А ты сильно изменился...

      Тигнари грузно вздыхал, пока шёл до своего домика в полной темноте — фонари зажечь сейчас было бы глупым решением, поэтому фенеку пришлось идти, опираясь лишь на своё не совсем человеческое зрение, молясь Дендро Архонту, чтобы его память не подвела и он не свалился бы с такой высоты, по-дурацки убившись. Прислушиваясь к звукам, заглушаемым ливнем, Нари шевелил ушами, продолжая укрываться ими от влаги, морщился, когда некоторые капли умудрялись падать на нос. Дождь всё не прекращался, продолжая превращать Сумеру в огромную лужу и мочить несчастные ушки и хвост фенека, до ужаса ненавидящего излишнюю влагу на шерсти. Раздражённо фыркая, он торопился домой, избегая всеми силами пространств, где нельзя спрятаться от поливающего неба, быстрыми перебежками огибая особенно сырые места, мечтая поскорее смазать нечеловеческие черты эфирными маслами. Несмотря на хмурый вид он всё же легко улыбался, зная, в каком спокойствии спят сейчас все те, что остались на ночь у лесного дозора, и радуясь, что сделал хоть чей-то день чуть лучше. Забота о других и о лесе делает его счастливым, и все трудности такой работы просто перестают быть значимыми, чтобы сильно обращать на них внимание. Наконец достигнув места назначения, фенек хотел уже буквально залететь в хижину, но, к своему удивлению, заметил знакомого матру, дремавшего сидя, откинув голову назад. Лицо его было спокойным, грудь размеренно вздымалась и опускалась при тихом дыхании, смуглая кожа блестела, став до интересного глянцевой и… Резко мотнув головой, Нари отмахнул странные мысли, сосредоточившись на реальности. Ужаснувшись тому, что Сайно всё это время спал на улице, Тигнари поспешил его разбудить. — Сайно, ты заболеть хочешь? — почему-то шёпотом ругался фенек, касаясь влажной кожи махаматры и чуть потряхивая того за твёрдые плечи, пытаясь разбудить. Сон у друга не всегда был крепким, он был бдителен даже когда тот, как может показаться, просто дремлет, находясь в полубессознательном состоянии. Странно, что сейчас он спит, как младенец, почти не реагируя на попытки фенека прервать его сон. — Пойдём внутрь!       Недовольно помычав, Сайно всё же удосужился проснуться и, увидев Тигнари, послушно поднялся с деревянной поверхности и зашёл в домик, держась с фенеком за тёплую, мягкую руку. Невольно улыбаясь, матра не мог не наслаждаться такой близостью, тайно радуясь, подобно ребёнку. — Сколько раз я говорил тебе, чтобы если что ждал меня внутри? — не прекращал возмущения фенек. — Вот, — он протянул полотенце, которое сразу забрал Сайно, — ты весь намок… — Всё хорошо, Нари, — аккуратно проговорил матра, тут же виновато добавив: — Прости… ты хотел отдохнуть. — Нет, мне ещё нужно сделать кое-какие дела, — пробормотал лесной дозорный, не желая, чтобы друг выходил в такой дождь на улицу. Фенек стал протирать влажные уши, после перейдя на хвост, с обеспокоенным выражением лица став смазывать эфирными маслами шёрстку.       Матра устало улыбнулся, всё не отводя взгляд, полный не совсем дружеского внимания. Сайно боялся признать, но… чувствовал что-то особенное, когда просто был рядом с Нари. Они знакомы уже очень долго, и дружба их всё крепла, становясь с каждой встречей лишь сильнее, и они оба не могли не ценить совместно проведённое время. Оба, будучи весьма занятыми людьми, не могли упустить возможность, чтобы встретиться и поговорить не только о делах насущных, но и об их личных, интимных вещах, которые обсудить с кем-то кроме как друг с другом нельзя. Эти разговоры по душам вызывали у махаматры необычный трепет в душе, может, даже похожий на тех самых «бабочек в животе», описываемых в лёгких романах. Расслабленно улыбаясь, матра осторожно задавал ненавязчивые вопросы, чтобы помочь Нари отдохнуть и отвлечься от проблем работы, стараясь не утомлять того серьёзными вещами и даже не рассказывая своих любимых и крайне остроумных шуток. И так каждый раз, когда махаматра заходит к дорогому другу. — Останешься в дозоре на ночь? — отложив скляночки с золотистой жидкостью, спросил Тигнари, всей душой надеясь на согласие. — Если ты не против, — кивнул матра, снова надевая шлем. — Нет, последний свободный домик занял Кавех, — вспомнил Нари, остановив попытку Сайно выйти. Матра закатил глаза, тихо вздохнув. — Переночуй тут, — спокойно проговорил он, принявшись расстилать постель. — У тебя есть запасной матрас? — всё-таки убрав шлем, поинтересовался он, протирая босые ноги от грязи и пыли, приготовившись расстелить постель для себя, но получил, на удивление, отрицательный ответ. — Нет, поэтому ложись на кровать тоже, — без толики тайных намерений Нари указал на широкую кровать. Он произнёс это с таким железным спокойствием, что матра позавидовал. Настроение Сайно резким движением превратилось в обеспокоенное, сердце странно ускорило темп, а дыхание на мгновение задержалось, сбившись. Осознание ударило его по голове, заставив поверить в то, что сейчас уловили его уши. Тигнари, что, сказал это на полном серьёзе? — Что не так? — Всё так, — выдавил со всеми последними силами выдержки Сайно. Если хоть немного покраснеет, выдаст свои чувства, дьявол подери. — Не тесно будет? — Нет, в крайнем случае свернусь калачиком, — улыбнулся Нари. — И, кстати…       Тигнари до этого не замечал, как стушевался Сайно, но сейчас, обратив внимание на смуглое лицо, в глаза кинулись его эмоции. Всё существо фенека замерло, а осознание короткими шажками почти достигло его разума. Сайно… смутился? Нет, конечно, для него, может быть, странно спать с кем-то на одной кровати, он всегда ценил своё и чужое личное пространство в равной мере. Смущение тоже вполне можно оправдать: наверняка тот чувствовал, что такая ситуация звучит некомфортно для них обоих, ведь они друзья. Раскидываясь сумбурными оправданиями для матры, Тигнари не заметил, как Сайно стал смотреть ему в глаза в ответ, и как он сам долго, внимательно пялился на него, не говоря ни слова. Приоткрытый рот, расширенные зрачки, поднятые до упора брови, активно качающийся из стороны в сторону пушистый, но уже сильно растрепавшийся хвост — вот, что видел махаматра, и его это смущало ещё сильнее. Глаза непроизвольно остановились на светлом лице, а рот почти раскрылся в немом вопросе. Горло сдавило от странных ощущений, кожа покрылась мурашками, выдав переживания. Было бы прекрасно, если кто-нибудь сейчас окатил бы его ледяной водой, заставив отрезвить затуманенный разум, но это было глупым желанием, которому не суждено сбыться. Он должен сам избавиться от дурманящих чувств и вернуться в реальность. — Кстати? — нахмурившись и, видимо, отойдя всё-таки от смущения, спросил матра, искренне надеясь, что стоящий напротив Тигнари договорит, иначе эта странная атмосфера испортит их и его, в особенности, сон. — Ничего, — ну надо же, всё же не договорил. Отлично! Сайно теперь не сомкнёт глаз до утра. Шок на лице Тигнари плавно сменился улыбкой, а после резко стал строгой невозмутимостью. — Давай спать. — Делать нечего. Придётся сделать вид, что с ним всё в порядке, и улечься рядом, закрыв с силой глаза. Но зрелище, которое сейчас ему откроется, заставит сердце ускорить свой и без того ненормальный ритм втрое, грозясь так вырваться из горячей груди.       Нари с потрясающим смирением стал раздеваться, стягивать элементы одежды один за другим. Сайно оставалось усиленно отводить взгляд и делать вид, что он тоже чем-то занят, чтобы украдкой наблюдать, как красивая, персиковая кожа Нари оголяется всё больше. Худое, аккуратное тело валука шуна показалось матре таким… изящным, а кожа — мягкой, ухоженной и матовой, что захотелось потрогать, чтобы узнать, насколько она приятна на ощупь, хотелось хотя бы на мгновение ощутить под шершавыми подушечками его пальцев тёплую кожу, усыпанную редкими родинками. Голодный взгляд было тяжело скрыть, но матра всё делал усердные попытки, чтобы не стать в глазах друга грязным и отвратительным. Тяжело сглатывая вязкую слюну, матра сам принялся избавляться от золотых украшений и, перекладывая их на столик, чувствовал жар в себе ещё больше, уже как бы поддавшись истерике. Тяжёлое дыхание, дрожание в конечностях, бегающие глаза, в общем, весь арсенал смущения не оставил его, прилипнув ещё крепче. Сложно было поднять голову, не зная, что может увидеть Тигнари, а увидеть тот смог много чего, что матра жаждал бы скрыть, потому что выражение лица фенека уже сменилось на волнение. — Сайно, у тебя жар? — Фенек заметил румянец, и уже стал подозревать, что тот чувствует себя не лучшим образом. Тем временем матра уже еле сдерживал полыхавшие в нём эмоции. Чёрт. Чёрт! Архонты, Тигнари, всё ещё будучи наполовину обнажённым, уже делал приближающие шаги, бессовестно наступая на обезоруженного махаматру, а тот не знал, как исчезнуть или хотя бы спрятаться от тянущихся к его лбу рук. Нари встал коленом на постель, наклонившись ко внутренне паникующему Сайно, и коснулся тыльной стороной руки к горячей коже. — Ты горишь весь… — Всё хорошо, — пробормотал Сайно, боясь, что Нари сейчас уйдёт, чтобы «позволить больному отдохнуть как следует». — Правда, я в порядке. — Мне следует тебе верить? — взволнованный, но всё такой же сдержанный, что и обычно, взгляд был направлен глубоко ему в душу, сканировающе оглядывал нутро и выискивал признаки наступающей «болезни». — Или ты врёшь, чтобы не… — Не лгу.       Сайно испытывал гнев по той причине, что Тигнари, будучи до невероятного умным и обычно очень догадливым, мастерски делал такой вид, словно он или игнорировал выдающее матру поведение, или старался помочь избежать неловкого разговора. Махаматра злился, не зная, о чём тот думает, ненавидя тот факт, что не умеет читать мысли. Ведь всякий раз, как Сайно с такой любовью смотрел в глаза Нари, не находил в них и капли понимания. Ту стену, которая будто сама собой выстроилась между ними, как сам Сайно думал, из-за общественных предрассудков, которые впитал Тигнари, не позволяла ему приближаться к Нари ближе, чем к черте, делающей их двоих близкими друзьями. Матра даже не допускал возможности, что фенек тоже чувствует какие-то необъяснимые чувства по отношению к нему, твёрдо уверенный в том, что только он всеми силами пытается довести до ума друга свою особенную любовь. — Я думал, что заслужил твоё доверие, — самым убедительным образом усмехнулся матра, скрестив руки на груди, тем самым отгородив себя от близкого контакта. Нари это глубоко внутри расстроило, но внешне это никак не отразилось. Никаких эмоций. Никакой реакции. Ничего. — Хорошо, я верю тебе — снисхождённо ответил Нари. — А теперь, давай спать, — протянул, зевая, фенек.       Сайно молча подвинулся ближе к стене и лёг, прижав поражённые тремором руки к груди, став ожидать, когда рядом уляжется Нари. Тот уже надел какую-то свободную пижаму и потушил свечу, побудив этот едва уловимый запах потухшего огонька достигнуть носа матры, и наконец лёг в кровать спиной к Сайно, расслабив переутомлённые плечи. Мысленно поблагодарив всех Архонтов, Фортуну и Судьбу, махаматра закрыл глаза, не теряя надежды уснуть. — Доброй ночи, — прошептал фенек, и замолчал, став пытаться уснуть. — Доброй, Нари.       Мыслей у Сайно не было, и всё равно попытки сомкнуть веки и провалиться в сон оказывались бесполезными. Тишина свистела в ушах, отдаваясь пульсацией в голове, а стремление убедительно играть спящего нарушило рефлекторный процесс дыхания, из-за чего матра контролировал его ещё долго, пытаясь забыть, что он на такое способен. За окном шумел дождь, вопил ветер, создавая привычную каждому сумерцу атмосферу. А махаматра, сверля взглядом спину Нари, всё мечтал, что мозг, упёрто противящийся попыткам Сайно уснуть, перестанет над ним издеваться и позволит поспать. Но, спасибо Нари, эти мучения сейчас кончатся. — Сайно, — позвал шёпотом Тигнари, поведя ушком. — М? — тихо раздалось сзади. Сайно уже почти не сдерживал улыбки, предполагая, что тот сейчас предложит ему. — Слушай… Не хочешь прогуляться?

***

      Раньше, когда те ещё учились в стенах Академии, Сайно поступал не сильно иначе, прекрасно зная, каким занятым был его друг, хотя и он сам был вечно погружён в учёбу и работу. Ненавязчивая опека над младшим у Сайно проявлялась в «анонимной» доставке перекусов, помощи с ноской стопок книг, разговоров, чтобы отвлечь от учёбы, и простых, но таких умиротворяющих посиделок в тишине. Говорят, тот человек, с которым тебе комфортно молчать, твой человек. Твоя близкая, родственная душа, нашедшая в компании с тобой настоящее спокойствие и такой уровень доверия, чтобы передавать тебе контроль над ситуацией. Сайно и Тигнари оба верили в это, а потому надеялись, что их дружба не прекратится ни при каких обстоятельствах.       Дальше прибегая к помощи памяти, Сайно вспоминал, что Тигнари поначалу не был интересен другим студентам Великой Академии — центра знаний, науки и открытий, полного историй, высокой культуры и элитной атмосферы всезнания и всепросвещённости. Всё окружение Нари старалось не пересекаться с ним, пытаясь понять и принять его происхождение, зато Сайно не видел в его не совсем человеческом существе ничего странного и вызывающего вопросы. Он ещё тогда, когда впервые заметил фенека среди поступивших на первый курс студентов, хотел подойти и поговорить, но боялся, что его своеобразный юмор отпугнёт его. Тогда он казался Сайно осторожным, не терпящим сильных потрясений юношей, к которому и подходить надо с аккуратностью и заранее подготовленным планом ведения диалога. Впрочем, он не был далёк от правды.       Что ж, выбор даршана был очевиден для того, кто увлекался ботаникой с детства. Даршан Амурта был предназначен для любознательного Нари, что часто застывал в восхищении перед новыми растениями в оранжерее Академии, пребывая там дольше прочих, стоя с записной книжкой и ручкой. И проходящий мимо старшекурсник Сайно, воспитанник даршана Спантамад, серьёзный юноша, являющийся тем не менее одним из тех самых заядлых шутников, с которыми необходимо натужно смеяться в качестве оценки таких… своеобразных шуток, иногда замечал этого сосредоточенного валук шуна, всё порываясь подойти к нему, чтобы пропустить один из его легендарных анекдотов. Каждый раз он выбирал пойти себе дальше, за чем шёл, не решаясь даже окликнуть такого, всё же ставшего вскоре довольно популярным среди воспитанников Академии студента.       Хмурясь тому, что он, почти ставший матрой юноша, не способен просто подойти к интересному на вид и слухи пареньку и свести-таки знакомство, Сайно в один день смог пересилить себя и какую-то непонятную, несвойственную ему трусливость. Эта встреча произошла в небезызвестной оранжерее, где так пахло пряным, где-то чуть горьковатым, а кое-где и сладким ароматом цветов и плодов растений, украсивших не только это место, но и всю территорию Академии и за её пределами. Атмосфера была замечательной, даже природа точно благословила Сайно на успешное знакомство, при котором он окажет самое лучшее впечатление. Пара узорчатых облаков украшали голубое полотно неба, делая воздух чуть прохладнее, но благодаря этому было комфортнее всего. Выдохнув, Сайно зашагал к валука шуну под радостные вскрики друзей, подбадривающе хлопавших по его напрягшейся спине. — Здравствуй, — не так уж и громко, но достаточно уверенно проговорил Сайно, встав рядом с сосредоточенным на наблюдении фенеком. Взгляд непроизвольно скосился на блестящий хвост, а затем аккуратно поднялся и на уши, на которые наконец удалось посмотреть вблизи. — Значит, ты Тигнари, да? — Добрый… день? — как будто спросив, ответил фенек, отвлёкшись от созерцания распустившейся сумерской розы, переведя внимание на подошедшего к нему студента. Смуглый, чуть выше него, если не считать уши, худой, но в плечах, видно, крепкий, серьёзный на вид и явно делающий попытки показаться более дружелюбным, чем он выглядит на самом деле, он заинтересовал Тигнари, который всё же оставался внимательным. — Да, это я. — Нескрываемое замешательство отразилось на его лице, что заставило Сайно смутиться. Большие, спокойные глаза взглянули на него, и тот на секунду как бы потерял дар речи. — Вы что-то хотели? — Да, всё хотел спросить… Все валука шуны… любят розы?       Вспоминая тот, самый неловкий за время их дружбы момент, произошедший во время их первого разговора, Сайно прятал лицо, а Тигнари улыбчиво хлопал друга по напрягшемуся плечу, успокаивая. — Ты тогда очень смутил меня, — смеялся Нари, — так усердно придумывал шутку, чтобы в итоге произнести это, — улыбнулся фенек. — Так похоже на тебя, Сайно.       Именно после их первого разговора, когда Сайно, сначала очень отважный и заинтересованный, а затем смущённый и заметно сконфуженный, первым завёл диалог, Тигнари стал замечать, как этот на самом деле очень неловкий человек издалека наблюдал на всеми и особенно за ним. Это нельзя было ни в коем случае назвать сталкерством, Архонт убереги, скорее заботливой чертой угрюмого на первый взгляд Сайно, привычкой, с помощью которой тот пытался ненавязчиво помочь в случае чего. Любой другой испугался бы такого странного проявления заботы, но не эмпатичный Тигнари, чувствовавший искренность и чистоту в намерениях старшего. Эта ненавязчивая, но наполненная заботой дружба заставила фенека начать раскрывать себя, но поначалу неторопливо. Доверие для него было чем-то святым, и все те немногие, сумевшие заслужить его у Нари, знали это. Осталось узнать, сможет ли это сделать Сайно. — Давай встретимся после занятий? — улыбаясь, предложил фенек. — Угощу тебя, вечно голодного матру. — Кажется, это я должен угостить тебя, — заметил Сайно, удерживая в руках небольшую стопку книг. — В этот раз позволь мне, — попросил Нари, когда подошли к аудитории, в которую должен сейчас зайти фенек.       Передавая учебники и книги, Сайно ощутил на мгновение соприкосновение с мягкой кожей Нари. Она показалась ему такой нежной, словно младший только и делал, что ухаживал за ней, а не листал литературу и копался в земле, когда помогал в той самой оранжерее с пересадкой растений вместе с другими студентами его даршана. Непонятное ощущение ещё долго преследовало его, не желая оставлять. Нехотя попрощавшись, он поспешил уйти на собственные занятия, став ожидать новой встречи с недавно обретённым приятелем.       Сидя в очередной раз вместе с Тигнари в какой-нибудь малоизвестной и тихой таверне, где людей всегда было так мало, чтобы без усилий слышать голос собеседника, Сайно наслаждался его компанией, поедая ароматный тахчин. Пытаясь рассказать ещё одну шутку, он надеялся получить одобрение Тигнари, но слышал только недовольные и бубнящие звуки. Тем не менее это тоже было для него приемлемой реакцией, ведь он знал, что друг, хотя и не понимал его анекдотов, всё ещё ценил его и уважал настолько, чтобы не перебивать. Прогуливаясь по ночному Сумеру, Тигнари не грузил того рассказами об учёбе, а говорил больше о тех трепетных вещах, которые были ему очень близки и трогали сердце. Они любили говорить о еде, о скорой игре в Священный призыв семерых, о влиянии алкоголя, обожали обсуждать будущие встречи, где те смогли бы отдохнуть в компании друг друга. Только будучи рядом с Сайно Тигнари мог позволить себе расслабиться, умерить внимательность по отношению к другим, малознакомым людям, а Сайно, в свою очередь, только вместе с Тигнари был собой, лишь ему ведал ему о том, что затрагивало бы того самого ребёнка, погибшего в нём, когда он ещё был пленником пустыни…       Другие воспитанники Спантамада его курса да и многие другие студенты с прочих даршанов наблюдали за изменениями в этих амбициозных и принципиальных юношах, подмечая, как сильно те сдружились. Тем не менее их дружба иногда вызывала вопросы, поскольку большую часть времени можно было слышать лишь то, как те двое обсуждали либо ботанику, экологию и даже некоторые вопросы медицины, либо то, как они вели дискуссии касательно справедливости, морального выбора и других аспектов работы матр. Их дружба казалась всем… исключительно деловой, но все они заблуждались, пускай и не совсем. Просто личные беседы те вели только наедине, а встреч было в принципе не так много ввиду их занятости. Можно сказать, что в период Академии росток их дружбы только зарождался.       Тигнари удивлялся настоящей личности нового друга, который оказался в действительности забавным, неловким и… заботливым… Логично, не правда ли, получать поддержку от старшего? Тем не менее фенек не спешил доверяться Сайно, предпочитая держаться на хоть какой-то дистанции, а объяснял всё это… предостережением. Глупое оправдание, но «для самого себя вполне неплохо», как он думал. Их дружба была тёплой и искренней, но один из них, не переставая, отходил назад, а второй — упёрто настигал первого, пытаясь преодолеть то расстояние, что выстраивал валука шуна, осторожно заметавший следы хвостом, надеясь, что друг не заметит, как Тигнари старался держать себя немного отстранённым. Сайно не показывал недоумение, не оставляя попыток сблизиться, и не видел поначалу ничего плохого в своих действиях, словах и мыслях, не думал, что фенек не до конца доверял ему, и что это на самом деле держало их дружбу в постоянном напряжении. Будучи самым преданным человеком, каким только может быть будущий матра, может, даже по-глупому слепым, ещё студент Сайно никогда не мог подумать, что их дружеские отношения когда-нибудь попадут под угрозу исчезновения. — Тот студент со Спантамада, — говорил тише обычного его знакомый, — Сайно… Слышал, он очень силён и до странности угрюм. Не боишься общаться с ним? — Не понимаю, чего я должен опасаться, — возмутился Нари. Хотя какая-то часть его побаивалась таинственного Сайно, непонятно зачем решившего стать другом фенека. — Да всё ты понял, — посмеялся парень, — не дай ему, Великая Руккхадевата Кусанали, воспользоваться тобой, Нари.       Не зная, как подступиться страхом, боязливый фенек прекрасно помнил аккуратные предостережения матери.       «Никогда не забывай, что такое доверие, Нари», — шептала мама, мягкой рукой поглаживая ещё маленькие уши валука шуна. «Это не только потому, что ты не совсем человек, — продолжала она, — люди тоже ценят доверие. А ты должен ценить во сто крат сильнее».       Проблемы с доверием… Да, вероятно, именно мать воспитала в нём этот страх. Если бы не её постоянные напоминания о том, как опасно доверять кому бы то ни было, уже взрослеющий Нари не потерял бы в себе ту наивность и детскую жажду к общению. Поэтому и тех, кому бы юный валука шуна мог бы доверить свои переживания, кого бы сумел без проблем пустить в свой внутренний мир, было настолько мало.

***

      Погода чуть подуспокоилась, а дождь стал куда тише, не прекратив, однако, поливать лес. Синхронно пели сверчки, но одновременно с этим хлюпала грязь, по которой шли двое, не сумевшие уснуть, терзаемые мыслями друг о друге. — Я планировал собрать кое-что, — идя по влажной земле, когда ноги часто проваливались в размытую почву, говорил Тигнари, даже не глядя вниз, — но ты посмотри, во что превратился лес, — с отвращением в голосе, возмущался Нари. — Все тропы размыло, целебные травы и грибы утонули в грязи… Что мне делать? — Раз сейчас нельзя ничего сделать, зачем лишний раз нервничаешь? — спокойно отозвался Сайно, следуя за своим другом в посвежевшем лесу. Посмотрев наверх, матра не увидел бы ничего кроме зелени, обернувшись, не разглядел бы что-то кроме неё же, и, осмотревшись, не нашёл бы другого оттенка, — всё слилось в один, насыщенный и ядрёный зелёный цвет. Тигнари шёл, погружённый только в свою угрюмую грусть из-за испортившихся условий для поиска нужных для лекарств растений и грибов, ягод и трав, туго перебирая ногами и бубня под нос возмущения. — Ингредиенты уже на исходе, — вздыхал он, точно проигнорировав чужие слова. Всё больше исторгая недовольство, он продолжал: — мне же нужно как-то готовить снадобья. — И поэтому только истерически вопишь? — усмехнулся матра, не заметив, как фенек внезапно остановился, буквально встряв на месте, и врезался оголённой грудью в сжатую, чуть сутулую спину Нари. Руки рефлекторно ухватились за ставшие тугими плечи, сжавшись на предплечьях. — Эй, что такое? — Думаешь, что мои переживания — пустая болтовня? — Нари, — почти испуганно проговорил матра, — что ты…       Атмосфера заметно сгустилась, в голове загудела тревога, а дыхание сбилось, как и ритм сердца, что… — Шучу, — Сайно ощутил мгновенное ослабление в чужих мышцах, но его наоборот напряглись, а пальцы сильнее вцепились в кожу валука шуна. — Что, злишься теперь? — Ты шутник получше меня, выходит? — громко рассмеялся махаматра, отпустив уже широко улыбающегося Тигнари. — Прости, не стоит мне так обесценивать твои переживания. Я помогу с ингредиентами, только скажи, что хочешь найти. — Ну вот, стоило тебе так ругать меня? — хмыкнул Нари, продолжив осторожно огибать стволы высоких деревьев, стараясь держать равновесие. — Но не нужно отвлекаться на это. Я знаю, у тебя и без меня много забот. — Ты одна из них, — улыбчиво отозвался матра, — только попроси и я… — Не говори чепуху, — нахмурился он, — лучше береги себя и будь осторожнее, соглашаясь на задания в пустыне. — Ты же будешь заботиться обо мне, даже если я снова вернусь весь в ранах? — спустя некоторую паузу, спросил матра, остановившись. Ему была приятна забота Нари, но каждый раз он чувствовал, что тот делает это только потому, что такова, даже если и отчасти, суть его рутинной работы. Чувство едкой обиды нахлынуло на него, когда он снова об этом задумался, ожидая ответа. — Иногда создаётся впечатление, будто ты испытываешь меня, — закатил глаза валука шуна, обернувшись. — Я забочусь о тебе не из чувства долга, ладно? И я прошу тебя быть осторожным не потому, что не хочу утруждать себя лишний раз, а потому, что сильно волнуюсь о тебе. Хватит думать о таких угнетающих идеях, и пойдём уже обратно, — бормотал Нари, затопав в сторону Сайно. Ухватившись за его руку, сжав аккуратно прохладные ладони, он повёл его к базе. — Спасибо, Нари.       Покой вновь нашёл душу матры, до этого столь опечаленного теми мыслями, заставлявшими каждый раз сердце сжиматься от боли. Нари… «Я забочусь о тебе не из чувства долга». «Я сильно волнуюсь о тебе». Эти фразы Сайно будет вспоминать с приятной теплотой на сердце, если вдруг задумается о скорой смерти, а такое часто приходится испытывать, если нерешительность в рискованные моменты овладевает им. Пустыня… не щадит слабых. Ни морально, ни физически неумелых путников, решивших испытать душу и тело в жарких песках владений павшего от гордыни и неправильного любопытства Алого Короля…

***

      Поспешив уйти к себе, Коллеи кротко улыбалась, вспоминая былые дни. Друзья её наставника, да и он сам, напомнили ей о тех солнечных, действительно греющих душу временах. Пребывая сначала в качестве очередной израненной души, затем уже в роли стажёра, Коллеи училась жить, будто бы та только родилась и делала свои первые, неуверенные и шаткие шаги в сторону становления обычным, «нормальным» человеком. Сайно убеждал её, пока вёл в Сумеру, что она справится и с болезнью, и с внезапным и шокировавшим обретением свободы, однако ей тяжело было в это поверить, ведь только благодаря людям Мондштадта — города ветров и свободы, и особенно Эмбер, солнечной девушке из Ордо Фавониус, для неё стала светить ещё блёклая, слабая, но видимая надежда. Та искра, милосердно появившаяся по воле милостивых Архонтов, которых она раньше так ненавидела, излучала свет, на который она шла, хватаясь за этот крохотный шанс стать человеком. Не монстром с неизвестной никому злой силой внутри, не брошенным родителями чадом, не рабом беспощадных Фатуи, не холодной, отстранённой от всего и вечно голодной девочкой. Коллеи хотела стать полноценной частью этого замечательного, добросердечного общества, слившись с ним. Мондштадцы открыли ей глаза, показали ей начало длинного, тернистого пути, в конце которого она сможет найти себя. Себя настоящую.       Она вспоминала тот день, когда впервые встретилась с мастером Тигнари — негласным главой Лесного дозора. — Не бойся, — обеспокоенно просил незнакомец, шевеля высокими ушами. Коллеи пребывала в странном настроении, думая насчёт того, стоит ли бояться человека, у кого такие миленькие ушки и пушистый хвост, помня о том, что доверять нельзя никому. Этот закон, ставший для неё жёстким табу, подвергся сомнению тогда, когда она только узнала о том, что в мире не все такие же злые, как бросившие её родители и страшные Фатуи. Дотторе, сделавший её тем самым ребёнком, оставшимся без радостей жизни и элементарно чьей-либо любви, стал её ночным кошмаром, самым большим страхом, истязавшим и наяву, и в ужасных снах. Не зная ни причины направленной на неё ненависти, ни цели тех экспериментов, ни того, почему именно она оказалась настолько никчёмной для такого обращения, она думала, что и остальные точно так же корыстны и жестоки, как тот «доктор». Её загнанная в угол доброта, воспитанная в ней сдержанность делали её бесчувственной на вид, но когда её пропитанная страхом и недоверием душа стала открываться, процесс раскрепощения уже не мог быть прерван так легко. Встречая искренних, бескорыстных людей на своём пути к лучшей жизни без скованности и постоянной тревоги, Коллеи всё чётче видела свет, исходящий от них, таких лучезарных и добрых, что прятать улыбку при взгляде на них уже не было сил. Но почему-то сейчас, то ли под влиянием осадочной боязливости, то ли от усталости после такой трудной и долгой дороги вместе с генералом Сайно, она замерла в безмолвии, не зная, что сказать и как раскрыть рот.       Но когда до ушей донеслось тихое, ласковое пение, окружившее сердце и огладившее его, она невольно ослабила бдительность, позволив ушам прислушаться, а сердцу подтаять.

Дни тянут тебя за собой, как тонущий корабль,

Всё тяжелее держаться над водой,

Но иди по глади, дитя, и знай, что в это время

Восходит луна.

Дни тянут тебя вверх, как нарцисс,

С корнем вырванный из своего сада,

Они сказали, что ты им должен, но знай, что всё равно

Восходит луна.

      Восхищённо улыбаясь, Коллеи скрывала улыбку руками, всё ещё не сумев забыть, как Дотторе запрещал ей показывать эмоции. В памяти всплывали моменты, когда он со всей яростью бил по её слабым ручонкам, лицу и плечам, если замечал проявление чувств и ощущений, железным голосом предупреждая, что в следующий раз точно убьёт несносную девчонку, если та ещё раз покажет гримасу боли, «дохлую» улыбку или испуг. Его раздражало всё, что напоминало о человеческом в его рабах, поэтому он пресекал любые попытки подопытных быть людьми.       «Куклам не разрешено показывать свою волю. Куклы не умеют улыбаться. Куклы… не плачут».       Зато сейчас захотелось открыться.       Тигнари учил её, как нужно радоваться мелочам, как смеяться, если шутка показалась ей забавной, и как показывать счастье. Даже реакция на боль ей словно не была ей знакома, и, что в который раз заставляло шокировано замирать, девочка даже не умела плакать. Коллеи боялась прикосновений, любого изменения в голосе собеседника и резких звуков. Она не понимала, когда нужно показать удивление, а когда даже немного позлиться, если что-то вдруг пошло не по её планам. Тигнари молча помогал ей воспитывать в ней любовь к самой себе и к окружающему её миру, который оказался не столь же агрессивным, каким был тот «мир», в котором она жила до освобождения; старался не задевать её болезненные точки, чтобы в конце концов избавить от хотя бы большей части страшных воспоминаний, прочно укрепившихся в памяти. Тигнари хотел, чтобы она научилась быть обычной девочкой, уча всему, что ребёнок её возраста должен знать, и считал своим долгом помочь ей. Тигнари стал ей… опекуном, нет… родителем. Заботливым, в меру строгим, с собственным взглядом на неё и её воспитание. Тем не менее Нари не считал, что был вправе воспитывать её или диктовать ей, как нужно жить, а как — нет. Он просто направлял её, подсказывал иногда, как, возможно, стоит поступить, и указывал изредка на ошибки, напоминая ей, что совершать их вполне нормально. Навыки, которым он её обучил, стали для неё испытанием, через которое она прошла с удовольствием. Никогда бы прежняя она не поверила бы, что однажды сможет подержать в руках учебник или зубную щётку, понюхать очаровательный цветок или попробовать сладкое пирожное, от которого немного побаливало в зубах. Она не знала, что всем позволено учиться и изъявлять собственное мнение, что все могут научиться читать. Поэтому она радовалась всему новому, чему обучал её мастер.       Стажёр Лесного дозора уже окрепла к настоящему моменту, не забывая о трудных временах борьбы с элеазаром, увлеклась некоторыми почти детскими шалостями, стараясь не сильно мешать мастеру. То крадя прямо из-под носа Тигнари какую-нибудь ручку, только что лежавшую перед ним на столе, то подкладывая отсутствующий до этого предмет на полку, чтобы опрятный и любящий порядок фенек недоумённо вопрошал, не понимая, откуда появилась та или иная вещица, она заставляла учителя чуть больше копошиться в своих вещах. Иногда Коллеи даже позволяла себе прогуливать занятия с Тигнари, предпочитая этому одинокую прогулку в тихом, посветлевшем после дождей лесу, но наставник не сильно ругал её, прекрасно понимая, как та жаждала приключений и обыкновенной для детей жизни, полной веселья и развлечений. Расхаживая среди превысоких тропических деревьев, она забывалась, уходя в себя. И всё реже в памяти всплывали ужасные события, происходившие с ней когда-то. Встречая на пути странных людей, явно не имеющих желания с ней играть, она почти без страха давала им отпор, и после, переполненная адреналином, бежала домой, весело хихикая. Не было больше самой трусливой на свете Коллеи, была уже посмелевшая воспитанница Главы Лесного дозора и бесстрашного генерала махаматры.       «Никогда не позволяй другим попытаться обидеть тебя. Ты не заслужила боли, так что защищайся до последнего», — сказал однажды ей Сайно, в очередной раз навестив её и Тигнари в лесном дозоре.       Коллеи слушалась и его, часто серьёзного, но всё равно добродушного хорошего человека, часто треплющего её по голове, рассказывающего даже для неё несмешные анекдоты и заботящегося и о ней, и о наставнике. И Коллеи, жившая бок о бок с лесным стражем и часто видящаяся с генералом махаматрой, не могла не знать, как те двое крепко связаны. Чувствуя себя уже не забитой жертвой обстоятельств, а членом своеобразной семьи, она испытывала самое искреннее счастье и за себя, и за них, даже не пытаясь скрывать это от окружающих. Настоящая Коллеи, если бы встретилась с собой же, но из прошлого, непременно обняла бы её, прижав крепко к груди. Утешила и дала бы обещание, что счастье найдёт и её.       «Как жаль, что Судьба сжалилась надо мной так поздно», — печалилась Коллеи, а после уже бежала, спотыкаясь, по лесу, в котором пахнет свежестью, свободой и счастьем, которые так жаждала ощутить маленькая, несчастная Коллеи, только появившаяся на свет и уже оказавшаяся запертой в тёмной, холодной лаборатории бездушного и безумного учёного, из-за которого она, как ей думалось, навсегда потеряла саму себя, заплутав в лабиринте страданий и нескончаемых мук.       Теперь Коллеи знала, где её место в этом мире, и с огромным желанием училась новому. Начала шить кукол, уже не видя в них саму себя, читала не только познавательные книжки, которые ей давал наставник, но и сборники сказок, мечтала о своём будущем счастье, помогала другим и училась жизни, уже не чувствуя тяжесть кандалов и боль после постоянных избиений. Начала смотреть людям в глаза, не ища в них опасности, стала больше доверять незнакомцам, и почти перестала терзаться прошлым. Простила родителей, начав верить, что те не бросили её, на самом деле от всей души желавшие спасти; простила и себя, прежде такую озлобленную на всех без исключения.       Она, наконец, приняла этот мир, как он наконец принял её. И никто более не смел пытаться отобрать у неё её свободу и волю.