А ты сильно изменился...

      Генерал махаматра был взращён суровой пустыней и не знал жалости ни к другим, ни к самому себе. В голове у него не было тех установок, какие обычно есть у воспитанного в щадящей среде людей, познавших тепло родительской любви. Он способен совершить нечто, на что вряд ли бы решился любой другой человек, может, именно поэтому из него вышел отличный воин. Многие из тех, кому не посчастливилось попасть под его горячую руку, боязливо шептали, как страшен он в гневе и как безжизненно горят его глаза в моменты, когда генерал охвачен звериной яростью. Такие слухи породило в народе Сумеру тот затаённый страх из-за подстерегающего нарушение закона Сайно.       Опустелая, бедная деревня, в которой всё детство рос Сайно, находилась очень далеко даже от крупных поселений в песках, таких как та же Аару. Далеко, чтобы больше никто, кроме Архонта, не знал об ужасах, творящихся в этом дьявольском месте. Брошенный всеми мальчик с осознанного возраста помнит только озлобленных людей и холодные стены приюта, где все всё время относились друг к другу исключительно нейтрально, если не наплевательски. Назвать кого-то матерью или отцом просто не мог — ко всем воспитателям обращался только по имени или роду деятельности, к другим брошенным детям тёплых чувств не питал, даже несмотря на то, что постоянно находился с ними бок о бок, ел с ними, спал рядом и слушал заунывные песни об их несчастной судьбе. Единственное напоминание о прошлой жизни — имя, доставшееся ему, видимо, от родителей. Мальчишку нашли ещё совсем юным с крошечной запиской из пяти букв его имени, и, слава Архонту, в пустыне нашёлся человек, чтобы прочесть её. Сайно часто думал, что родители именно бросили его на произвол судьбы: может, увидели в нём ошибку природы или просто на дух не переносили детей. Если была записка — значит, кто-то смог её написать, наверняка образованный и умный человек. И это злило Сайно, он ненавидел всех в своей жизни, которая только-только началась, заставив его блюсти своё бренное существование.       Сайно часто недоедал: в сиротском доме серьёзно не хватало продовольствия, а ждать помощи из-за пустыни было глупо — если никто даже не подозревал, что существует эта бедствующая деревня, кто бы задумался о том, чтобы послать гуманитарную помощь? Что ещё отбирало у него еду? Конечно, другие дети из приюта, более сильные и жадные до всяких мелочей, которые дразнили ребёнка, забирая последние крошки и без того скудной пищи. Среди всех Сайно был самым худеньким, маленьким, низкорослым и хилым, что ещё больше подначивало злых детишек, видевших в Сайно лёгкую мишень. Оттого мальчишке приходилось чуть ли не драться за каждый кусок чёрствого хлеба. Брыкался, кусался, пинался — делал всё, чтобы не позволять другим потешаться над ним. Часто встревал в такие драки, что старшим приходилось силой разнимать их. Печальный по своему существу, озлобленный из-за окружения и преданный даже родителями Сайно просто не находил смысла в своём существовании. Каждый день среди горячих песков ощущался очередной пыткой, через которую проходить становилось всё тяжелее. Он всегда был один, даже когда находился внутри приюта: повзрослев, его избегали другие сироты, может, дети боялись даже заговорить с таким угрюмым, ставшим куда сильнее ребёнком, но иногда всё же лезли с кулаками, пытаясь тем самым подавить в нём смелость сопротивляться. Сайно практически всегда выходил из таких споров победителем, зато оставался с гематомами и отёками, а кровь часто хлестала из разбитого носа. Он казался всем настоящим неусмирённым псом, «шакалом», как его прозвали, приручить которого не сможет никто. Мальчик даже стал рычать, когда к нему прикасались воспитатели, обрабатывавшие никак не заканчивавшиеся раны.       Но был один мужчина, который видел в этом обречённом мальчике что-то, чего разглядеть не могли другие, не заинтересованные ни в чём и ни в ком. Он тоже был одним из воспитателей приюта, чуть ли не его создателем; часто некрасиво улыбался во весь рот, вёл себя как примерный отец, однако Сайно знал, кто скрывается за этой маской добродушия. Мастер пытался насильно перевоспитать его, сделать воина из этого неотёсанного шакалёнка, собираясь сотворить из него сильнейшего — того, кто сможет выжить в пустынных землях самостоятельно. Заставлял того до изнеможения тренироваться, не проявляя ни жалости, ни сочувствия, а за непослушание… Когда Сайно был помладше — ставили в угол до тех пор, пока не падал в обморок от истощения, чуть подрос — заставляли драить весь приют, намывать горы посуды, убирать помои за самыми маленькими детьми, часто мочившимися на пол или прямо в кровати. А вот когда возраст мальчишки близился к одиннадцати, наставник перестал испытывать последние крохи человечности, если таковая у него вообще была, — за любые драки и отказы завязывал ему глаза тугой повязкой, стягивал руки покрепче и отводил далеко в безжалостную пустыню, оставляя того думать над своим поведением. Сайно всегда возвращался на следующее утро сам, крайне измученный и, считай, еле живой, но он всё же возвращался. Это тоже были своего рода испытания, через которые ему приходилось проходить. Если бы он остался в песках, испустив дух, его бы настигли и на том свете, заставляя мучиться даже после смерти, Сайно не сомневался.       И единственным светлым лучиком оказалась одна юная воспитательница, которая искренне беспокоилась о мальчике. Она оказалась в приюте совсем недавно, потому для неё стало большим шоком то, на какие крайности может пойти этот несчастный ребёнок. А тот только с опаской, с пустыми глазами смотрел на девушку, не позволяя той подходить и на метр ближе. Невысокая девушка с загоревшей от ежедневно палящего солнца кожей, чёрными, короткими прядями волос, убранными в аккуратный хвостик, и большими глубокими изумрудными глазами всегда находилась поодаль от Сайно, украдкой наблюдая за мальчиком. Она стала частенько оставлять около входа в его комнату всякие вкусности: будь то кусочек свежего хлеба или сладкий персик. Хотя называть это ничтожно маленькое помещение комнатой было сложно. Если быть точнее, то это была крошечная комнатка в подвале, в которой часто пребывал Сайно за плохое поведение, потому она и стала зваться его личной. Поначалу юнец отказывался принимать хоть что-то с чужих рук, но долгий голод давал о себе знать, вынуждая того угощаться. Девушка смогла приласкать этого на самом деле грустного ребёнка, который раньше, казалось, был совершенно не контролируемым. Другие воспитатели считали все старания черновласой бесполезными, часто перешёптываясь за её спиной, обмениваясь грубостями и оскорблениями в её сторону. Но она совершенно не обращала на это внимание, для неё главная цель — счастье осиротевших детей.       В один из таких дней, когда наставник в очередной раз тащил Сайно вглубь пустыни, мальчишка провинился сильнее всего. Избил другого ребёнка до полусмерти, когда тот уже перестал сопротивляться и как-либо защищаться. Он душил его, всё крепче сжимая горло, из которого ранее доносились грязные, отвратительные слова. Та самая зеленоглазая воспитательница помогала тому высокомерному мальчишке переодеться, однако тот только и мог, что язвить языком, называя девушку не самыми лестными словами. Сайно видел это, но пока смотрел издалека, изучал происходящее. Уже тогда по каким-то причинам кровь потихоньку стыла в жилах. И Сайно оставалось только ждать — ждать, пока сознание не подаст сигнал. Тот мелкий отпрыск так бы и продолжил безнаказанно издеваться над бедной девушкой, которая старалась помочь, если бы не схватил ту за волосы, чуть ли не с кровью вырвав клок чёрных прядей. Тогда он совершил огромную ошибку, попавшись на глаза беловолосому мальчику. Сайно почувствовал, как злость моментально вскипела в нём, словно боль причиняли ему, а не той воспитательнице, которая, очевидно, только по своей неопытности тогда встряла в такую ситуацию. Глаза налились багровой кровью, и рука уже сама оказалась сжата в крепкий кулак, прилетевший в невинное детское личико.

***

      В этот раз Сайно вели слишком долго: куда-то ещё дальше, чем прежде, в те места безжалостной пустыни, где, наверное, уже не было ни растительности, характерной для песчаных просторов, ни живности. Ему оставалось только надеяться, что он сможет вернуться к следующему утру обратно. Всю дорогу наставник молчал, как и маленький Сайно, и эта тишина только давила. Спасибо, что он сейчас не видел лицо того мужчины, чтобы ненароком не оскорбить его своим презренным взглядом.       Сайно в очередной раз бросили среди горячих песков, совсем одного, без капли воды и еды, в этот раз приковав его к какому-то одинокому деревцу. За столько времени мальчишка уже наловчился освобождаться от тугих пут жёстких верёвок, потому и в этот раз ему не составило и труда освободиться от плена. Его взору открылась пустая долина, безжизненная и ровная, однотонная, кажущаяся бескрайней и одинаковой по всем направлениям. Ничего не было, совсем ничего: только осточертевший до смерти песок, неприятно попадавший под ногти. Наставник не был глуп, потому замёл все свои следы, не позволяя мальчишке ориентироваться по ним. Оставалось только надеяться на нутро, которое не раз спасало Сайно из таких передряг.       В первые часы он чувствовал себя прекрасно, солнце уже давно не обжигало его макушку из-за приспособленности организма; ещё чувствовались ноги, которые тащили юнца куда-то вперёд. Тело побаливало не столько от неумолимого пребывания в песках, сколько от ранее полученных в ответ на его грубых ударов. Он считал, что по праву наказал того глупца, хотя ещё не совсем понимал, почему всё-таки злость окутала его тогда. Неужели он впервые ощутил эмпатию? Такую неизвестную ранее мальчишке эмоцию. Ему по-настоящему хотелось защитить ту воспитательницу от злых детей, и продолжать защищать дальше. Всё-таки семена её неутомимых трудов дали первые плоды, позволившие Сайно впервые задуматься не только о своей безопасности, но и об окружающих, дорогих ему людях.       С каждым последующим часом обезвоженный мальчишка всё сильнее сомневался, что вообще сможет вернуться обратно: солнце уже давно ушло в зенит, а пейзажи песков совсем не изменили своего вида, словно тот топтался на ровном месте. Сайно рухнул на так быстро охладевший песок и сжал его в своих руках, в надежде на то, что он на самом деле просто видит кошмарный сон. Сейчас он откроет глаза и увидит родной до отвращения приют, в котором совсем ничего не изменилось. Но сколько бы он не жмурил их и не хлопал белыми ресницами, пески не меняли своего положения, цвета и запаха.       Единственными спутниками на нескончаемом пути Сайно оказались сухие кусты, изредка возвращая того в суровое настоящее, в котором тот оказался. Силы покидали несчастного ребёнка, готовые ещё вчера днём убить в нём человека. В глазах начинало плыть, не позволяя Сайно чётко видеть свой путь. «Видимо, я ошибся стороной», — убеждал самого себя мальчишка, задыхаясь от сухости в глотке. Пустынные бури накрывали с головой уставшего ребёнка, часто сбивая того с ног, тем самым только удлиняя его пребывание в одинокой долине. Всё стало смешиваться в голове, не оставляя ничего, кроме золотого песка в мыслях.

***

      Сайно делал неуверенные шаги, упёрто продолжая идти в неверном направлении. Шаг, за ним другой, еле перебирая ногами. И вдруг — что-то подозрительно щёлкнуло под гущей нескончаемого песка. Сайно насторожился, но не стал чего-то предпринимать: просто не хватало для этого сил. Однако уже через мгновение он пожалел об этом. Опора под ногами стала быстро расходиться, забирая весь оказавшийся рядом песок вниз, из-за чего перепуганный мальчишка не успел даже пошевелиться — он провалился на несколько метров вниз — в непонятную яму, может, даже сломав пару рёбер. Он оказался в ловушке. Под спиной и ногами чувствовалась неровная поверхность, и ему совершенно не хотелось бы узнать, что же такое он сейчас невесомо щупает подушечками пальцев. Закрывались глаза, обессиленные после долгой ходьбы, а крупицы сознания стали его покидать.       Он долго лежал без сознания. Солнце всё равно умудрялось светить прямо на лицо, наконец заставив юнца приоткрыть свои глаза.       Шум ветров пылевой бури где-то сверху. Как оказалось сейчас, кости, окружившие его. Прохлада, прокатившаяся по коже.       А ещё боль.       Много боли. — Больно…       Это осиротевшее дитя уже не помнило себя. Прошлое, настоящее, будущее — всего этого он уже не различал, бессознательно соединив в одну нечёткую композицию, похожую на безумную абстракцию, созданную самим Хаосом. Ему и не нужно было знать, что и когда с ним было, знания эти казались ему самыми бесполезными, ровно как и другие сведения о том, что не необходимо для его выживания. Наставник говорил ему, что всё, что ему обязательно знать — как стать сильнее, быстрее, ловчее, как улучшить свои навыки, как выжить в тлеющей пустыне, как стать самой лучшей версией себя. Он не сдавался, когда подопечный ломался, сгибался под тяготами своих обязательств, поглощённый болью. Учитель молча оглядывал его, залечивал раны и отправлял сражаться снова, толкая в сгорбленную спину. Ежедневные тренировки, на которые его отправлял суровый наставник, якобы воспитывали в Сайно настоящего человека, но он всё равно понимал — из него пытаются слепить далеко не такового. Разве бездушное, всемогущее и не испытывающее боли и страхов существо может… быть слабым человеком? Стиснув зубы в терпеливом смирении Сайно уходил из обители его учителя, не оглядываясь. Но боль в конце концов всегда овладевала ребёнком — воспитанником безжалостной жизни, и его учитель часто становился причиной его нескончаемых страданий, наверное, зная это. Он возвращался еле живой, по-животному голодный и мучающийся от жестокой жажды, избитый самой жизнью, и боль владела им всем, каждой клеточкой худого тельца. Но в этот раз боль была другой. Всепоглощающей, заглатывающей Сайно целиком, он не знал, как долго протянет в этой адской агонии. Но спустя дьявол знает сколько времени он наконец перестал её чувствовать. Вообще он, наверное, перестал чувствовать своё тело вообще, почти отдавшись небытию. Мастер не выходит из своей обители, всегда ожидает там своего ученика и никогда не говорит ничего кроме жёстких, часто причиняющих ментальную боль слов. А сегодня…       Сегодня… Сайно умрёт? В неверии и странном торжестве мальчик смотрел в кольцо неба, по-тупому одинаковое изо дня в день, одинаково голубое и уже ставшее для него безобразным. Горло сдавливало от боли, рот судорожно хватал воздух, но он ликовал. Мгновенно счастье, испытываемое из-за осознания скорой смерти, охватило его.       Наставник будет недоволен. Ужасно недоволен. Но Сайно уже стало плевать.       Хотелось пить. Мечты о желаемой капле влаги вместе с мыслями о скорой смерти овладели им. Руки онемели, и он уже не мог понять, есть ли они у него или монстры отсекли их, нещадно лишив средства выживания. Взгляд до странного мутнел, пульсация в висках становилась всё больше похожей на мощнейшие толчки землетрясения, хотя Сайно такого не испытывал. Бедствие, когда-то охватившее Пустыню, было сопровождено чем-то вроде подземных толчков, но землетрясением это никто не называл. По крайней мере, наставник.       Глупо улыбаясь, уже умалишённый Сайно не ведал ощущений. Сил уже не было даже на то, чтобы закрыть глаза и больше не видеть это гадкое, да, самое гадкое светило, по сравнению со смиренными и такими вселяющими безмятежность звёздами, которые такой нежной любовью лелеял мальчик. Хотелось бы умереть под мягкий шёпот звёзд и под колыбельную высокого месяца, всегда так славно смотрящего на него и как бы сочувствующе поглаживающего мальчишку по голове. Хотелось бы… ему много чего хотелось бы, но чёртова Судьба не позволила ему даже заслужить этот шанс. Обиженный, озлобленный на всё в этом мире, Сайно прежде не позволял себе плакать. Но сейчас он не мог сдержать болючих слёз, хлынувших из глаз. Он сначала даже испугался там, глубоко в душе, но после расслабился, блаженно закрыв веки — Сайно впервые за долгое время позволил себе заплакать. Слёзы стали ещё одним шагом к его освобождению от тех оков, в которые его заточили ещё до рождения. Оковы долга, обязательств и бесправия, что он носил на руках, ногах, шее и сердце, наконец ослабли, дав надежду мальчику, что хотя бы перед смертью он станет вольным созданием.       Мальчишка уже полностью принял свою необратимую, даже в какой-от мере желанную смерть, которая уже стояла у порога и только и ждала, чтобы забрать Сайно с собой. Однако в нос ударил непонятный сладковатый запах исходящий словно от каких-то цветов или фруктов и заставивший беловолосого через силу принять положение сидя, изогнуться от острой боли где-то в районе сердца и позвоночника. Он укусил себя за руку, оставляя на ней капельки красной жидкости, чтобы заглушить другие неприятные ощущения, и медленно поднялся на ноги, пытаясь обнаружить источник благовоний. Сайно заметил, что при падении получил небольшие открытые раны — багровая кровь присохла вместе с золотым песком, который окончательно прилип, и попытки убрать его приводили только к ещё большей боли. Запах стал сильнее дурманить сознание ребёнка, вынуждая его пройтись вглубь некого песчаного храма, в котором тот оказался. Ещё никогда он не бывал в подобных величественных зданиях: все те, что он когда-либо видел, слишком хорошо охранялись пустынниками, и заходить в них позволялось только матрам или учёным из Академии. И чем глубже заходил юный Сайно, тем сильнее очерчивались красивые живописные рисунки на стенах, а песок всё реже попадался в ногах, заменившись на каменные кирпичи такого же золотистого цвета. Мальчишка еле плёлся по шершавой плитке, замечая на своём пути старинные вазы, высокие колонны — глаза давно привыкли к гнетущей темноте, позволяя ему всё ещё хоть как-то ориентироваться по длинным коридорам.       И вот, запах цветов привёл ребёнка в тупик. Точнее, мальчик сначала так и подумал, когда перед его носом оказалась прямая стенка, в которой не было ничего необычного, однако приторные благовония, доносившиеся как раз из щелей этой каменной стены, давали надежду на выход. Беловолосый прикоснулся рукой к камню, пытаясь нащупать что-то типа рычага или кнопки, которая в один момент открыла бы перед ним новый проход. Но ничего не выходило, мальчишка свалился на колени, чтобы чуть перевести дух от напряжения, которое сейчас было нежелательно испытывать. Голова закружилась ещё сильнее, и юнец как можно сильнее ударил по стенке, заставив камни на ней с грохотом рассыпаться. А уже через мгновение перед Сайно очертилась огромная дверь, напоминающая неизвестный механизм в форме идеально ровного треугольника. Успех или провал? Глаза ослепил непонятный жёлтый свет, явно не солнечный, а дверь окончательно отворила вход, разрешая Сайно продолжить свой путь дальше. Он вновь поднялся и пошёл вперёд. Этим неизвестным источником света оказались маленькие золотые феи, застывшие на одном месте и не реагирующие ни на прикосновения, ни на звуки. Сладкий запах становился всё отчётливей, что означало скорейшее прибытие к месту, о котором он даже не знал.       Сайно повернул за последний угол, за которым ему открылась совершенно новая картина. Огромное помещение, украшенное множеством причудливых статуэток, на полу горами лежали золото и мора, сколько юный Сайно ещё никогда в своей жизни не видел. А по центру на троне величественно восседала фигура человекоподобного существа, у которого вместо привычной головы был лик какого-то зверя: то ли короткошёрстного волка, то ли длинномордого сфинкса. И самое необычное в этой каменной статуе — глаза её были чёрными и пустыми, прекрасно описывающие весь её холод. Сайно подошёл ближе, внимательно осмотрел огромную статую, которая была раза в три больше мальчишки, и он наконец понял, что приторный запах исходил из этого помещения, однако ни каких-либо оазисов, ни цветов здесь не оказалось, словно он уже в предсмертном бреду стал искать выход, ухватившись за непонятное благовоние. Мальчишка прекрасно понимал, что уже никогда не выберется отсюда живым, а значит он просидит здесь ещё недолго, мучительно умирая от жажды, голода, полученных травм и полного истощения. Он с трудом залез на возведённый трон и уселся на коленях каменной статуи, замарав ту своей багровой кровью — всё равно здесь его никто не найдёт и не накажет за порчу таких великих сооружений. Сайно тяжело выдохнул, прокашлявшись кровавой жидкостью, и непринуждённо закрыл глаза, пытаясь наконец-то очутиться в вечном сне, где его больше не будут окружать ни озлобленные дети приюта, ни такие же взрослые, где он встретит ту зеленоглазую девушку, которая пожалеет бедного ребёнка, угостив сладким фруктом, погладит по его запачканным волосам и успокоит его, изнемогающего от несправедливости этого гниющего мира…

***

— Сайно? — мальчишка обернулся, увидев перед собой грозный силуэт, искрившийся в стихийном элементе Электро. Под ногами беловласого была охлаждающая кожу жидкость — чистая и прозрачная, однако когда тот попытался взять в руки воды, чтобы избавиться от мучащей его жажды, она окрасилась в алый цвет, напоминающий кровь. А когда мальчик резко выпустил её из ладоней, она снова приняла прежний вид, ничуть не изменив воду под ногами. — К-кто Вы? — ребёнок испуганно оглядывал пришедшее к нему существо, пытаясь не отводить взгляд. — Я… умер? — Твоё тело истощенно, и уже через сутки ты точно не сможешь увидеть свет солнца, — дух, с каждым шагом приближающийся к мальцу, всё сильнее становился отчётливей. Вода под его ногами, а если быть точнее, то под звериными лапами так же окрашивалась в багровый цвет, заставляя Сайно на каком-то подсознательном состоянии бояться этого неизвестного. Высокое существо остановилось перед крошечным на его фоне мальчишкой, его длинные белые одеяния развивались на непонятно откуда взявшемся ветре. — У меня нет имени, но мой прошлый хозяин звал меня Германубисом. — Хозяин?.. — проронил Сайно, сжимая свои кулачки. — Да. Я последний из оставшихся духов Священного зверя, ранее служивших царю Дешрету, — низким голосом говорило существо, смотря своими страшными золотыми глазами на перепуганного мальчишку. — Однако уже более тысячи лет я был в глубоком сне, а после смерти моего господина и вовсе потерял связь с реальностью, — дух протянул свою руку к лицу мальчика, но тот отпрянул назад, чуть оскалив зубы. — А ты пробудил меня, Сайно. — Откуда ты знаешь моё имя? — беловолосый сделал ещё один шаг назад, чтобы не находиться так близко к этому непонятному духу. — Мне подвластно гораздо больше вещей, чем ты можешь себе представить, — рука с длинными пальцами уже оказалась перед усмехающейся мордой существа, который никак не стал отвечать на явное неуважение к нему со стороны этого умирающего ребёнка. Он увидел в его перепуганных глазах настоящую жажду к жизни, хотя совсем недавно он был готов помереть в подземном храме, оставив даже идею о том, чтобы выбраться, найдя спасение. — Я могу помочь тебе, со мной ты станешь сильнее. — Мне не нужна твоя помощь! — крикнул мальчишка, сжав свои губы и нахмурив белые брови. — Сайно… мой милый Сайно, — Священный дух быстро и легко прошёлся вокруг ребёнка, как бы очертив того красной полосой, а потом остановился у него за спиной, закрывая своими широкими, когтистыми подобиями рук глаза мальчика. Однако перед ним не оказалась непросветная темнота: он видел родные до тошноты пески, приют, в котором всё было как обычно, дети весело бегали, воспитатели так же радостно улыбались, а среди них… была и она. — Тебе же хочется снова увидеться с ними, не так ли? Вернуться к жизни, которую так ненавидел…       Сайно молчал, охваченный ложными видениями, в которых всё было так хорошо, что сейчас все его мысли были заняты только желанием выжить. Это и было то, чего сейчас пытался достичь дух. — Что… что мне нужно сделать? — Просто закрой глазки, и я сделаю всё за тебя, — ехидная морда жадно облизнулась, отпуская Сайно, а потом раскрыла свою огромную пасть перед ним, — но сначала мне нужно немного твоей крови.       Беловолосый мальчик смотрел в глубокую глотку духа, непроглядно уходящую куда-то вдаль; острые золотистые клыки блестели, как бы намекая на то, чтобы Сайно наконец-то прикоснулся к ним. И мальчик так и сделал — уколол свой указательный палец о зуб, который слишком реально заставил ребёнка испытать неприятную боль. А кровь, как казалось из маленькой раны, хлынула огромным водопадом, позволяя Священному духу жадно упиваться сладкой алой жидкостью, пачкая не только свою звериную морду, но и белоснежную ткань, руки и открытую грудь.       Сайно с безумием в глазах очнулся на том месте, где он совсем недавно пытался принять собственную смерть. Он свалился с колен статуи, ударившись о песчаный камень, всё его тело заныло от боли, оставив несчастного ребёнка в мучениях.       «Осторожнее», — сказал уже известный ему низкий голос в голове, который показался мальчику далёким голосом из сна.       «Забудь о тревогах… и позволь мне помочь».

***

      Тёплый песок окутывал ноги мальчишки, нежный ветерок прикасался к светлым волосам. Всю боль как рукой сняло, а раны затянулись, не оставив после себя и малейших следов. Сайно вдыхал пустынный воздух, ощущая в нём странный запах какого-то железа и неприятной тошнотворной вязи. Однако он был счастлив, что наконец выбрался из глубоких подземных лабиринтов, хотя этот момент плохо вспоминался, словно окутанный непонятной дымкой, но это было уже не так важно. Перед ним простиралась родная деревня, спящая под голубым месяцем и причудливыми скоплениями звёзд. Пальцы рук прилипали друг к другу, потом так же противно отцеплялись — просто волнение, думалось Сайно, пока он приближался к первому домику. Небольшая песчаная буря окружила всю деревушку, понижая видимость мальчишка до минимума, хотя если бы её и не было, юнец бы всё равно мало что разглядел под покровом ночи. Позже он стал ощущать какую-то субстанцию на теле, которая успела засохнуть и начать отшелушиваться, словно мальчик стал ящеркой и сбросил старую чешую. Он зачёсывал до покраснения те места, где «кожа» старательно покидала своё положение. На лице тоже чувствовалась это шелушение, когда он хотя бы немного приподнимал уголки губ в лёгкой улыбке. Хотелось отмыться от всей грязи, которая уже заставляла ребёнка сходить с ума в безостановочной чесотке.       В темноте нарисовались странные оттенки песка, совсем не привлекающие внимание Сайно тогда. Необычайная тишина в деревне, не такая, какой она бывала раньше, поглощала каждый домик, ни в одном из которых уже не горел свет. Это было совсем ожидаемо — в деревушке было мало источников искусственного света, какие были в более крупных городках пустыни или в тропической части Сумеру, которую мальчик никогда в глаза и не видел: он мог только представлять её вид по рассказам старших. Песок тоже начал с каждым шагом прилипать к ступням, оставаясь небольшими комочками на пальцах, как будто кто-то полил здесь всё водой, чтобы удобрить здешнюю землю для посевов и рассадки. Сайно представлял, как на этом пустом месте взрастут красивые розы, которые будут благоухать на всю деревню, что это место станет небольшим зелёным уголком. И в самом деле — мальчик присел и прикоснулся к тёплому песку. Он был влажным и прилипучим, таким, как себе напридумывал ребёнок. Он заглянул в окошко одного из пустующих зданий, чтобы провести там ночь, не прерывая сон других в деревне, однако мальчишка услышал шорох откуда-то из угла. — Монстр! — в лоб мальчишки прилетел камень, звонко ударив того по черепной коробке. Он почувствовал горячую жидкость, стекавшую сначала по щеке, а позже и по шее. — Ты чудовище!       Испуганный мальчуган лет двенадцати, на лице которого читался истинный страх, смотрел на пришедшего — Сайно был весь в багровой крови с ног до головы, зрачки по-звериному сузились в тонкую полосочку, как у дикой кошки, а алые глаза не моргали, пугая ещё больше. Беловолосый стёр тёплую жидкость с лица, совершенно не понимая, что происходит, и решился подойти к этому ребёнку. — НЕ ПРИБЛИЖАЙСЯ КО МНЕ! — очередной крик и летевший в его сторону камень нанесли свой удар по ушам и телу одновременно.       Сердце участило своё биение, заставляя кровь приливать к голове и болеть её от неё же. Сайно почувствовал, как по каждой клеточке его тела начала растекаться непонятная сила, такая горячая и будоражащая, словно сейчас его окутывала злость и безумие. В красных глазах сверкнула маленькая молния, знаменующая пик его могущества сейчас. Он узнал в нём того мерзавца, который причинил боль ей.       «Почти пропустил тебя».       Бешеный Сайно накинулся на бедного мальчишку, который сопротивлялся до последнего. Он жадно впивался зубами в шею в поисках сонной артерии, как самый голодный волчара, хватался сильными руками за свою жертву, оставлял раны от когтей на коже, не позволяя тому мешать ему наслаждаться. Убийца внутри него сдавливал горло, окончательно обрубая связь с жизнью, когда ребёнок перестал шевелиться. Затем беловолосый отпустил тело — он убил его. Однако этого было мало. Сайно сорвал грязную рубашку и провёл острыми ногтями по груди, попытавшись разорвать упругую кожу, однако это было не особенно эффективно, потому он осмотрелся по округе в поисках чего-нибудь острого. Мальчишка нашёл небольшой кухонный ножик, измазанный в какой-то еде, и приступил к своим желанным планам. Он с силой вонзил тупое лезвие в тело, старательно рассекая кожу по слоям; кровь медленно вытекала из ранения, побуждая его продолжать. Сайно хотел добраться до сердца, чтобы с удовольствием выдрать то из грудной клетки, знаменуя свою победу над жалким противником. Лезвия ножа некрасиво изогнулось от очередных попыток вскрытия, затупившись о кости, потому он бросил его далеко в сторону и принялся доскрёбываться к желанному органу руками.       «Нашёл».       Сайно схватился за уже давно не бьющееся, но ещё такое тёплое сердце, сжал его покрепче, выталкивая последнюю кровь из лопнувших сосудов. Его алые глазюки напитались этим зрелищем, приближая изуродованный орган к лицу, он жадно укусил сердце, оторвав большой кусок от него. Тяжело пережёвывал тугую пищу в зубах, каждой клеточкой тела ощущая ярко выраженный вкус крови и особенный хруст, не как у костей или кожи. Упругая, тёмная ткань мёртвого органа с трудом отдиралась зубами, оболочка в виде плотного перикарда еле-еле позволяла ему вкушать этот своеобразный десерт; ручьи крови собирались на подбородке крупными каплями, стекающими после на уже пропитавшийся этой жидкостью потвердевший песок. Всего его точно охватила жадность. Не прерываясь от процесса поедания чужой плоти, он беспощадно поглощал всё больше сырого мяса, чуть ли не давясь ею, упиваясь сравнительно небольшим объёмом крови, которым было наполнено недавно ещё живого сердце.       Досыта наевшись чужим сердцем, Сайно бросил обезображенную безжизненную тушку, различить отдельные части в которой уже невозможно, и покинул это сырое, отвратительно пахшее место. Деревня уже давно опустела: он убил всех, кто только попался его взору. Спустя сотни лет Священный дух внутри бедного ребёнка смог насытиться, успокоив свой звериный голод. Германубис отправил своё новое тело к ближайшему оазису, чтобы избавиться от засохшей крови и песка, прилипшего к коже его нового сосуда. Он плескался в воде, смывая багрянец с себя, словно освобождался от всего того, что случилось совсем недавно. А Сайно начал больно откашливаться, по пути выплёвывая остатки «пищи».       «Прости, я немного перестарался». — Что… произошло? — беловолосый рассредоточенным взглядом смотрел на своё отражение в воде, видя в нём перепуганного ребёнка.       «Ты не сможешь вернуться домой — они все навсегда ушли».

***

      Сайно часто вспоминал тот день, когда он заключил тот ненавистный контракт с духом, который до недавнего времени перестал дурманить мысли генерала, однако, видимо, начав голодать по человеческим душам, он стал с новой силой давить на матру, вынуждая того потерять контроль. Вспоминал, как после попал в какой-то караван торговцев, который забрал мальчишку с собой, и как уже потом повстречал знаменитых учёных из Академии, взявших мальчика под своё крыло. Так и оказался Сайно на пути становления махаматрой, пройдя через боль, кровь и убийства. Его мозг не хотел и не мог принять в памяти затаённые мысли о том мракобесии, через которое прошёл Сайно, поэтому постепенно вытеснил из кладези воспоминаний всё самое гадкое, больное и ударяющее по сердцу, оставив обрывки событий из детства. Ему не было ясно, из-за чего внутри него ютилось сильное чувство вины, однако же не пытался от него избавиться, принимая это как дополнительный груз, существующий как бы вдобавок к упорствующему над противодействием ему духом Священного зверя.       Зато сейчас Сайно хотелось забыть о вине. Он как обычно наблюдал за Нари, чтобы не допустить плохого обращения к нему со стороны чужаков, стоял, приложив спину к широкому влажному стволу, ожидая лишь повода, чтобы показаться. Фенек, судя по всему, пребывает в спокойствии, и никаких раздражителей рядом пока нет. Но это пока, поэтому матра стоял, глядя исподлобья на то, как Нари работает, легко улыбался, сдерживаясь, чтобы не выдать себя раньше необходимого. Тень отлично прятала его целиком, не раскрывая его. На его глазах Тигнари переговаривается с Оаном, затем что-то говорит Коллеи, хмуря брови, а после к нему подходит на всех радостях жизни какой-то высокий паренёк… Прислушавшись, Сайно сумел уловить некоторые фразы. — Тигнари, слышал, за тобой кто-то хочет приударить, — ухмыляясь, пролепетал дотошный юноша, сильно склонившись к поднявшимся от внезапно появившегося раздражителя ушам. Навострил уши и генерал махаматра, ухватившись лучше за рукоять копья. — Ты-то сам как? Не хочешь ответить взаимностью? — Не знаю, что ты пытаешься мне сказать, — почти прошипел фенек. Его серьёзно взбесили эти слова, хотя нет, скорее та интонация, с которой этот шебутной человек произнёс их, породила в обычно не столь вспыльчивом Тигнари начало гнева. — Но ты уже здоров. Можешь возвращаться домой, — чётко проговорил валука шуна, взглянув снизу угрюмыми, сжавшимися необычно в узкие щели глазами, предупреждающе задержав на чужих радужках сердитый взор. В лоб послал его топать домой. «Весьма в его духе», — подумал Сайно. — Да, но, слушай… Ты ведь весь такой замечательный! Почему бы тебе не… — Почему бы тебе не лезть в чужую жизнь? — не выдержал Тигнари. Сайно сжал челюсти, заскрипев зубами — это был спусковой крючок, и если этот мерзавец сделает ещё хоть выпад, он не постесняется прижать его ногами к жёсткой земле, не побоится уколоть того остриём Посоха Алых песков и не посрамится пролитой крови. — Пожалуйста, — добавил он настойчиво. Вежливость сейчас явно не то, что он хотел бы проявить, но предпочёл всё же её выказать. — Хорошо-хорошо, — вздохнул он. — Спасибо, что выручил. И всё же подумай, — подмигнул тот ему, получив в ответ полный скептицизма и злости взгляд. — Всегда было интересно… как валука шуна справляются с возбуждением, — бубнил он уже себе под нос. К его несчастью, слух у махаматры достаточно хорош, чтобы не пропустить эту фразу.       Странная, кривая ухмылка так и осталась у него на лице, а Сайно это уж точно не может проигнорировать. Наплевав на дела, он устремился по следам этого омерзительного человека, о котором ему было известно достаточно, чтобы не сомневаться в том, что то, что он только что выдал Тигнари, правда принадлежит ему. Махаматра знает и имя его, и краткое досье, некоторые подробности из его личной жизни, пристрастия и совершённые грехи. Имя, данное ему заботливой матерью, мечтавшей воспитать из него достойного человека, — Керуш, что значит «подобный солнцу», не подходит ему — похотливому дьяволу, спокойно идущему домой после того, как оказался вновь на ногах. Хотя только он и был повинен в том, в какую щекотливую ситуацию попал. Сама греховность ступала по рыхлой земле, переходящей в песок, а генерал махаматра тайно шагал вслед за ним, намереваясь донести тому один простой урок.       Может, это заставит того догадаться, как стоит вести себя?