяжело просто стоять перед Тигнари и держать потяжелевшую голову ровно. — Не уверен, — прошептал он, опустив глаза, оттягивая время.       Махаматра стоял молча, пытаясь найти в себе последние крупицы сил, чтобы собрать их в кучу и сказать то, что так рвалось из него, так сильно, что душу рвало на части. Руки рьяно тряслись, ладони покрывались влагой, холодея от липкого пота, и Сайно уже подумал, что никогда прежде не испытывал такого волнения, даже тогда, когда он был уверен, что не вернётся из мёртвой тишины неумолимой пустыни, лихо забирающей жизни оказавшихся там по воле ли случая или в поисках приключений пачками, исчисляемыми сотнями человек за несколько недель. Признание в убийстве казалось ему невозможным, спёртое дыхание блокировало его речь, он почти скулил, думая о том ужасе, который он устроил. Сайно сам уже стал тем дьявольским зверем, с которым когда-то подписал контракт. Его самый страшный кошмар сбылся.       Поднялся сильный порывистый ветер, безжалостно сдёрнув капюшон с матры. Это тот момент. Сейчас. — Нари… — первое слово уже было произнесено. Пути назад уже нет — дорога к отступлению злобно отрезана Судьбой, а он сам оказался скован, привязанный за шею к земле, постепенно затягивающей его. Глубже, глубже, пока по макушку не утянет. — То, что я сделал… не заслуживает прощения.       Тигнари слушал внимательно, с его лица уже пропала улыбка. Он нахмурился, держа теперь жёсткую, непоколебимую серьёзность на лице, стоя почему-то не под кровом навеса, а прямо под поливающим дождём. Шерсть ушей некрасиво склеилась в рваные куски, хвост, потяжелевший от влаги, в бессилии валялся на мокрой поверхности платформы, а кулаки валука шуна были крепко стиснуты. Он сжал плотно губы, вытянув их тонкой полоской, стоял и непреклонно ждал, когда матра решится сказать, что хотел. За ним сияют молнии, яркими всполохами грозно ударяясь в деревья — на каждый такой фенек силился не вскрикнуть; слышатся отовсюду крики детей, слёзно боявшихся шума и внезапных вспышек за окном, и глухие, прерывистые из-за ветра крики дозорных, пытающихся совладать с бушующей погодой. Некоторые деревья, с лихвой вымокшие в ливневой воде, всё равно загорались, некоторое время полыхая в длинных полосах свирепого пламени — стихия Пиро сегодня торжествует. Сам Тигнари невольно вздрагивал после каждой вспышки за спиной, но держался достойно, стараясь больше не поддаваться страху. Молния… она ведь не попадёт в него?       Раскаты грома отдавались в ушах резкой болью, заставляя сердце пугающе резко приостанавливать свою работу. Молчание фенека и его ужасающая, почти чёрная фигура с его обычно не сильно широко распахнутыми глазами, сейчас ставшими такими всё подозревающими полукруглыми месяцами, убивали в Сайно всякую смелость, делая его почти невидимым, мизерным, а голову махаматры точно кто-то давящим движением клонил к земле. Ему было страшно, страшно, наверное, так же, как в раннем детстве, воспоминания о котором почти исчезли из хранилища памяти, он вдруг вернулся в то время, когда еле ходил, будучи чересчур маленьким и слабым, чтобы делать попытки увернуться от «процесса обучения» — плеть из прочных стеблей рогоза разила всё хрупкое детское тело, твёрдые, как каменные породы в Ли Юэ, кулаки тоже шли в ход, судя по тем полосчатым шрамам на широкой спине, руках и ногах, животе. Вот и сейчас он чувствовал себя точно так же, как тогда. Ему хотелось сбежать, а пауза становилась всё длиннее и напряжённей, и решиться нарушить её становилось только страшнее. — Я… я… — махаматра запинался, дрожал и уже не скрывал того ужаса, который он испытывал. — Я убил его, Нари, — наконец вырвалось у него изо рта отрывисто, глухо и грязно, точно он наглотался помоев и говорил, не до конца избавившись от их накопления в его сжавшейся глотке. — Я убил Керуша. Я измывался над ним, когда он ещё был жив, а затем издевался над его телом. Я упивался его кровью. Я… совершил непоправимое и не заслуживаю прощения…       Признавшись, он не ощутил того освобождения от непосильной ноши. Его только сильнее сдавило во всём теле, а больше всего сжало именно горло. Он словно потерял способность говорить, и теперь только глупо глотал воздух, сжавшись и уткнувшись пустым взглядом в пол. Не зная, чего ждать, он надеялся на то, что сейчас Тигнари как следует отругает его и… отвергнет, чтобы согрешившая плачущая душа матры распалась на осколки. Надеялся, но всё же боялся, чувствуя, как дрожат колени.       Тигнари ощутил не самый большой шок в своей жизни, так что в первые секунды на его лице было сначала изумление, и только потом — ужас. Он знал, скольких из пустынников убивают слуги Академии, если те не понимают предупреждения с первого раза, знал, какие полномочия на самом деле имеют матры. Но Академия наложила вето на невинные смерти. Дьявол знает, как Сайно планирует поступить дальше, но обычно в таких случаях мудрецы обладают единственным взглядом на ситуацию: они боятся очернить честь Академии, а потому стремятся поймать провинившихся матр, скрыть следы убийства, искажая все улики и превращая инцидент в несчастный случай. Убившие неповинного изгоняются из Академии, хотя нередко преступников берут под стражу… А у Керуша даже нет семьи: родителей забрал элеазар и голод, а других родственников, видимо, у него никогда не было, раз ему не удалось с теми свидеться за свою короткую жизнь. Никто не будет искать Керуша среди песков, и это даёт неплохую фору для Сайно. Он сможет легко избежать преследования, ведь никто кроме Тигнари не узнает о том, что произошло среди укрывающих всё пределов песка. Валука шуна не был шокирован. Валука шуна был в ярости. — Ты… — в полнейшем ужасе шептал Тигнари. Что… что от него ждёт Сайно? Что хочет услышать? Осуждение? Свидетельство гнева? А что… должен ощутить Тигнари? Хорошо, он будет вести себя как, вероятно, должен. Его руки странно изогнулись, сомкнувшись в кривой замок на искажённом лице. Первые слова на самом деле сорвались с языка, он даже не успел об этом подумать. Вопрос состоит лишь в том, искренне ли те выпорхнули из его рта? — Ты на самом деле чудовище, Сайно, — морщинки на переносице показали себя. — Слышишь?! — резкий вскрик, такой, что матра с непривычки вздрогнул. — Как ты… Как… руки твои поднялись? — здесь голос дошёл до холодного шёпота.       Матра молчал, не в силах поднять голову. Тигнари говорил правильные, попадающие, куда нужно, слова, но пока недостаточно жёсткие, чтобы пробить дыру в существе Сайно, чего тот так жаждал. Ему хотелось, чтобы фенек проткнул его насквозь, перед этим растоптав их дружеские отношения, которые они оба так ценили и столь долго взращивали, окружая вниманием. Хотел, чтобы справедливый валука шуна задержал руку в его теле, выкрутив подобие сердца из грудной клетки Сайно, и разорвал бы его медленно, чтобы матра хорошенько помучился. — Перед тем, как ты договоришь, — донеслось слабое бормотание до ушей Тигнари, — я хотел бы… — он захлёбывался в слезах, отчаянно хлынувших из глаз, — чтобы ты узнал. Я… всегда любил тебя. Я…       Звонкий, мощнейший звук удара. От его силы матра сильно пошатнулся и, не удержав-таки равновесие, с грохотом упал, ударившись не до конца зажившим боком. Наложенные с трепетом швы резко разошлись, отозвавшись жгучей болью, кровь разлилась по его мокрой, ледяной коже, став стекать на деревянный пол, но Сайно не обратил на это внимание. Его всего измазало в грязи, одежда насквозь промокла, а на лице горело место удара — щека болела сильнее всего, и он хотел бы, чтобы это ощущение навсегда осталось с ним, как напоминание о том, какой же он дьявол.       Ну нет. Хотя Тигнари и часто теряется, если речь идёт о тесных социальных взаимодействиях, сейчас в его голове всплыла чёткая, огранённая воспитанием установка. Нельзя так обесценивать смерть человека. Особенно насильственную. — Ты предал моё доверие! Ты растоптал нашу дружбу! Ты — росток бедствия, Сайно!!! — затараторил в гневе фенек. Продолжая извергать самый настоящий яд, он невольно ощущал себя не по себе. Такая ярость разве не приравнивает его к сгорающему от злости Сайно? Но разве не так реагируют, когда узнают, что кто-то убил неповинного? — О каком, бездна тебя подери, признании в чувствах может идти речь?! — потрясённо кричал он. — Надеюсь, ты доволен… — разочарованно заключил фенек, отпустив руки болтаться около туловища. Его оскал исчез, и на его место пришло самое настоящее отвращение. Отторжение. Отчаяние. — Потому что я больше не чувствую ничего кроме слепой ненависти по отношению к тебе. Любить тебя я… и подавно не способен. — Он всё гадал, правильно ли делает, втаптывая Сайно в землю, о продолжал напирать. — Видеть тебя… больше не хочу, — прошептал сипло валука шуна. Боль отразилась на его лице в виде прикусанных до крови губ, покрасневшей кожи и отчаянных, потерянных глаз, в которых пропала даже та жёсткость, которую с таким усилием держал фенек. Он обессиленно рухнул на колени, проехавшись по мокрому полу, и сгорбился, всё ещё пребывая в самых больших сомнениях в его жизни. Крупные слёзы, сливаясь с дождём, стекали по его щекам, а руки безвольно лежали на полу, дрожа. Сайно не смел смотреть ему в глаза, только отрешённо глядел куда-то на опущенные уши и сам тихо рыдал, отдавшись выплёскиванию эмоций. — Ты плохо услышал?! — валука шуна пытался сохранять тон своего голоса непоколебимо жёстким, но дрожь выдавала его неуверенность. — Убирайся! Не смей больше возвращаться сюда! И не вздумай причинять себе вред… Влеки… своё жалкое существование, чтобы хотя бы страданиями искупить свой грех…       Поднявшись так, будто существо его не испытывало ни той физической боли, ни той громадной вины, ни ощущения, будто вся его обезображенная душа изнемогала в предсмертной агонии, Сайно убежал, как забитый щенок, так и не поднял голову, убежал, оставляя за собой уродливый кровавый след. Хотелось вспороть себе вены, повиснуть на тугой верёвке, наглотаться ядом, ударить копьём в самое сердце, но он не имел на это права. Он может теперь только блюсти своё наказание на земле, как и сказал фенек. Жалкий, убогий и презренный всеми, он будет продолжать жить только для того, чтобы страдать.       Тигнари же, будто бы со сквозной дырой в сердце, сидел, безмолвно плача и держась за уши, содрогаясь при каждом ударе молнии от ужаса. Он видел, какая боль осталась на лице Сайно, как сильно он возненавидел себя и как захотел уничтожить собственное существо. Он запомнил его лицо, его слёзы, которые прежде никогда не видел, увидел, возможно, того самого более ранимого Сайно, которого ему ещё не удавалось застать. Самого же фенека ослепила вспышка ненависти. Валука шуна словно и забыл, кем всё время был одержим махаматра, и ему просто не была важна эта деталь, которая вообще радикально меняет взгляд на ситуацию. Ему стало плевать (так ли это, фенек не понимал до конца), и всё, что теперь проносилось в голове — слова Сайно о совершённом им деянии. И отголоски второго признания, о котором валука шуна забыл, где-то отдавались эхом, перекрытые тремя роковыми словами.       Тело того несчастного похоронено в море алых песков, как и всё человечное, что было в Сайно, думалось Нари. Фенек почему-то теперь на все двести уверен, что его друг больше… не сможет стать свободным от оков вины.

***

      Сайно бежал без продыху, спотыкаясь на каждом повороте. Поскальзывался на режущей ступни траве, продолжая, тем не менее, всякий раз вставать, выплёвывая безвкусную грязь. В зубах застряли мелкие песчинки, волосы пропитались чернью, став походить на жалкие отрепья. Сайно бежал. И бежал.       И хотя его нёс на своих крыльях адреналин, матра не мог и дальше терпеть острую боль в разорвавшейся ране. Чёртова невнимательность. Будь бы он осторожнее, ранения бы и не было. На своеобразном выходе из леса он остановился. Тяжело дыша, почти выплёвывая внутренности, Сайно опустился на мокрую землю, уставившись вниз на своё тело. Кровь не прекратила течь, тёмными пятнами засыхая, смешиваясь с дождевой водой, оставалась на коже.       «Ты чудовище».       Вперемешку с далёкими фантомными голосами теперь слышался дрожащий голос Тигнари. Сайно был уверен, что будь бы валука шуна ещё смелее, он бы высказался бы больше. Куда больше. Фенек словно подбирал слова, выбирая самые, как тот думал, режущие, чтобы отбить у Сайно не только желание жить, но и те чувства, о которых он между делом признался. Может, чтобы матра потерял всякий энтузиазм к тому, чтобы жить как прежде, чтобы боль ещё больше впечаталась в него и он не смог бы от неё избавиться даже после лечения временем. Другой точки зрения он занять не хотел, по крайней мере, сейчас. Уже задыхаясь от бесперебойных рыданий и долгого бега, беловолосый умерил истерику, позволив разуму взять вверх. Отлично. Значит, он убил распущенного, но всё ещё неповинного человека, Тигнари ненавидит его, и у него обильное открытое кровотечение из правого бока. Тигнари сказал ему терпеть боль. Внимать страданиям. Дальше жить, не смея делать что-либо с телом. Всё ещё несомненно преданный, Сайно будет следовать его словам. До города около двадцати минут быстрого шага, ему нельзя умирать, а жизнь всего одна. Все эти факторы усилили головную боль. Закрыв затылок руками, Сайно понял, что где-то потерял свой шлем. Вот почему так ветер играет с волосами, путая их. Если сейчас рывком не возьмёт оставшиеся силы в кулак, не сможет дожить и до завтра. Впервые ему некуда идти. Не от кого ждать помощи. Не к кому обратиться. Ни от кого не получить заботливого лечения. Чертыхнувшись, Сайно-таки поднялся с крупного, гладкого камня, на котором временно разместился, и направился к городу. От центра пустыни до Гандхарвы сил дойти хватило, а от леса до дома — не хватит? Бред какой-то. Сквозь боль, муки совести, непогоду и слёзы Сайно доберётся до медицинского пункта и после уже придумает, куда направиться.       Он думал, как остановить кровотечение, и не нашёл выхода. Ближайший населённый пункт был, пожалуй, даже дальше, чем город Сумеру, а проситься в первый же домик, чтобы ему оказали помощь, у него не хватило бы смелости — совесть бы замучила, ему хватает вины и стыда. Он шёл заметно медленнее, потеряв последние капли адреналина, и близился к тому, чтобы упасть от боли и усталости.       Этой ночью чьё-то сердце от любви горит,       Всё внутри,       Но мне это ни о чём не говорит.       Забываем нас двоих.       Периодически его снова пробивало на рыдания взахлёб. Он задыхался, когда истерика полностью завладевала им, но это, по крайней мере, перебивало физическую боль.       Я всё ещё помню твой яд.       Не останавливаясь они (и я) говорят: — Моя, это моя,

— Это твоя вина, да.

      «Я не люблю тебя».       «Всё очень просто».       До города он добрался ближе к полуночи. В Сумеру стихло, и это позволило Сайно спокойно доползти до своего дома, оставшись незамеченным. Он уже не мог рыдать, только прерывисто вдыхал влажный воздух, дрожа и тяжело глотая слюну. Лишь оказавшись внутри своего холостяцкого жилища, матра упал на пол и потерял сознание. Кровь уже тоже не текла. Повысилась скорость регенерации только тогда, когда Зверь решил, что пора. Нужно же было… помучить его.

***

      Тигнари уже давно сидел у себя в домике, пережидая не только страшную грозу, но и собственные чувства сейчас. Он просто не мог поверить, что Сайно способен был так жестоко поступить с человеком, даже не представлял, с какими мыслями тот совершал этот грязный поступок. И его злило уже лишь только осознание того, что махаматра рассказал об этом ему при таких обстоятельствах: всё, что могло пойти не так, пошло не так. Валука шуна ведь и раньше замечал странное поведение в друге, но до последнего откладывал хоть какой-либо разговор, скидывая на то, что генерал просто устает на своей нелёгкой работе, которая и вынуждала его проявлять такую осторожность и некую враждебность, но…       Фенек судорожно раскладывал все свои снадобья и медицинские принадлежности, чтобы перестать думать о Сайно, по десять раз проверял и перекладывал с места на место. Время давным-давно перевалило за полночь, а сон всё никак не приходил к обеспокоенному Тигнари. Злость, что ранее так и вырывалась наружу, уже давно утихла, сменившись отчаянием и непониманием. Он не знал, что делать дальше, что должен сказать юной Коллеи, которая даже не догадывается о преступлении матры, и другим в Лесном дозоре. Нужно ли ему теперь скрывать ото всех факт убийства и нести на себе этот моральный груз ответственности за секрет Сайно или просто пустить всё на самотёк? Он не знал ответ.       Когда дождь поутих, Нари наконец-то смог сомкнуть глаза, чтобы вздремнуть хотя бы на пару часиков, отпустив все насущные проблемы. Он бесконечно долго ворочался, не находя покоя в любимой постели, на которой он совсем недавно спал вместе с Сайно… Осознание этого почему-то вновь раззадорило стража, и он быстро встал на ноги, начал стягивать пододеяльник и покрывало — всё, от чего разило горьким запахом матры. Фенек скалил зубы, будто готов был разорвать ткань на кусочки, лишь бы не вспоминать его сейчас. Он собрал всё в кучку, взял поудобнее и покинул своё сухое жилище, направившись к реке.       Тигнари по-злому кинул все простыни в воду, долго смотрев на быстро намокающую ткань. Она валялась на холодных камнях, колыхаясь по редким волнам реки. Фенек хотел уже оставить её тут навсегда или уж спалить, чтобы перестать ощущать этот противный горчащий аромат, но всё же нашёл хоть какую-то каплю сдержанности, стянул свои перчатки и начал полоскать простыни, пока руки не окоченели от мороза, а голова — от бесконечных мыслей…

***

— Мастер, Вы в порядке? — спрашивала обеспокоенная Коллеи, когда на следующее утро после встречи её учителя с матрой увидела фенека совершенно разбитым и явно не спавшим всю ночь. — Что-то случилось с господином Сайно?.. — Коллеи, держись от него подальше, — Тигнари еле заметно нахмурил брови, сжал пальцы рук и ударил хвостом по штанам, — он сильно… провинился передо мной. — Учитель… — единственное, что тогда проронила девушка.       Коллеи совсем не ожидала, что когда-то услышит такие душераздирающие слова от фенека о его самом близком и дорогом друге Сайно. Для неё они всегда были неразлучны, сколько себя помнила сама Коллеи в Лесном дозоре. Да, они могли спорить друг с другом, но они никогда не ссорились, чтобы потом вот так Нари отзывался о матре перед ней. И это ранило не только сердце Тигнари, но сердце Коллеи, которая теперь не знала, что должна сказать и сделать. Девушка лишь промолчала и откланялась перед мастером, вернувшись к своим обязанностям стажёра. Она прекрасно понимала, что одна совсем ничего не сможет поделать с этой ситуацией, поэтому ей оставалось лишь ждать того момента, когда она сможет помочь.       Пока что Коллеи старалась подбадривать мастера, когда она всякий раз замечала его печальный взгляд. Пыталась невзначай разузнать, что же случилось между ними, но Тигнари лишь уклонялся от ответа, каждый раз закрывая глаза и отворачиваясь, когда кто-либо упоминал о Сайно, как будто прятался от очевидного. Однако девушка сразу поняла, что таким способом она может сделать только хуже, и поэтому последующие пару дней она всё время проводила вместе с Тигнари, общалась с ним всякий раз, когда выпадала свободная минутка, вместо того, чтобы заниматься личными делами. Она хотела, чтобы мастер увидел в ней того человека, на которого он может положиться и доверить свои переживания и страхи. Фенек не мог не замечать. И был молча благодарен.       Сегодня, как и последние пару дней, шёл безостановочный дождь. Было холодно, ветрено и сыро, цветы уже утопали в грязи и мутной воде, а лесные жители давно попрятались среди деревьев и кустов, не желая намочить свою шубку или крылышки. Как Тигнари и приказал махаматре — тот больше не приходил в Лесной дозор с того самого дня, поэтому разузнать что-то Коллеи у Сайно вряд ли получится. Стажёр Лесного дозора шла, по колено смочив ноги, и думала. И хотя волосы её липли к лицу, в обуви плескалась холодная вода, она не прекращала думать о совершенно другом: её терзала вина, хотя ей самой не было понятно, почему. Видя, как тяжело мастер переживает ссору, ей сердечно хотелось исправить это, отыскать генерала махаматру и привести их двоих к примирению, однако она, к её печали, мало что могла сделать. Уже почти оправившись от элеазара, она всё ещё была слабо развита в физическом плане, так что отправиться на поиски ещё не была способна, а найти себе компаньона — задачка тоже не из лёгких. Она возвращалась с прогулки, глядя под ноги, пока не наткнулась на необычную вещь — шлем генерала махаматры. Трещина некрасиво разошлась по большей части его поверхности, высокие уши жестоко оторваны от основания и валяются где-то рядом в грязи. Дождевая вода стекала по грязной поверхности. Страшная и печальная находка. Раз уж Сайно не забрал его, не попытался найти, значит, уносил ноги отсюда, и не было ему дела до какого-то там шлема.       Вздыхая, она направилась дальше, прихватив шлем — ну не оставлять же в грязной воде дальше. Спрятав в высокой траве, зеленовласая в очередной раз заглянула к наставнику, всё-таки ушедшему глубоко в себя. И если бы не работа, Коллеи уверена, Тигнари и вовсе скрылся бы от чужих глаз далеко от базы лесных стражей. — Учитель, Вы не голодны? — аккуратно поинтересовалась она, с осторожностью коснувшись чужого плеча. Тигнари задремал наверняка от усталости, сидя за столом, где царил, как и во всём жилище, сущий хаос. Фенек перестал следить не только за порядком в собственном доме, но и за самим собой — шерсть блестела уже не от масел, а от жира; одежда пропахла запахом пота, что касался носа при близком нахождении рядом с ним. Коллеи жалела Тигнари. Коллеи чувствовала обиду за него. Сайно точно повесил на друга какое-то бремя, которым поделиться, видно, нельзя ни с кем. Генерал махаматра жестоко обошёлся с мастером. Настолько, что зеленовласая, на редкость добродушная, впервые ощущала терпкий гнев на кончиках пальцев. — Вот. Поешьте, пожалуйста. — На столе оказалась тарелка с питой, чуть влажной от попавшей на неё дождевой воды, но всё ещё аппетитной и ароматной. — А, Коллеи? — понурый, наигранно улыбчивый фенек поднял голову с блестящей от пролитого эфирного масла поверхности стола. — Не стоило. — А взгляд только на тарелке держится. — Учитель. — Правда не стоило, я… ел уже! — потянул носом, ощутив приятный аромат от принесённой Коллеи питы. — Учитель. — Да и я регулярно питаюсь, честно, — сделав жадный первый укус, пробормотал валука шуна. — Учитель!       Тигнари наконец услышал её, вздёрнув уши и отвлёкшись от поедания тёплой, вкусной питы. — А? Прости, я немного у себя на уме в последнее время. — Валука шуна отодвинул тарелку и поднял спокойный взгляд, показав, что готов слушать. — Немного… у себя на уме? — Коллеи поверить не смогла, что мастер это произнёс. Он делает вид, будто действительно не понимает, насколько ужасно обращается с самим собой. Наверное, в самом деле не понимает. — Мастер. Поделитесь тем, что на сердце.       Настолько уверенной Коллеи себя не ощущала очень долго. Зато сейчас эта уверенность, твёрдая непоколебимость распирали её. Она добьётся правды. Добьётся того, чтобы Тигнари разделил с ней тяжесть того груза, который Сайно скинул на него. И узнает, что случилось между ними на самом деле. — Нет.       Коллеи даже растерялась. Она не ожидала столь жёсткого «нет». — Пожалуйста. — Надежда ещё не успела сгореть дотла. — Нет, Коллеи. Тема закрыта, — фенек заметно помрачнел. Ему больше не хотелось тянуть лживую улыбку, желание притворяться его отпустило. Но рассказать то, что Сайно тогда вывалил на него — ни за что. Особенно Коллеи. — Почему, мастер? Вы думаете, я ещё слишком мала? — Коллеи, пожалуйста.       Тигнари решительно не желал рассказывать. Да, несомненно, ему приходится тяжко, но он уже точно может нести эту ношу в одиночку. Тем не менее он не считал ученицу слишком юной — напротив, он всегда видел в ней куда большее, чем она сама в себе. Однако Сайно знал, кому стоит рассказать. И знал, что фенек никому не скажет. Жестоко, нагло и разочаровывающе. — Хорошо, — она сдалась. Ей ещё не хватает решительности, чтобы противостоять волевому Тигнари, но это не значит, что она оставит попытки или что она перестанет того поддерживать. Не на ту напал. Ей очень хотелось эпично ухмыльнуться, как это делают в таких ситуациях герои из романов, которыми она в последнее время увлеклась, но пострашилась реакции мастера, так что просто отретировалась, коротко попрощавшись.       Коллеи впервые испытывала обиду по отношению к фенеку, и это оказалось… неприятно.       Тигнари горько выдохнул. Резко ударивший раскат молнии отвлёк его, заставив сердце сделать тревожный кувырок в груди. Оправившись от испуга, фенек с силой вдохнул и так же выдохнул, закрыв глаза. Пита уже подостыла к моменту, когда он наконец удосужился про неё вспомнить, только вот еда уже в рот не лезла. Наверное, Коллеи будет какое-то время его сторониться и сейчас чувствует себя преданной. Однако фенек не со зла, а увидеть на её добродушном лице шок, смешанный с испугом, он не желал. Сам-то он со временем наверняка свыкнется, и рассказанное Сайно уляжется на сердце, а вот Коллеи, тяжело пережившая плен, где существовало лишь насилие, вряд ли восприняла бы это. Хотя она ещё оправится, убеждал себя Тигнари.       И с Сайно ему ещё придётся встретиться, по какой-то причине он верил в это.       И тайно ждал свидания.