А ты сильно изменился...

      Спотыкаясь и непременно рискуя упасть-таки на ещё не просохшую почву, Коллеи вприпрыжку бежала между посвежевшими деревьями, желая поскорее завершить порученное ей наставником одно, пускай и пустяковое, но всё равно важное дело. Звучные трели местных птиц окружали её, веселя стажёра Лесного дозора, а треск редких веточек под ногами забавно раздавался под ногами, пока она ещё не достигла места назначения. Настроение сегодня было не просто отличным — ну прямо дивным, ей хотелось подпевать всё тем же птицам, танцевать, кружась в вихре листвы, так что она не позволяла улыбке сойти с лица. И уже никакая обида не сидела на сердце. Запыхавшись, она почти ворвалась в домик её учителя, сходу воскликнув о своей успешно завершённой миссии по спасению всего Тейвата по избавлению от мучительных болезней. — Вот, мастер! — Коллеи подбежала к наставнику и сразу же всучила ему небольшую охапку трав, которые просил отыскать фенек. Смешанная с колючей травой и мелкими цветами солнечных лютиков, покрытая каплями утренней росы и оставшейся после прошедшего дождя влагой она пахла свежестью, и, когда Тигнари приблизил её к лицу, чтобы проверить, правда ли это то, что ему нужно, он ощутил этот бодрящий аромат сполна. Кротко улыбнувшись и кивнув, валука шуна поблагодарил ученицу. В последнее время он ругает Коллеи всё меньше, более того, она делает поразительные успехи и намного реже ошибается, а здоровье всё крепнет после излечения от элеазара. Зеленовласая стала более активной ввиду возраста, и страсть к ребячеству у неё потихоньку начала проявляться, чаще напоминая о себе, но лесной страж не имел сил и желания отчитывать её после каждой детской выходки. Он давал ей больше свободы, прекрасно зная, почему она так старательно пытается познать прелести свободной жизни, а потому практически не ограничивал её. — Не забудь принять лекарства, хорошо? — фенек положил травы на стол, став тщательно перебирать их. Голос дрогнул пару раз, ему пришлось прочистить горло, прокашляться, чтобы вновь не чувствовать в горле щекотящие ощущения. Он услышал короткое «угу» и быстрый шаг позади себя. Эти профилактические снадобья он и сам пьёт, заодно напоминает пить их и Коллеи, и всему Лесному дозору. — Учитель, я ушла! — звонко прикрикнув, она поспешила покинуть наставника, собравшись побежать помогать другим дозорным. Тигнари хотел ещё что-то сказать в наставление ей, но понял, что не успел. А голос слишком осип ввиду его не лучшего физического состояния, и крикнуть вслед он бы просто не смог. А Коллеи всё не могла нарадоваться: сегодняшний день ознаменуется её первой самостоятельной экспедицией в лес — обособленной от опекающего её Тигнари, она впервые отправится на патрулирование без него, и логично, что её переполняет энтузиазм, а всё потому, что учителю нужно наведаться кое-куда в городе. Жаль, что «шкала» настроения самого валука шуна неумолимо падает, грозясь заставить его свалиться либо от горячки после стольких бессонных ночей, либо от всеобъемлющего расстройства — пищевого ли или эмоционального. Часто перерабатывая, он забывал о еде, следовательно, недоедал, ложился спать поздно, если вообще ложился, и подолгу лежал, упорствуя, чтобы уснуть. Те два признания, которые на одном дыхании выпалил Сайно, ударили по нему, не оставив его и по текущее время. Ему было странно испытывать что-то такое — моральное истощение не было ему столь же знакомо, сколько и физическое, а держать себя в ментальном тонусе для фенека было не так уж затруднительно. И лишь молнии в пугающую его грозу, сопровождаемые шумом грома, могли сильно вывести его из состояния безупречного спокойствия, и то, всего на несколько минут, пока он расставлял мысли по полочкам, если забыть о часто докучающих пациентах. Тигнари испытывал слишком много эмоций для себя, хотя не был до них голоден, и медленное переваривание полученных сведений было закономерным. Тем не менее было трудно. Дышать, осознавать себя, только что услышанные слова и не терять связь с самой реальностью — его всего трясло от тяжести стянувших его в тугие и нежеланные объятия мыслей. Даже сейчас он испытывал неприятные ощущения, если прокрадывался дальше в подсознание, касаясь воспоминаний о том дне. По коже пробегает табун неприятных холодных мурашек.       Сжав в руках подвеску, фенек горько усмехнулся. Милая вещица. Интересно, сколько Сайно держал её у себя, не решаясь отдать? Всё-таки, для всех прочих генерал махаматра — образец строгости и жёсткости, и это несмотря на его плоский юмор, о котором наслышан каждый второй житель Тейвата, для всех, но не для Тигнари. Матра редко показывает свою меланхоличность и тонкую сентиментальность, но в нём ещё, видно, не умер ребёнок. Совсем редко он открывал свою куда более ранимую, чувствительную часть души, но когда он всё же осмеливался сделать это перед валука шуна, тот невольно начинает отдаваться гордыне — никто, вероятно, кроме него одного не знает о существовании такого Сайно. Тигнари часто не понимал, о чём толкует матра очередным тихим вечером, но проделывал хлопотливые усилия над тем, чтобы хотя бы немного воспринять понурые речи друга. Проходить вновь и вновь сквозь длительные этапы анализа услышанного всякий раз, чтобы не дать махаматре почувствовать себя ещё более одиноким. Тот, вечно окружённый людьми — вне работы, конечно, — не прекращает терзаться своим, можно сказать, отшельническим существованием. И будь бы Тигнари самым пассивным в проявлении лояльности, не поддержать Сайно он не мог. Но в тот день, когда, казалось, земля ушла из-под ног, оставив без опоры, фенек не сумел найти утешающих слов, да и не считал это правильным. Матра тоже не ожидал услышать что-то хвалебное в его сторону, а валука шуна просто-напросто не пожелал не оправдать его ожидания. И нет, это не очищающая совесть отговорка. Фенек не сказал бы иначе, даже если бы Дендро Архонт дала бы ему шанс изменить что-то в своих словах. Повторил бы вновь один в один, остался бы при своём мнении. Сайно бы понял его намерения. Так всё и должно было произойти, так и никак иначе.       Поджимая губы, валука шуна продолжал работать, по несколько раз перечитывая написанное, проверяя, куда он поставил банку с мазью и сколько отмерил воды для того, чтобы напоить брошенных людьми животных. Рассеянность во всех его делах и словах становилась для всех всё подозрительней — окружающие любопытствовали, спрашивая, здоров ли он, как себя чувствует, и почему не заботится о самом себе, а сам Тигнари уже начал уставать отвечать на эти похожие друг на друга вопросы. Вскоре это начала делать за него Коллеи. Не умея врать, она, по сути, повторяла те же отговорки, какие использовал валука шуна, тем самым избавляя наставника от лишних разговоров.       Пытаясь прийти в себя после такого внезапного потрясения, Тигнари успел пройти некоторые из стадий принятия. Необычно проскочив самую первую — отрицания, — он полыхал от злости на Сайно, себя и даже немного Керуша. Хотя последнего он скорее печально жалел, не представляя, что тому пришлось пережить. Умереть от точного удара всяко лучше, но Керушу такой гибели познать не пришлось. Подойдя к торгу, фенек стал строить сценарии, осуществление которых, логично, уже невозможно. Если бы сам Тигнари догадался хотя бы поговорить с Сайно, избежал бы Керуш насильственной смерти? Если бы додумался сопроводить того домой или отправить с ним кого-нибудь из дозора, остался бы тот жив? Виня во многом себя, он не видел иных причин тому, что произошло и что уже не повернуть вспять. Изоляция только усилила паранойю и вселила в нём то отчаяние, какого ещё не испытывал на себе. Понимание, что ничего сделать нельзя, Керуша не воскресить, а копьё Сайно не очистить от крови несчастного, впиталось в мозг. Сейчас Тигнари, вероятно, застрял на этапе депрессии, и выхода из неё валука шуна не видел категорически, и никто из его окружения не обладал достаточным умом, навыками и знаниями, чтобы помочь.       Наконец фенек закончил с записями и мог приступить к некоторым другим, связанным с его новой разработкой. Отбросить надуманные мысли было легко, но лишь на время.       Предыдущие наработки, так называемые прототипы его окончательного, особенного средства, что должно идеально сработать против изнуряющей жары, были не столь хороши. Или длительность действия была слишком коротка, или снадобье вызывало нежелательные побочные эффекты, или просто было слишком слабо, хотя, безусловно, в последние его самостоятельные вылазки в пустыню эти недоработанные препараты в чём-то облегчили его уничтожающее его состояние. Но сейчас стоит сосредоточиться на создании идеального варианта. — Двадцать миллилитров, — вслух считал он, надеясь, что это поможет ему не ошибиться. Расчёты он делал последние две недели, из-за рассеянности и неловкости возился над этим средством дольше, чем мог бы, будучи в привычном, здоровом состоянии. — Два грамма, — дополнял он заметки. Вдруг послышался шорох бумаги и звуки стукнувшихся друг о друга керамических чашек — чуть не уронил их, практически смахнув всё со стола неаккуратным движением. Закатив глаза, он почти злобно вернулся к записям, сильно надавливал на карандаш, точно пытался вымести на нём распылившуюся внутри ярость. В конце концов, бедняга оказался жестоко сломан — кончик грифеля с хрустом отломался от графитного стержня, даже корпус карандаша повредился от такой мощи. Порываясь швырнуть несчастный предмет в стену, он рыкнул, сдерживая бушующую злость. Набрав побольше воздуха, с силой вдохнув, Тигнари с пылом выдохнул, прикрывая глаза и сдувая тем самым лежащие на подоконнике засушенные цветы. Поразительная нерасторопность. Уже спокойно вздохнув, валука шуна принялся точить небольшим ножом настрадавшийся карандаш. Веки предательски слипались, хотя он проснулся совсем недавно, а эта встряска помогла прийти в себя, пусть и не надолго. Но мысли вернулись туда, откуда начали ползти — он всё никак не мог избавиться от раздумий о Сайно. Фенек уже не вспоминал ни ту злобу, ни ненависть к нему, вспыхнувшую только на некоторое время. Его преследовали только беспокойство за направившегося чёрт знает куда махаматру и сожаления касательно Керуша. Разбитый и сломленный Сайно мог сделать с собой всё, что угодно, и это пугало Тигнари.       Хвост беспокойно зашевелился, дыхание чуть спёрло, а глаза будто горели. — Наверное, я схожу с ума, — устало пробормотал он, закрыв лицо холодной ладонью. Фенек почти закончил, остались лишь последние приготовления к пробе и, собственно, практические испытания, на самом себе, конечно. Бояться ему особо не нужно было, все ингредиенты были, слава Дендро Архонту, достаточно изучены, чтобы не рисковать жизнью. Главный ингредиент, очевидно, — туманный цветок, источающий холод даже после срывания. И даже измельчённый, он всё ещё остаётся прохладным.       Некоторое время Тигнари не думал над средством, спасшим бы его от жары пустыни, был только в своих мыслях. Крутя в руках холодящий кожу цветок, он невольно вспомнил детство, полное чтения, прогулок на природе и редких встреч с родителями. Он помнит, как впервые заинтересовался этим растением, наслаждаясь свежестью тропического леса, держась за руку с матерью. — Мама, что это за цветок?       Забыть свою не особенно разговорчивую мать, вечно занятую женщину в меру ласковую и строгую, он просто не мог. Её аккуратная улыбка часто касалась его, как и жёсткие из-за её рода деятельности руки. — Туманный цветок, — тихо радуясь интересу сына к растениям, проговорила она. — Дотронься до него, и навсегда запомнишь, что это за растение.       Она была права. Ни с каким другим Тигнари уже не путал этот испускающий прохладу цветок, хотя ему попадались многие похожие, пародирующие его виды. Навсегда он запомнил и тот чарующий момент, когда заботливая мать рассказала ему о каком-то растении впервые. Наверное, тогда и началось его увлечение ботаникой, и именно мама подтолкнула его идти по этому пути уже самостоятельно. Отец тоже был рядом, особенно тогда, когда Тигнари только увлёкся экологией, да и ботаникой тоже, вспоминал названый глава Лесного дозора. Он водил смышлёного сына по местам, которые открыл сам, исследуя леса в поисках определённых видов членистоногих. В душе тот надеялся, что Нари унаследует его интерес к энтомологии или хотя бы увлечётся зоологией, однако, всякий раз наблюдая, как маленький фенек замирает, лишь увидев ещё не встречавшийся ему прежде цветок, представлял, как любознательный валука шуна становится опытным ботаником. Таким образом, благодаря внимательным родителям путь Тигнари начался так легко, так вдохновенно, что никакие сомнения касательно будущего в его голове назреть не успели.       Тем не менее… было нечто, в котором фенек боялся оступиться. То всегда было общение. Прямолинейный, часто резкий на слово Нари встречал недовольство, лишь рот его открывался в присутствии нового знакомого. Менять манеру поведения во время разговора, отбрасывать речевые обороты только для того, чтобы угодить очередному привередливому дилетанту валука шуна ни за что не желал и никогда не молчал об этом. Но оставаться один на один с собой Тигнари, без всякой лжи, он страшился. И в момент, когда рядом не оказалось совершенно никого, фенек вдруг для себя признал — его самая большая фобия — одиночество. Никто не знал, очевидно, но и подстраиваться под такого, как «зазнавшийся» Тигнари, ни один ребёнок не хотел. Друзья в какой-то момент оставили его, поскольку по какой-то неведомой причине разглядели в исключительном и таком необычном Тигнари выскочку, якобы насмехающегося надо всеми гибридного лиса, высокомерного сыночка богатых и известных на всё Сумеру выходцев благословенной Академии. Они сторонились его, постоянно шептали разное за спиной, что хороший слух не уловить, конечно, не мог. Его даже прозвали «надменным лисом», прозвище Нари молча отбрасывал. И такой образ действительно закрепился за ним, а он не стремился оторвать от себя глупый ярлык — более того, он намеренно ничего не делал с этим, так как обыкновенно считал, что не вправе обучать, не вправе тыкать в лоб его собственной истиной кого бы то ни было. Но такая модель поведения вскоре отстала от него — тогда, когда его озарило: ничего плохого в том, чтобы помочь кому-то понять нечто, что прежде не было тому знакомо, попытаться вразумить, нет. Находящаяся рядом, к печали маленького фенека редко, мать подсказывала, когда стоит чуть открыться, а где стоит смиренно сдерживать настоящего себя внутри. Это сделало Тигнари несамостоятельным, зависимым от помощи матери; слишком сильно привязало все навыки валука шуна к ней, и в ситуациях, в каких раньше не довелось побывать, он тайно впадал в неловкий ступор. Остерегаясь скрытных или чересчур открытых, непредсказуемых или наоборот, вечно слишком очевидных личностей, фенек не понимал, как вести себя, что делать с теми, чьи действия, слова и эмоции бросались из крайности в крайность так же беспорядочно, как хаотично шевелились немного параноидальные мысли у самого валука шуна в голове. Он не понимал, как относиться к вопросам о его ушах и хвосте, не знал, как отвечать на издёвки и как вообще определять, хотел ли человек задеть его или просто решил поинтересоваться, просто-напросто любопытствуя. Так, Тигнари постепенно закрылся, став куда менее любознательным лисёнком, потеряв будто бы ту самую «искру», какая всегда горела в нём. И нет, учёбу он не забросил, наоборот, он только крепче убедил себя в важности обучения, махнув рукой на и без того бесполезные попытки общаться с другими. Став чуть старше, когда он как раз признал, что помощь кому-либо — не пустая трата его времени, фенек даже начал помогать детям помладше, конечно, лишь в вопросах ботаники, экологии и уже медицины вдобавок. Но это помогало ему не оставаться одному, и какие-то навыки общения всё-таки развились благодаря такой практике, так что он окончательно принял для себя, что ему всё же стоит продолжать. Обретя поверхностные, деловые отношения со многими его младшенькими, Тигнари, можно сказать, встал на ноги, однако ещё не так твёрдо, как хотел бы.       А когда документы о поступлении в знаменитую Академию были подписаны, а ступни чётко встали на гладкую поверхность пола этого светлого, полного свежих знаний места, его проблема доверия напомнила о себе, вцепившись в запястье, уже покрывшееся липким холодным потом от подкравшегося страха встречи с новыми людьми. Им ещё не удалось узнать, кто же Тигнари такой, почему у него торчат уши из специальных отверстий в форменной шапке и почему позади качается большой хвост. Страх встретить недоумение и оказаться в центре нежеланного внимания уколол валука шуна, успешно забывшего, каково это — стать объектом всеобщих сплетен. Несомненно, это его судьба — объяснять всем, что он за существо, но как вести себя с теми, кто подаёт ему руку для знакомства и, ясное дело, дальнейшей дружбе? Как понять, что человек искренне хочет подружиться с ним, а не обрести лёгкое знакомство с необычным гибридным юношей? Именно потому, что в голове навязчиво витали сомнения, Тигнари не стремился свести с каждым встречным знакомство. И даже с теми, кто казался добродушным и искренним, он не спешил сводить дружбу. Из-за этого фенек снова ощутил то самое ощущение одиночества и потерянности — никого он не мог назвать другом, а даже будучи тихим и спокойным, не привлекающим лишнее внимание студентом он оказался в один момент центром обсуждений. Молчаливый, не стремящийся общаться обладатель редкой физиологической особенностью в виде ушей и хвоста не мог обойти внимание сплетников. — Почему он ни с кем не общается? — юноша нахмурился, зная, что друг прекрасно понимает, о ком идёт речь. — У меня спрашиваешь? — усмехнувшись, один из студентов Амурты краем глаз наблюдал за сидящим недалеко валука шуна, уткнувшегося в чтение. — Наверняка возомнил себя кем-то, родившись валука шуна. — А ты откуда знаешь, что он за создание? — не стесняясь говорить громко, к нему подсел другой студент. — Неужели вычитал где-то? — Да он сам мне и сказал, вообще-то.       Тигнари усмехался, слыша чужие разговоры. Пусть сплетни не трогали его, они всё-таки задевали что-то внутри него — его внутреннего ребёнка, так и не сумевшего обрести настоящего друга. Одиночество напоминало о своём присутствии каждый раз, как одна как другая фраза о нём и его «напыщенной» отстранённости, как утверждали другие студенты Академии и особенно его однокурсники с даршана Амурта, касалась острого слуха. Нари понимал, что больше всего его одинокий стиль жизни мешает ему, а сильнее всего он это признал, когда вдруг начал говорить сам с собой ввиду отсутствия собеседника.       «Это нужно скорее решать», — боязливо признавался сам себе Тигнари. Другой вопрос состоит в том, как это наладить?       Среди других воспитанников Амурты друзей он не видел, фенек наблюдал только исходящие от них необъятные волны зависти, а всё из-за его отличных знаний во многих сферах, как раз изучаемых на данном даршане. Его любили выделять и хвалить преподаватели, что самому фенеку не сильно нравилось. Тигнари предпочитал одобрение его усердной работы в виде подробного разъяснения его ошибок и такой подаче похвалы как «вручение» советов о том, что ему стоит улучшить в своих навыках и как обновить знания. Зато остальные почему-то были уверены, что вся эта похвала, лелеяние ушастого студента — заслуга связей, денег, в общем, всего, но не самого Нари. Наверное, поэтому с ними валука шуна не стремился даже работать в группе?       Получать в свой адрес какие-то восхваления, пропитанные ложью и надеждой найти в нём удобного для списывания и другого способа облегчить учёбу, Тигнари ненавидел больше всего. В такие моменты руки сжимались в кулаки, а из горла рвалось тихое шипение, которое приходилось так упорно сдерживать в гортани, и всё же он не мог молчать. Отрезать попытки им воспользоваться было просто, как и выносить доносящиеся со всех сторон обсуждения о нём, но в сердце всё теплилась надежда найти хоть в ком-то того, кому не будет дела до его ушей, хвоста, выпустившихся из Академии родителей, репутации отличника и резковатого характера. Кого-то такого, с кем просто поговорить будет легко, кого-то, кого он сам сможет без проблем выслушать без поиска в чужих словах лжи, кого-то, кому сможет элементарно довериться. Положиться на него, быть в нём уверенным, кому захочет искренне помогать в случае чего и кого сам сможет без сомнений попросить о помощи, потому как прежде ему не удавалось получить даже мизерную поддержку от кого-либо, только семья всегда была рядом.       И он неожиданно столкнулся с кем-то таким — непосредственным, простым и при этом очень интересным, забавным, честным к самому себе и к другим.       Эта встреча произошла настолько необычно, насколько может произойти любое столкновение двух незнакомцев. Тигнари обыкновенно возился в оранжерее, которую так полюбил, и где проводил, вероятно, слишком много времени, неотрывно смотрел на пышно распустившуюся сумерскую розу — приятно пахнущую, очаровательную и по-своему привлекательную несмотря на простоту формы лепестков. Что странно, слух, всегда улавливающий все до единого звуки, в тот раз как-то пропустил доносящиеся аккуратные шаги, точно тот человек крался. Фенек даже испытал некоторый испуг, когда внезапно рядом возникла человеческая фигура, будто бы выросшая из-под земли, как неприхотливый цветок сахарок. Оглядывая необычного юношу, такого на вид серьёзного, держащего всё своё существо в изящной строгости, что тайно восхитило фенека, Нари чувствовал интерес, смешанный с недоумением. Сразу обратил на себя внимание значок, кричащий о том, что его владелец учится в Спантамаде, явно не на первом курсе, потому что среди поступающих на торжественной церемонии в начале учебного года его наблюдать не пришлось, так что валука шуна мысленно приготовился слушать речь почти ставшего матрой смуглого старшего. Тот будто заранее готовился к предстоящему разговору, хмурился и недолго молчал, видимо, собирался с мыслями, фенек ожидал нечто важное из чужих уст. Когда старший зажмурил обрамлённые светлыми, прямо-таки белыми ресницами ярко карминовые глаза, так похожие на пылающие цветы скорби, Тигнари навострил уши и всё своё нутро приготовил. Момент, длившийся в действительности всего секунду, тянулся будто бы как карамельная нуга целую вечность.       Его приветствие всё ещё отдаётся в голове негромким эхо. Особенно голос, тогда немного другой, более звонкий, запомнился фенеку. Внимательно следя за каждый движением, Тигнари тогда пытался с его не самыми глубокими знаниями в психологии на тот момент разгадать характер намерений этого будущего матры. Зачем готовился к разговору, почему выбрал именно его для этого, и с какой целью решил свести знакомство? В голове проносилось всё больше параноидальных вопросов, а юноша тянул странные паузы всё дольше. Но после одной фразы вся серьёзность улетучилась вмиг, и это до безумия забавно.       «Все валука шуна любят розы?»       Для Сайно это наверняка был полный стыда опыт, зато для Тигнари это стало одной из тех самых памятных фраз, обладающих особой значимостью в хранилище его памяти. Строгость образа Сайно и его разрушающий любые ожидания характер — вот сочетание, которое так полюбил в нём фенек.       Полюбил?       Мысль о странности этого слова, вдруг так просто вынырнувшего откуда-то из глубины души валука шуна, не заставила себя ждать. Сконфуженный, он оторвался от поглотивших его с головой раздумий и сосредоточился на несколько смущающем понятии.       Любовь.       Вопрос о понятии любви избит и, вероятно, о его смысле высказался всякий выскочка. Но вот Тигнари даже не задумывался о романтичных отношениях, по крайней мере, до сих пор. Что любовь значит именно для моногамного Нари? Если задуматься, он даже поначалу страшился того, что может влюбиться лишь раз в своей жизни, и этот факт порождает другой факт — он не сможет узнать, что же представляет собой любовь, с помощью сравнения, поскольку познать это чувство ему удастся лишь единожды, и понять, что испытывает именно эти трепетные тёплые ощущения в груди, как говорится во всех книгах про психологию любви, он не сможет точно. Вздохнув, он закатил глаза, поразившись самому себе: снова перевёл меланхоличное литературное размышление в жёсткий, огранённый строгостью анализ.       Если Сайно признался ему в любви, что должен сделать Тигнари? Как должен понять, испытывает ли такие же чувства по отношению к, вообще-то, самому близкому другу? Если так подумать, фенек доверяет, точнее, доверял Сайно с такой уверенностью, что, как думалось, никто эту толстую нить разорвать не в силах, кроме, как оказалось, самого махаматры. Волнение, которое валука шуна испытывал каждый раз, думая о скорой встрече с другом, окутывало приятной дымкой, волнующе билось сердце, будто бы в ускоренном темпе, а при виде матры улыбка тянулась сама собой. Хотелось уберечь вечно рискующего Сайно от новых ранений, хотя остальных пациентов он тоже желал обособить от всех возможных опасностей, только вот те чаще всего оказывались в Лесном дозоре по собственной глупости, а генерал махаматра — по вине пустынников или нанявших в какой уже раз наёмников нарушивших правила и законы учёных Академии. А если отбросить все эти факторы и просто сказать, любит ли валука шуна этого шебутного, пропускающего дурацкие шутки во время разговора человека, на самом деле всё ещё полного сюрпризов и новых выходок, осторожного стратега, сильного воина, так ловко обращающегося со своим дрожащим копьём? Любит ли он Сайно? — Господин Тигнари, — его размышления так обыкновенно прервал Йоханан, вошедший в его домик, весь промокший и растрёпанный. — Мы узнали, куда, возможно, направился господин махаматра. — Интересно, какие птицы вам напели? — усмехнувшись, фенек перенял из чужих рук вскрытый конверт, откуда с лёгкостью достал документ, подписанный Академией и… мондштадтскими рыцарями Ордо Фавониус? — В помойке покопались, что ли? — Нет, ну что Вы, — рассмеялся, смутившись, Йоханан. — Подсобили люди Академии.       Хайтам помог, точно. Поднял, небось, все архивы, к матрам даже заглянул. Стоит его отблагодарить по возвращении. — Значит, город свободы, да?..

***

      Перед тем, как отправиться в путь, Тигнари намеревался выспаться, но, прекрасно осознавая, сколько мыслей будет ютиться в его голове всю ночь, он решил как следует изнурить тело. Взять чуть больше работы и как следует потрудиться — звучит даже немного воодушевляюще.       Некоторые из дозора как раз были заняты патрулированием местности на востоке, а это значит, что можно перенять часть их обязанностей на сегодня. Под вопросительные взгляды остальных, кто не покинул базу, фенек носился не только от домика к домику, но и от своего жилища куда-то вглубь деревьев, где даже высоких ушей не было видно в пушистой листве. Ему заодно хотелось закончить «охлаждающее» средство, нужно было лишь добыть кое-какие травы и другие ингредиенты для других лекарств, которые, хвала Семерым, в тропическом лесу всегда можно найти с лихвой. Шныряя между стволами деревьев, утопая в колючих ветках кустарников и зарываясь с головой в скопления душистых цветков, фенек потихоньку собирал в плетёную корзину все лекарственные творения Природы. Легко улыбаясь такому занятию, Тигнари вспоминал, как делал это с самого детства. И его не смущало то, как часто детские воспоминания вдруг брали над ним вверх, отбирая концентрацию от реальности, когда поглощали его целиком на какое-то время. Впрочем, это даже поднимало ему настроение всякий раз, даже в мгновения, когда проносятся между положительными памятными событиями угрюмые и ударяющие куда-то поддых колкие неприятности. Маленький фенек, где-то глубоко всё ещё живущий внутри него, всё грезил давними мечтами и надеждами, которые в материальной действительности ещё не успели осуществиться. А взрослому Тигнари ещё предстоит попытаться воплотить все до единой в реальность.       Уши сами собой крутились, обращая внимание на каждый шорох, доносящийся в радиусе метров тридцати точно. Где-то в глубине души валука шуна глупо надеялся услышать чёткий звук свиста, узнать который он способен даже будучи в состоянии сна. Сайно часто так делал — насвистывал определённые мелодии или короткие сигналы, сообщая фенеку о чём-то и вместе с тем развлекая его. Так они могли общаться, не привлекая при этом чужого внимания, задействовав только звонкие звуки, напоминавшие баллады здешних птиц.       Улыбка всё не сходила с лица, а корзинка почти трещала от накопившейся тяжести. Уже повернув в сторону базы Лесного дозора, Тигнари резко замер, услышав нехарактерный для безлюдной части леса голос. Где-то в метрах двадцати пяти от него кто-то переговаривался, видимо, с кем-то ещё, либо… говорил сам с собой.       «Голос мне не знаком», — хмурился он, подозревая, что незнакомец — очередной заплутавший мальчишка, сейчас причитающий о своей «неудаче». Уже закатывая глаза, Нари не стал так легко верить собственному убеждению, достал-таки из-за спины свой лук, натянул стрелу и наполнил немного силой Дендро. Корзинка осталась позади, а сам он осторожно зашагал в сторону голоса, становящегося громче с каждым проделанным шагом. Скрытый в кустах, так хорошо сливающийся с окружающей его со всех сторон травой Тигнари притих, чтобы разглядеть того, кто так странно оказался в этой части леса. Он всё это время шёл в сторону Лесного дозора, вероятно, ничего не подозревая. Но тетиву пришлось расслабить, Дендро пустить гулять по земле, а стрелу убрать за пазуху. Незнакомец уже заметил его и, видно, перепугался до смерти, поднял руки вверх и вытянулся ровной стрункой. — Спокойно, я не причиню вреда.       Фенек, вздыхая и уже тихо ворча под нос вышел из кустов, распрямляя спину. Не совсем точно, как он думал, ведь заблудившимся странником оказался юноша, даже чем-то напомнивший ему Сайно. Форма матры ткнула его ровно в центр лба, а сзади ему вовремя прилетел образумивший его подзатыльник разума — один из младших коллег махаматры, наверное, искал как раз валука шуна. — Насчёт Сайно?       Ответом стал неуверенный кивок. «Странный юноша», — думал Тигнари, видя некоторый страх на лице напротив. Вроде матра, а такой перепуганный. — Пойдёмте, — фенек не хотел показаться последним невежей. — Поговорим в Лесном дозоре.

***

— Признаться, я без понятия, где именно находится Сайно. — Как же так… — матра разочарованно опустил взгляд, потеряв, судя по всему последние крупицы энтузиазма. — Вы единственный, кто мог бы знать, куда он ушёл. — Тебе нужно вслушиваться в то, что тебе говорят, — губы растянулись в скептической полоске. — Разве тебе не известно, что махаматра отправился в Мондштадт? — Но… Вы же сказали… — Я не знаю, в какой точке Тейвата пропадает махаматра, и мне неизвестно, какого чёрта он не сообщил друзьям о своей командировке. — Тигнари старался не показывать, насколько же был зол на Сайно — думать о том, как тот засранец так просто сбежал, видимо, забыв предупредить о простой командировке хоть кого-то из коллег, было невыносимо. Пытался смягчить взгляд, однако всё равно, судя по всему, казался матре страшным. — Наверное, только я об этом не знал… — он вздохнул. — Я всегда узнаю обо всём в последнюю очередь. — Раз так, не стоит из-за этого унывать, — хмыкнул фенек, ощутив некоторую жалость по отношению к этому юноше. — Здорово, что волнение за него привело тебя сюда. — Да я не то чтобы за господина Сайно волнуюсь… Ведь он сильнейший из матр. — Тогда зачем шёл сюда? — Ну… — он замялся. — Скорее для того, чтобы увидеть лучшего друга генерала махаматры. — Забавно… — фенеку хотелось рассмеяться. Но не от того, что ситуация кажется нелепой, скорее от того, насколько это иронично со стороны Судьбы — ведь не так давно он разбрызгивался ядом в сторону Сайно и явно перестал быть его другом. — А вы с ним, видно, поругались, верно? — Это настолько заметно? — Боюсь Вас разочаровать, но… Ваш взгляд говорит всё за Вас.       Впереди ещё весь день, дел осталось не так много, так что Тигнари как раз может скоротать время, поговорив с этим забавным пареньком. Да и этот разговор, по крайней мере, наверняка избавит его от глупой злости. И, может быть, даже позволит в конце дня полноценно отдохнуть — без кошмаров, надуманных мыслей и сожалений о чём-либо.       А завтра его ждёт начало долгой дороги в город вина и одуванчиков.