А ты сильно изменился...

      Палящее солнце нещадно плавило песок, превращая его в более плотный материал, плавило мысли, делая их безрассудными и бредовыми. Однако же Сайно привык не обращать внимание на эту адскую жару, разум его оставался холоден, а действия — точными и продуманными. План строился в голове чёткими линиями, превращаясь в идеальную схему, и, как ему казалось, всё пройдёт только так, как и продумал сейчас махаматра. Он просто проучит этого беспардонного, жуткого наглеца, обидевшего Нари, сделает так, чтобы тот усвоил урок на всю оставшуюся жизнь, а после уйдёт, оставив его на обдумывание своих глупых проступков. Всё очень просто, настолько, что недоразумения или серьёзных отклонений от плана быть не должно.       Аккуратно следуя за своей целью, Сайно ступал по песку тихо и степенно, успевая наблюдать за ним, не упуская ни одно движение провинившегося. Присматриваясь к следующему месту для перебежки, матра накапливал гнев, чтобы, так сказать, не ударить в грязь лицом и дать понять тому пареньку, что ему стоит вести себя с людьми порядочно, если он, конечно, не хочет навлечь на себя беду. И, чтобы в достаточной мере припугнуть этого зазнавшегося паренька, матре стоит прибегнуть к особенной экспрессии и внушить тому недопустимость его распущенности. В успехе он не сомневался, победно ухмыляясь своему будущему триумфу. Гордыня… завладела им.       К сожалению, махаматра ещё не довёл себя до мысли, что ещё давно его альтер-эго мелкими шажками стало прокрадываться к его нутру, скрытно действуя и успешно претворяя свой мерзкий план по смене настоящей личности твёрдого, непримиримого с самим собой Сайно на презренную тем же сущность якобы божественного происхождения в реальность. Если бы только тот внимательнее разглядывал самого себя и не столь же поверхностно, чтобы не заметить, до какой степени он уже погрузился в зыбучие пески, зовущиеся забвением… Забвением, сравнимым разве что с извергающим отвратительные газы ужаса болотом, на дне которого варятся кишки отчаяния — так называемая трясина затягивает с помощью этих длинных и сильных щупалец гнили, копившейся здесь весьма и весьма долго, чтобы с лёгкостью утянуть за собой потерявшего всякую бдительность страдальца. И к настоящему моменту альтер-эго накопило достаточно мощи, чтобы показать себя. Сайно… проиграл.       Плюнув на всякую маскировку и план ещё недолгого скрытия среди песков, одержимый махаматра покинул убежище, с пустыми глазами уставившись на ничего не подозревавшего мальчишку, весело напевающего лёгкую, беззаботную мелодию и неторопливо шедшего дальше по горячему песку. Напрягшись всеми мышцами, он как бы выпустил наружу свою сильную энергию, которую почти материально спиной ощутил юноша, обычно невосприимчивый к стихиям и какой-то там энергетике, исходящей от «особенных» людей. Однако сейчас по его спине резво прошлась волна мурашек, и он замер от накатившего ужаса, в потрясении остановившись. Ещё не обернувшись, он почувствовал то самое дыхание смерти, которым его пугали в детстве взрослые, словно зная, что это такое, по себе.       Сайно ещё мог видеть своими, не чужими глазами, и уже почти беспомощно наблюдал, как юноша, тайно преследуемый осторожным махаматрой, коченел от нашедшего его ужаса. Лицо его бледнело, теряя цвет, а голова медленно втягивалась, и весь его образ кукожился, становясь всё крошечней. Стали слышны дрожащие бормотания, содрогания тонких губ выдавали шок и незнание того, что ему нужно делать, чтобы увеличить шансы на побег. — Ты, — рычал, считай, что рокотал, как животное, в потрясении махаматра, — не заслужил… жить.       Резвый прыжок, яростный взмах длинным копьём, порыв немыслимой силы, разряд Электро…       Вот она, точка невозврата. Удар копья, первый и самый безжалостный, дополненный силой Электро Глаза Бога, всё же настиг обречённого, с треском и шипением раздавшись в безмолвной пустыне. Юноша, ещё не успевший всё осознать, панически закричал, испытав больше шока, чем боли, тем не менее… Никто не услышит его молений о помощи, никто не сможет стать свидетелем этого грязного процесса, никто не поможет тому, кого и без того уже не спасти. Могущественные Архонты, которые, вообще-то, знают всё обо всём и обо всех, не услышат его просьб: они оставили его. Бросили, как расходный материал, ставший ненужным. Ахнув и рухнув на землю, жертва попыталась встать, но была быстро и грубо остановлена ударом поддых, и после беспроблемно обездвижена, когда её настиг второй такой же. Босые, шершавые ступни втоптали беднягу в горячий песок, прямо-таки горящий из-за жарящего солнца, правая нога наступила на его горло, надавив с силой; юноша начал задыхаться, хвататься руками за нечто в воздухе и неумолимо шипеть, изобразив страшное, поражённое ужасом выражение лица. Такое… такое лицо трудно забыть. — М-махаматра, — чужой голос стихал, превращаясь постепенно в глухие хрипы и кряхтения, заглушаемые сухим, обжигающим ветром пустыни. — Х-хва… аа… тит… — Зелёные, полные совсем недавно всеобъятной благодарности и любви ко всему и всем, потухли. Капилляры в белках полопались от напряжения, брызнули горячие слёзы. А копьё неумолимо вонзалось уже без труда в обмякшее тельце, уменьшающееся в глазах обезумевшего Сайно. Его глаза перестали видеть ещё тогда, когда рука только занеслась для первого удара.       Зелёные… Почти нефритовые глаза, погасший свет в которых констатировал смерть, напомнил ему кого-то. Не только Тигнари — чей-то закрытый навесой мрака образ показался за спиной фенека — но Сайно не сумел его разглядеть. С зеленоглазыми у матры особенная связь, судя по всему. Особенная и роковая.       О чём… О чём думает убийца, совершающий самый страшный грех? Боится ли, что придётся искупать свои пороки, чувствует ли угрызения совести? Сложно было сказать, глядя на сошедшего с ума Сайно. В его глазах не было жизни более, лишь слепая одержимость, безумие и бесстрашие. Ему словно уже не было дела ни до будущего, ни до всего живого, ни до мира и чьих-то судеб, ему стало плевать на все аспекты этого правда безжалостного мира. У Сайно… мыслей просто не было. В голове было так пусто, словно матра лишился способности мышления, обычно делающей человека разумным. Делающим человека… человеком. Сайно не думал — он делал. Не боялся, не ужасался своим резким движениям руками и не чувствовал ровным счётом… ничего. Видя перед собой ничтожное, маленькое существо, он бил, протыкал насквозь, задевал органы, кровеносные сосуды, раздирал напрочь все слизистые, рвал мышцы, разрушал кости, выбивал зубы… Остриё копья уже не справлялось, затупившись из-за частых ударов о крепкие, плотные кости этого оставшегося без шанса на счастливую жизнь человечишки; длинная прямая рукоять полностью превратилась в тёмно-алое безобразие, измазалась кровью, и продолжать удерживать дорогое сердцу Сайно оружие в руках уже не было возможно, но махаматра не остановился даже тогда, когда Посох алых песков вылетел из рук. Он просто поднял его и продолжил измываться над уже застывшим юношей, и даже Архонты уже не имели власти над матрой.       «Убийца!», — раздавалось по слогам, эхом отражалось от стенок подсознания, матра внутри царапал мнимые ограничения клетки, в которую был заперт, выл, имея возможность лишь наблюдать.       «Грешник!».       «Страдалец!».       Удар сменялся следующим, разряды Электро проходили через всё тело мертвеца, продолжая заставлять его дёргаться, и раз за разом уже омертвевшее тело хлюпало, всё больше становясь похожим на густо-красное месиво, месиво из раздробленных костей, размятой человеческой плоти и больших, цельных кусков побагровевшей кожи, жёсткой и тяжело разрываемой на части — таков уж кожный покров у людей. Сайно знал, как никто другой, насколько она эластична, как тяжело её порвать и как неприятно она сдирается с тела.       Дух ликовал, чувствуя долгожданную разрядку, торжественно восклицал вслух о своём величии, пугающе уставившись на искалеченный труп. Сама собой растянулась сумасшедшая ухмылка, пока излучающее искренний восторг лицо искажалось в счастливом восхищении. Тяжело дыша, альтер-Сайно упал на окрасившийся в кровавый-красный песок, растянувшись рядом с ошмётками трупа в густой багровой луже крови, успевшей сильно пропитать песок…

***

      Пробуждение было болезненным и при этом неприятным настолько, что двигаться не было возможно. Кожа всего тела покрылась испариной, голова жутко гудела, раскалываясь на части, в мышцах отзывалась тянущая неприятная боль — в целом матра чувствовал себя если не больным, то смертельно больным, и готов уже был разразиться в ворчании, пока… Пока не нащупал рукой что-то мягкое и склизкое чуть левее. Замерев в том же положении, в каком лежал, и, задержав дыхание, сглотнув слюну, боясь раньше времени узнать, что же за запах витает в воздухе, Сайно осторожно вдохнул чуть больше обычного и тут же закашлялся. Он что, спал рядом с… трупом?       С ужасом перевернувшись со спины и сев, в процессе несколько раз упав обратно, Сайно нехарактерно для себя испуганно вскрикнул, увидев, к сожалению, что лежало рядом с ним всю ночь. В его памяти стали проясняться беспорядочные фрагменты вчерашних воспоминаний, пока сердце отбивало свой нерегулярный ритм, а тело матры инстинктивно отдаляло его от мёртвого тела дальше: руки бешено гребли песок, а ноги отталкивались от засохшего, пропитанного багровой кровью песка, толкая Сайно прочь. Махаматра, не веря ни своим глазам, ни помутившейся памяти, ни разуму, не мог заставить себя опустить взгляд вниз, на собственные руки, боясь, что его самые страшные опасения оправдаются. Холодный пот покрыл всю спину, его бросило в леденящий ужас, будто его с головой окунули в прорубь в далёкой Снежной и подержали несколько минут, дождавшись, пока тот почти потеряет сознание. Картинка, которую он видел сейчас, становилась размытой из-за слизистой глаз, покрывшейся влагой слёз, заставляя Сайно отчаянно тереть веки, лишь бы это адское зрелище исчезло, оказавшись ложью, пугающим обманом зрения. Да хоть сонным параличом, ему просто всё не верилось, что это всё существует на самом деле, он хотел в это верить, и верил, пока всё же не заметил краем глаза покрытую всюду кровью кожу своего тела и потемневшую от того же одежду.       Мёртв?       Мёртв, в самом… деле?       Мёртв…       Холодным эхом повторялся вопрос-утверждение в голове, наконец нащупавшего связь с реальностью Сайно; с каждым разом слова становились все громче и чётче, подсознание как бы вдалбливало в разум матры истину: он убил невиновного ни в каких пороках человека.       «Нет… Нет! Нет… нет… нет, Архонты, нет…».       Этот человек, совсем ещё мальчишка, только что живой, сейчас лежит, покрытый сплошь собственной кровью, утопает в огромной, почти чёрной луже заметно погустевшей жидкости, впитавшейся в песок, сделав из него своеобразное полотно, хотя всего несколько секунд назад юноша содрогался в ужасных предсмертных конвульсиях, и только тогда, когда разум наконец прояснился, до убийцы дошло, что же тот такого… совершил.       Руки, перепачканные багровой вязкой субстанцией, пахли бедой и тряслись, дёргано сгибаясь, пальцы слипались, отделяясь друг от друга с характерным мерзким звуком, а зубы стучали как от испытываемого холода, однако же, погода была изнуряюще жаркой, что добавляло ужаса. А стоящий зной исправно выполнял своё дело, превращая тело убитого в откровенную кашу из буквально тающих ошмётков кожи, вываливающихся органов брюшной полости и вытекающих отовсюду биологических жидкостей организма; сворачивающаяся кровь некрасиво темнела, растекаясь на песке. Сайно видел перед собой обездвиженное, мёртвое тело, окровавленный труп, от которого разит смертью и гнилью разлагающихся внутренностей. Изуродованное лицо, намеренно обезображенное матрой — подсознание постаралось, чтобы матра не пострадал от гонений со стороны людей, пока ещё сохранивших рассудок, в отличие от Сайно, — чтобы он смог и дальше существовать, быть сосудом, нося в себе… божественный дух Священного зверя.       Матра не мог закричать: ком в виде острого лезвия застрял в горле, изрезав всю слизистую гортани; чувства переполнили его, оставив без возможности шевельнуть хоть мышцей. Он не мог заплакать, не мог отчаянно засмеяться, поддавшись истерике. Сайно замер, и закономерные вопросы атаковали его обожжённый разум.       Он… убил невиновного? Погубил ещё юную, ожидавшую полной впечатлений душу, посчитав, что имеет право… забрать её?       Задыхаясь то ли от удушающего зноя, то ли от запаха сварившегося трупа, то ли от отвращения к себе, то ли от всех этих факторов вместе, матра не выдержал, потеряв опору в ногах, и рухнул, оказавшись коленями на колючем раскалённом песке. Осознание врезалось в мозг и осталось там, начав сверлить дыру в память о совершённом убийстве.       Сознание затуманилось — Зверь успел взять узды власти на себя — на несколько минут Сайно выпал из реальности и не помнил, что делал. Зрение помутилось подобно разуму, и всё его тело как бы провалилось бессознание, позволив дьяволу делать всё, что ему заблагорассудится. Всё перемешалось — где мнимое, где действительное, он упал вновь на золотой песок, оказавшись на переливающейся поверхности на четвереньках, и из гортани вырвался животный, утробный рык, перешедший постепенно на потерянный, исполненный боли вой. Это длилось недолго, но в горле неумоливо запершило и пересохло, нехватка воды напомнила о себе ещё сильнее.       А может… ему это померещилось, и управлял телом именно Сайно?       Опомнившись, первым, чего ему захотелось, — было отмыть руки. Хотя, по правде говоря, ему хотелось отрезать их: сначала правую руку лишить каждого пальца, отрубая по фаланге за раз, затем и левую, оторвав в конце их по локоть, чтобы у него больше не получилось сорваться. Чтобы он больше не смог держать оружие в руках. Ему не отмыться, и, подобно тому, как под сломавшиеся ногти залилась ещё горячая кровь, застыв там, вина сгрызёт-таки его изнутри, не оставив ничего человеческого. Хотелось разорвать самого себя, чтобы не оставить и крупицы от этого потерянного существа. Нельзя таким, как он, бродить среди других, нормальных сущностей.       Почти не дыша, Сайно медленно лёг на песок, направив пустой взгляд в огромное рассветавшее небо, безмолвно зарыдав.       Матра долго не мог прийти в себя и пробыл в знойной пустыне ещё, вероятно, более половины суток, пока не отключился вследствие голода, крайнего утомления, солнечного воздействия и жуткой жажды. Однако первым его шагом до того как потерять сознание стала полная апатии и уныния процессия похорон. В пустыне трудно не то, что ходить, просто стоять, что уж говорить про перенос во всю разлагавшегося тела, разобранного на мелкие части. Но Сайно знал, что он обязан похоронить несчастного, соблюдая все традиции сумерского народа. Он действовал интуитивно, просто отдавшись процессу, волочил ноги через боль, истощение и моральные страдания, чувствуя себя недостойным и секунды передышки. Пока все части трупа не были перенесены, закопаны и отпеты, махаматра не перестал молить Архонтов об успешном попадании жестоко убитого им юноши в Нирвану, если она существует. Именно после захоронения тела Сайно позволил себе упасть без сил. Очнулся Сайно только глубокой ночью, когда хотя бы солнце не плавило его существо. Но, даже сделав, что нужно, он не оставил мыслей о своей вине и ничтожности: он же не смог удержать Дьявольскую сущность внутри. Виноват в большей мере сам Сайно и его слабость, страх и беспомощность, возникающие тогда, когда речь заходит о его одержимости и контракте, давно заключённом с духом Священного Зверя. Чувство вины… пусть оно сожрёт того изнутри. Пусть последний махаматра помрёт здесь, никому не нужный и никчёмный, от мучительного голода и обезвоживания, пусть его забудут и не будут вспоминать. Хотя где-то там, в душе, он надеялся, что Тигнари… Тигнари хоть раз вспомнит о нём.       Держась из последних сил, матра зачем-то всё-таки поплёлся в сторону лесов. Ноги, исцарапанные в кровь, по какой-то причине торопили его вернуться, попасть в Лесной дозор, к самому близкому ему человеку… Совесть давила на него, заставляя метаться: с одной стороны, Сайно должен умереть в жестоких муках, не заслужив быть похороненным людьми; с другой стороны, он должен искупить совершённые грехи и, для начала, признаться в содеянном. Не зная, как поступить, он просто забылся и последовал по тому пути, которому стало следовать его нутро. А божественный дух взрывался в грандиозных воплях, пытаясь заставить махаматру обратить на того, грёбаного монстра, внимание. Почти плача, матра кричал, чтобы тот заткнулся, что найдёт способ от него избавиться, но это только растягивало оскал на морде Священного зверя. Проглотив всякие эмоции, Сайно успокоил свой пыл, осознав, как же дух упивается его ненавистью и отчаянием, и, с силой выдохнув, проглотив всякую жалость к себе, продолжил путь. Теперь он решил: перед смертью от мук матра обязан избавиться от своей одержимости. Разодрать в клочья душу, может, потерять себя и быть обречённым после такого на самую ничтожную смерть, хотя он, несомненно, заслужил именно такую, но избавиться от вцепившегося, кажется, что намертво, в сердце помешательства.       А как же… в глаза Коллеи смотреть? Эта девчушка, которая за всё время стала так близка к Сайно, всегда говорила, что видит не только в Тигнари пример, но и в махаматре, — образцом смелости, решительности и уверенности она называла именно Сайно. А что же он… Стыд захлестнул его.       Матра шёл, чувствуя собственное сердцебиение, раздражающее и лишний раз напоминающее ему, что тот ещё жив; шёл, думая об убийстве, всепоглощающей вине и о том, как ему следует поступить. Искусав губы до крови, Сайно тайно упивался ею, и мысль о его безумии не посетила его. Тело тяжелело, и идти вскоре стало почти непосильно, и только одно внутреннее стремление вело его. Было бы славно увидеть Нари, но теперь… Сайно тем более не заслужил его, даже смотреть на него и говорить с ним. Признав это, махаматра ощутил себя ещё более разбитым.       На небе потихоньку смеркалось, и Сайно вынужденно сделал перевал, откинувшись на небольшое возвышение из песка, рвано выдохнув. Всё тело точно вместе с ним выло, изнывало, израненное и измученное равнодушным ко всему кроме некоторых действительно важных вещей махаматрой. Сайно не видел смысла давать организму передышки, но он так не считал, по дороге добивая и без того истощённый разум. Требуя пищу и утоление жажды, он вынудил-таки матру поохотиться на редких животных. Результат — несколько тушек дичи и парочка местных грызунов — на большее того не хватило, а песчаных лисиц он слишком любил, чтобы ранить их тельца осквернённым копьём. При свете ещё не покинувшего небосвод солнца, матра разделывал свой ужин, избавляясь от несъедобных излишек. Остриём копья разрубая тушки на части, он невольно морщился, а губы во время всего процесса сильно дрожали, слёзы, в конце концов, побежали из глаз. Зубы заметно стучали, в один момент он всё-таки выронил нож — тот со звоном ударился о какой-то камень. Теперь он больше не сможет даже прикасаться к мясу, и особенно к его разделке. С горем пополам, весь в слезах и соплях, покрытый испариной, беловолосый нацепил куски пищи на заострённые перочинным ножиком палки, найденные только благодаря чуду и принёсших эти напоминания о лесе сильному ветру, и наставил на костёр. Исхитрившись волшебным образом его разжечь, Сайно через некоторое время стал тупо смотреть в само пламя, уже не жаря мясо — его заворожил танец искр и языков огня, оторвать взгляд было трудно. Красивый, отдавающий теплом, он приковал махаматру к себе, заставив на короткое время избавиться и от вины, и от боли, и от всех остальных тревог. Жаль только, что всего на одно жалкое мгновение. Кусок в горло не лез, но Зверь требовал подпитки для тела и он сам считал себя обязанным съесть всё, чтобы почтить убитых им животных, и первый кусок сам оказался во рту, медленно разжёвывался и так же медленно погружался по пищеводу вниз, достигнув наконец желудка.       Ранним утром, когда ещё не показалось огромное светило, для Сайно наступил момент конца отдыха. Потушив костёр, захоронив останки убитых им животных, матра поднялся и продолжил путь.       Он шёл медленно. Настолько медленно, что тропические просторы, видневшиеся вдали, визуально только отдалялись. От пищи он отказался, больше не смея окропить руки кровью. Своей ли, чужой, принадлежащей ли животным — всё для него — сигнал для страха и отвращения к самому себе. Закатывающаяся истерика во второй раз, когда в руках оказалась сырая плоть, не давала ему насладиться поеданием пищи. О воде не могло идти и речи: искать её у Сайно не было сил. Вот и длился его путь неторопливо, без всякой мотивации и надежды, зато с давящей ношей вины и постоянной болью не только во всём теле, но и в душе.

***

      Выйдя за территории, как кажется неумелым искателям приключений, бескрайней пустыни, Сайно упал без чувств прямо там, на границе между песочными дюнами и огромными тропическими деревьями. Изнеможённый, с признаками начавшейся гипогликемии и развившейся дегидратации, он уже надеялся глубоко в душе, что просто умрёт так от крайнего изнурения, никем не замеченный. Стыд, ужас от совершённого его руками перекрыли всякий гнев к духу, завладевшему им. Всё, что испытывал несчастный Сайно… трудно описать. — Архонты, это же… — послышались встревоженные голоса. Бессознательный матра ещё слышал сквозь пелены беспамятства некоторые обрывки их фраз. Ему, желавшему умереть всего несколько минут назад, сейчас уже стало не до всего этого. Но умереть… всё ещё предпочтительней, хотя так он вряд ли искупит свой главный грех. — Давай, скорее отнесём его!       Благо, что в это время как раз патрулировали двое дозорных, вполне крепких, чтобы легко поднять упавшего в обморок генерала махаматру. Мало упомянуть, что те были поражены своей находке, они, скорее, были в необыкновенном потрясении увидеть в таком состоянии выносливого и рассудительного Сайно, никогда прежде не допускавшего такого ухудшения физического состояния. Почти перейдя на бег, те торопились к Тигнари, преодолевая самые разные препятствия. — Господин Тигнари! — взволнованные выкрики заставили фенека бросить свои дела и выйти из одной из хижин, навострив уши и прищурившись, чтобы разглядеть, кого там снова привели… нет, принесли его товарищи. — Господин Тигнари! — продолжали они кричать.       Присмотревшись, Тигнари увидел Сайно… в ужаснейшем состоянии. Никакие эпитеты не опишут того вида, в котором матра был доставлен до базы Лесного дозора. Эти исхудавшие скулы, опухшие руки, бледная кожа и особенно веки с губами, дрожащие от тремора конечности… Сайно был на грани, и Тигнари понял это сходу, крикнув начавшим собираться вокруг другим дозорным: — Воды! Срочно! — быстро вертя головой, фенек искал глазами зеленоволосую ученицу, — Коллеи, неси тряпки, Оан, компрессы, ищи! — Получившие поручения убежали в поисках нужных вещей. Голос «лидера» лесных стражей, выбранный единогласно, но никогда так не называемый из-за смущения фенека, говорил о состоянии матры всё.       Встревоженно оглядывая лежавшего без движения Сайно, Тигнари не мог поверить своим глазам, хмурился, кусая губы, и тяжело дышал, пытаясь успокоить накатывающие панику и страх. Фенек почти рычал, глядя на такого друга, сожалел, что не спросил у того, один ли пойдёт в пустыню, и чувствовал именно себя во многом виноватым в том, что это произошло. Под чужими глазами тёмные круги; засохшие губы, потерявшие цвет, все потрескались, и из свежих ранок бежала кровь. Выхватив из рук подбежавшей Коллеи тряпки, тут же промокнув их в бочонке с холодной водой, Тигнари положил одну на лоб матры, и, наклонив небольшую бутыль с чистой пресной водой, напоил истощённого матру.       Вокруг уже толпился весь состав Лесного дозора, и Тигнари пришлось твёрдым голосом отогнать их, чтобы не затруднять дыхание Сайно. Хмурясь, держа уши опущенными, он быстро махал большим хвостом, пугая всех — все эти признаки гнева господина Тигнари призвали их быстро отойти назад и больше не пытаться приблизиться. — Где же ты так, Сайно… — шептал он, взволнованно промачивая влажными тряпками сухую кожу матры, всё чаще натыкаясь глазами на незажившие ранки по всему чужому телу. Рёбра стали видны, про втянувшиеся скулы Нари вообще старался не думать, прекрасно понимая, что Сайно обходился без еды и воды куда больше суток. Признаки серьёзного негативного солнечного воздействия распознать было нетрудно, и у Тигнари в голове крутился только один вопрос: «Как Сайно выжил спустя столько времени, проведённого в одиночестве без всяких припасов в голодной пустыне?».       Уже нагрянула безмолвная ночь, незаметно заменив собой пугавший числом потрясений день. Глава Лесного дозора не мог успокоить колотящееся от страха сердце, с силой сжимая ткань одежды на груди и тяжело дыша. Кивнув Коллеи, тоже трудно переживающей произошедшее с матрой, он скрылся в хижине, мечтая, чтобы утром увидеть пребывающего в здравии Сайно. Взгляд сам нашёл беспокойно спавшего махаматру, чьё тихое, неравномерное дыхание нельзя услышать, даже если подойти к кровати, фонарь аккуратно был оставлен на столике около входа, а ноги привели валука шуна к постели. Страшно было представить, с чем столкнулся вечно рискующий Сайно в жестокой пустыне, постоянно отбирающей смелые сердца, но фенек старался больше думать о том, как помочь махаматре восстановиться. Наскоро переодевшись, скинув одежду на пол, прихватив с собой смоченную в прохладной воде тряпку, Нари аккуратно присел рядом с неподвижным Сайно, став промачивать разгорячённую кожу. Заметив некоторые шевеления светловолосого и его совсем немного морщащийся от болевых ощущений нос, Тигнари быстро убрал тряпку от него, чтобы не тревожить хрупкий сон. Сейчас ему нужен только покой и аккуратный, тщательный уход, что сходящий с ума из-за такого трагичного зрелища Нари обеспечить обязан. Осторожно поглаживая горячий лоб, он бормотал под нос извинения и полные надежды слова, другая рука мягко придерживала немного дрожащий подбородок. Его всего трясло, то ли от волнения, то ли от страха, но он еле справлялся с тем, чтобы удерживать контроль над собой в руках. Не выдержав какого-то необычно сильного наплыва эмоций, Тигнари всхлипнул, склонившись ниже над притихшим Сайно и осторожно, точно он касался хрупкой композиции из самых редких цветов, дотронулся губами до горячего лба, сомкнув кроткий поцелуй на влажной коже. — Скорее бы ты очнулся, Сайно…       Всю ночь окружая махаматру заботой, постоянно меняя тряпки на лбу и холодные компрессы, протирая тело Сайно, нанося особенно повреждённые солнцем участки кожи мазью и делая частые перевязки, Нари не заметил, как наступило утро. Оглядев Сайно, он отметил, как изменилось его состояние, теперь он не боялся за его жизнь. На часах он увидел что-то около шести утра, сев на пол рядом с кроватью. Отчаяние сменилось сильнейшим чувством вины, сердце теперь раздирало грудную клетку, как будто стремясь сломать рёбра, а кожа покрылась холодным потом. Откинув голову назад, Тигнари прикрыл глаза, наслаждаясь моментом передышки между процедурами.       Кажется, у него всё-таки… получилось спасти Сайно.

***

      Потихоньку избавляясь от остатков тягучего сна, матра пытался открыть глаза, которые были будто налиты свинцом. Принюхавшись и почувствовав травянистый запах, он понял, что находится в Лесном дозоре, постепенно, отрывками начала возвращаться память, пока среди воспоминаний не возникло самое ужасное зрелище, которое махаматра видел за прошедшие, вероятно, семь лет. Поморщившись и резко дёрнувшись, он громко ахнул, с огромной болью сев на кровати. Натужно и хрипло дыша, Сайно схватился за затрещавшую во сто крат сильнее голову, став слышать те самые осточертевшие воющие голоса, которые становились громче с каждой секундой. В глазах заиграли багровые пятна, дыхание спёрло, и… — Сайно, — послышался далёкий, но такой уверенный зов, что матра невольно избавился от всех неприятных и пугающих ощущений вмиг — он посмотрел будто заново открывшимися глазами в насыщенные зелёные омуты глаз Тигнари и замер, подняв плечи. — Сайно, как ты себя чувствуешь? Что болит? — Ничего, — прошептал прерывисто махаматра, прислушавшись к звукам, ставшим отчего-то куда более слышимыми. Он слышал сердцебиение, только не мог понять, чьё именно. — Нари, я… — голос вновь дрогнул. — Ты перепугал весь Лесной дозор! — нахмурился фенек, сердито взглянув прямо внутрь оголившейся души Сайно, — напугал Коллеи, — продолжил строго отчитывать его валука шуна, — до смерти испугал меня. — Редко когда матре удавалось слышать обращённый именно в свою сторону такой пугающий, пробуждающий табун мурашек по коже тембр голоса фенека. Он в самом деле не на шутку рассержен, и лучше бы генералу молча слушать его. — Я места себе не находил, слышишь? — Прости, Нари, — виновато отозвался Сайно, всё ещё говоря шёпотом, в самом деле испытывая тот огромный вал вины, который до этого был не менее гигантским, что глаза застилает от величины этого сильнейшего ощущения. — Прости… — Тц, — плечи валука шуна дрогнули, и Тигнари аккуратно, стараясь не задеть подсохшие ранки и гематомы, обнял не пришедшего в себя до конца Сайно, — я так боялся, Архонты… — Прости… Я подвёл тебя, — бормотал матра, дрожа от переизбытка эмоций и силы той выдержки, которую ему пришлось сейчас испытывать, чтобы не добить и без этого шокированного фенека своим признанием в том, что он совершил. На языке вертелись слова, но замирали, застывая каменными статуями во рту, не имея возможности вырваться. Поэтому он просто прижался щекой к щеке Нари, греясь и наслаждаясь такой редкой близостью. Потом… Потом, но Сайно всё расскажет ему. — Я рад, что ты осознаёшь себя виноватым, — гневно проговорил фенек, садясь на кровать. Голова сама падала вниз от собственной тяжести и отсутствия какого-то противодействия — валука шуна еле держался, чтобы не уснуть сидя. — Иначе бы я прогнал тебя. — Не верю, — уже более осознанно сказал матра. — Ты бы не сделал это. — Поспорим? — с усталостью в голосе усмехнулся Тигнари. Возможно, спокойствие, нахлынувшее на него после проведённой за оказыванием Сайно заботы, переплюнуло остальные ощущения, и выражаться так же прямолинейно, что и обычно, для него не было сложным. И предлагать пари тоже было обыкновенно. — Нет, — честно ответил матра, падая обратно в кровать, с болью ударившись о мягкую подушку головой — резкое движение спровоцировало соответствующую реакцию со стороны организма. — Я не смогу, — раздался короткий кашель, за которым беспокойно следил Тигнари. — сдвинуться с места. — Другое дело, — хмыкнул Нари, встав, оперевшись прохладными руками о стёршиеся после трения о шершавый пол и ткань штанов колени. Встал и сразу же направился к своему небольшому хранилищу, где находятся практически все запасы Лесного дозора. За всем этим завороженно наблюдал обессиленный Сайно, видя, как лохматый без ухода хвост фенека раскачивался из стороны в сторону, ожидая следующих действий сосредоточенного валука шуна. Спустя всего минуту Нари уже протягивал небольшой бутылёк с золотистым, насыщенным жёлтым сиропом. Наставления не заставили себя ждать — внимательно выслушав инструкцию, матра обязался пить его три раза в день, чтобы облегчить боли в горле, и благодарно одарил Тигнари тем самым взглядом, который так сильно, по какой-то причине, смущает фенека. Смотря на то, как Сайно поглощал лекарство, не заметил, как хмурый взгляд переместился непонятно куда в окно. Кое-что всплыло в памяти, и он быстро осознал это кое-что как нечто срочное. Главное, что он привёл в чувства махаматру и стабилизировал его состояние. Дело, как говорится, осталось за малым. — Мне нужно идти. — Да, конечно. Спасибо, Нари, — ослабшая рука Сайно потянулась к руке фенека, но он внезапно и, что самое главное, вовремя опомнился и отдёрнул ту, позволив валука шуну вырваться из удушающей до сжатия кольца пут на шее атмосферы. А матра остался один, поглощаемый этим спёртым, тяжёлым воздухом.       С уходом Тигнари стало холодно. Конечности ныли мучительно тянущей болью, отдавалась пульсация в висках, интенсивно кололо в области сердца. Один на один оказавшись с тягостным грузом вины, Сайно был вынужден сцепить челюсти до боли, зажмурить с усилием глаза и попытаться забыться. Считать до ста пришлось, когда спустя, вероятно, минут двадцать в голове ничего не изменилось. Досчитав до трёхсот, никаких сдвижек он не ощутил. Смотря в потолок, ему не хотелось ничего более, и даже спокойно дышать он был отнюдь не волен.       «Ты напряжён, умерь давление, — хлопотливо советовал Зверь, но Сайно только злобно ощерился, — расслабь мышцы и сможешь уснуть». — Не просил твоих наставлений, — пробубнил матра, с глупой злостью переворачиваясь на бок. Глупой, потому что от такой выходки больно ему одному.       «Ты идиот», — разочарованно протянуло альтер-эго и словно тоже отвернулось от него. Сайно ничего не ответил. Сил не было, чтобы совершать усилия над тем, чтобы изменить направление мыслей, так что он только глубже погружался в трясину уныния, даже не делая попыток сопротивляться.       Почему… почему он не сумел сдержать подонка в себе? Почему позволил ему завладеть им? Почему не остановил? Почему… так плохо сопротивлялся?       Было по-дурацки глупо задаваться этими вопросами не столько потому, что сделать что-то уже нельзя было, сколько потому, что сопротивляться было невозможно. Кроме того, есть вероятность, что он уже проходил через это однажды, поскольку был по какой-то причине убеждён, что противодействие оказать он не смог бы в любом случае. Принять уже совершённое им, признать себя слабаком и понести наказание — вот примерный план. Но какое… наказание? Что для него — самое страшное последствие его действий? Телесное? Да, это вызовет в нём неприятные воспоминания — шрамы на его теле явно же откуда-то взялись? Однако это не то. Как ментально наказать себя, чтобы это уничтожило его? Одиночество. Ему нужно, чтобы некто очень близкий наказал его, обрёк на одиночество. И даже в окружении людей, в таком случае, он будет ощущать себя разбитой вдребезги нефритовой реликвией.       Тишина резала уши, лишив матру желания провалиться в глубокий сон без сновидений. Но тут дверь неловко постучались, и беловолосый, обрадованный чьим-то визитом, сразу пригласил стучащего войти. — Это я, — тихий голос Коллеи побудил махаматру обернуться на зелёный образ. Растрёпанная, тревожно глядящая вперёд, она предстала перед дорогим ей Сайно, будто успела в чём-то провиниться. Хотя это ему нужно постыдиться. И ещё как. — Как себя чувствуете? — Не так плохо, — хрипло отозвался он. — Знаете… — Коллеи оказалась уже на краю его кровати. — Наставник словно знал, что с Вами произойдёт что-то плохое. — У него всегда… была замечательная интуиция, — чуть кивнул Сайно, а на лице сама собой тянулась слабая, но всё равно уверенная улыбка. — А… твои дела как? — Всё хорошо, — матра видел, как та тёрла уставшие глаза и прилагала усилия, чтобы не уснуть. Однако она всё равно улыбалась, видимо, не желая нагнать на него ненужные дополнительные переживания, но Сайно и без того оглядывал так быстро повзрослевшую малышку, наблюдая её измученность. — Ты тоже не сомкнула глаз, да? — серьёзно спросил махаматра. Замедленно моргая и рвано дыша, он ждал, пока та решит признаться в очевидном. Приподнявшись на локтях, Сайно уселся, откинувшись на подушку, не без кряхтений и стонов от боли, конечно же. — Ну… Вы знаете, я люблю читать при ночнике, вот и… — ковыряя носком пол, Коллеи прятала взгляд. — Да, я… не спала. — Вы оба заслужили отдохнуть, — нахмурился беловолосый, резко закашлявшись. Коллеи испуганно прижала руку к груди и потянулась к графинчику с водой, трясущимися руками налив в стакан немного, она протянула его морщившемуся махаматре, всё продолжающем сгибаться от отдающегося болью кашля, смиренно уселась туда же, где и была до этого, готовясь бежать за помощью, если это не поможет. — Спасибо, — проговорил тихо Сайно, с облегчением ставя пустой стакан на табуретку, стоящую рядом с кроватью. Это было именно тем, что ему так нужно было конкретно в этот момент, и он был счастлив, что догадливая Коллеи помогла ему. — Теперь пойдёшь отсыпаться? — Ну уж нет, — успокоившись, Коллеи активно замотала головой. — Мастеру нужна помощь, и особенно за Вами он попросил позаботиться. — Её уверенный, воодушевлённый голос восхитил Сайно. Ощутив вселенскую гордость, он снисходительно улыбнулся и успокоил в голове одну тревожную мысль. Теперь ему можно было ещё меньше волноваться за неё и верить в успех лишь с большей решимостью. — Просто заглядывай иногда и всё, — хмыкнул матра, откидывая голову назад. — И без того вы трудитесь, не покладая рук. — Я ещё посижу тут, — в настойчивости ей, видимо, не занимать.       Она сдержала слово и правда осталась. Пока матра делал голос всё тише, вопросы всё менее беспокойными, и атмосферу всё больше располагающей для сна, Коллеи не заметила, как прикорнула сидя, уронив голову вниз. Матра только и смог, что подложить подушку и укрыть пледом девчушку с помощью Электро — подобно тому, как аль-Хайтам справляется со своими мечами, — чтобы дать ей, наконец, вздремнуть. А сам не прекратил думать о подходящем для него наказании.       Наказании, которое правда заслужил.