А ты сильно изменился...

      Друзья третьи сутки плелись по жгучим пескам, прежде чем оказаться в небольшом оазисе, где благоухали ало-розовые цветы скорби. Альбедо предполагал, что храм должен находиться где-то рядом с ареалом цветения этих растений. Оставалось самое сложное — найти то место, где и располагалось древнее сооружение.       Фенек сидел у воды, окуная в неё руки и лицо, чтобы освежиться от горячего солнца. Хоть и сама жидкость была тёплой, всё равно помогала сбавить градус нагрева тела. Тигнари смотрел в своё отражение, подмечал очень даже здоровый цвет кожи, отсутствие глубоких мешков под глазами и лёгкую улыбку на лице. Может, был рад тому, что смог побывать в таких отдалённых местах пустыни, которые раньше он мог увидеть только на картинках из книжек и представлять окружение по рассказам того же Сайно. Сайно… Они не поднимали тему насчёт того, что недавно произошло в палатке, старались избегать ненужных разговоров, обращаясь друг к другу только в крайней необходимости. Нари было стыдно, что показался матре в самом худшем виде, таким отвратительным и развратным, а генерал чувствовал себя ужасно, каждый раз смотря на фенека, потому что его сердце начало обливаться кровью и, видимо, не в переносном смысле. Сайно теперь терзал не только Священный дух, но и его собственная душа, которая всё это время пряталась где-то за широкими шторами, под огромным валуном, в каком-то ящичке.       Приступы голосов в голове участились, давили в любое удобное и не очень время, чтобы окончательно свести матру с ума и с пути, который с каждым днём только удлинялся и удлинялся. И его собственное сознание боролось за свободу, за право на существование без страха и боли. Сайно уже не различал: с ним говорит Германубис или кто-то другой, более могущественный и страшный. Махаматра стоял в сторонке вместе с Альбедо, украдкой переглядываясь на Тигнари у водоёма, а потом снова закрывал глаза, когда фенек изредка поворачивался в их сторону. — Ты что-нибудь чувствуешь? — спрашивал алхимик, разглядывая сначала в своих руках цветы и чуть позже карту. — Не знаю, — неуверенно последовал ответ, от чего насторожил друга. — Что я должен тебе сказать? — Может, он зовёт тебя? Или наоборот отталкивает от нужного места всеми силами? — матра задумался, сопоставляя ужасные головные боли и участившиеся голоса, ещё немного постоял молча, сглатывая собравшуюся слюну, а русый снова уткнулся в карту. — Думаю, кое-что есть… — всё же выказал свои замечания и опасения Сайно, — кто-то говорит со мной, просит вернуться или что-то подобное… — Куда вернуться? — Альбедо сразу отпустил несчастный клочок бумаги, взглянув на беловолосого друга. — Есть предположения? — Мне некуда возвращаться, только если… — матра чуть запнулся, когда в мыслях всплыло единственное место, где его когда-то ждали, — деревня, где я жил в юности. Но я уже не вспомню, где она находится. — Раз голоса просят вернуться, — приблизился к лицу генерала, посмотрел спокойным взглядом, изучая мимику собеседника, и сказал: — Значит, и помогут найти путь.       Сайно поджал губы и снова бросил взгляд на фенека, старательно выкапывающего нужный цветок, который они ранее обговаривали взять с собой. Мало ли сколько ещё им придётся таскаться по пескам, хоть растение не завянет по пути. И не успел матра что-то ответить на слова друга, как Тигнари уже подоспел к ним, держа небольшой горшочек с самым ярким и красивым цветком, который только мог быть. — О чём беседуете? — спросил фенек, когда заметил неуверенное выражение лица генерала. — Кажется, у нас появилась новая зацепка, — очень даже обнадеживающе говорил алхимик, поворачиваясь к ушастому другу, — если теория верна, то Сайно сможет нас привести к отправной точке. — Это только предположение… я и сам до конца не уверен, что происходит, — ворвался в разговор Сайно, закрывая рукой лицо. — Может… может голову напекло, вот и слышу всякий бред. — Уж лучше это, чем ничего, — Альбедо снова посмотрел на махаматру, — искать подземный храм среди одинаковых песчаных равнин — то ещё удовольствие.       Сайно не смог сказать что-то против затеи алхимика: если ещё с Нари он мог поспорить и даже иногда выйти победителем, то с Альбедо так не работало. Совсем. Появись клон его непробиваемого друга — будут спорить вечно, приводя столько аргументов за и против, что уж скорее Тейват схлопнется, чем они придут к единому мнению. Матра повёл за собой друзей, пытаясь для начала хотя бы вспомнить направление света, где когда-то находился его дом, напрягал больную голову, щурил глаза от попадающего песка. Он уже хотел отказаться от всего, когда голоса предательски прекратили донимать его, звать за собой, как что-то под ногами чуть не сбило Сайно с ног — Альбедо успел поймать друга за плечо. Что-то твёрдое скрывалось под горсткой золотого песка, манило матру заглянуть под неё, чтобы узнать спрятавшийся секрет. Сайно чуть стряхнул бугорок и ухватил что-то, что идеально село ему на руки. И только тогда, когда он поднял предмет выше, когда весь оставшийся песок начал сыпаться с щелей, то понял, что именно было у него в руках. Уцелевший человеческий череп гордо восседал на смуглых ладонях, сверля пустыми глазницами прибывших гостей. Огромная трещина шла вдоль от пары оставшихся зубов до самой макушки, словно рисуя на ней красивый узор.       Однако матра не считал так: сейчас его пугал не сам факт обнаружения такого экспоната, а то, что последовало после — что-то внутри снова разбушевалось, открывая давно забытые эпизоды из его старой жизни. Сайно вспомнил, как в последний день в деревне сильно разозлил наставника, как напал на мальчишку, что так плохо относился к воспитаннице, а главное… он вспомнил их голоса, такие до ужаса знакомые и пугающие, что матра даже не сразу поверил в это. С ним через призму какой-то пелены говорили жители деревни, снова взывали вернуться и… Что-то ещё они пытались донести, но Сайно никак не мог разобрать их спутанную речь. — Я знаю, куда нам нужно.

***

      Песчаные бури перекрывали обзор, но махаматра уверенно шёл дальше, словно по внутреннему компасу, и настолько быстро, что друзья не поспевали за ведущим. Солнце над головой жадно испепеляло макушку, нагревая и так нагруженную голову. А Сайно всё шёл и шёл, чувствуя какое-то нарастающее беспокойство в груди, когда голоса стали дружно повторять только одно:       «Вперёд».       Махаматра не останавливался ни на минуту, шагая вдоль указанного голосами пути, глотал песчаный воздух, уже, кажется, вдоволь наевшись им, и только изредка поворачивался обратно, когда вспоминал, что вообще-то идёт не один. Жаркий ветер поубавил свои силы, наконец-то открывая перед всеми то место, когда-то называемое Сайно домом. Пустая деревня, как и место, в котором оно всё время находилось. Пустые разрушенные жилища и остатки кирпичных пристроек утопали в песке, а обведшиеся домики покрупнее всё же говорили о том, что это всё-таки деревня, а не галлюцинации от перегрева. Сайно молча смотрел на открывшийся ему вид, медленно проходился по сухому песку, который через мгновение показался матре мокрым и прилипучим. «Здесь больше никто не живёт, все ушли», — когда-то давно говорил ему Германубис, и теперь матра понял это по-настоящему. Ни единой души не проживало в этих остатках цивилизации.       Но чем дальше двигался Сайно, тем сильнее начинала раскалываться голова, потому он на секунду даже остановился, схватившись за белые волосы. Какие-то воспоминание снова пытались достучаться до матры, которые мозг пытался заблокировать всё это время, чтобы не травмировать и так пошатнувшееся психическое здоровье генерала. На языке чувствовалась неприятная горечь, отдававшаяся вкусом свежей крови, глаза бешено забегали по сторонам. Сайно уже начал бить самого себя по голове, пытаясь успокоиться, но всё было четно: что-то более могущественное вырывалось наружу. Тигнари и Альбедо тут же подбежали к другу, увидев его самоистязания.       Сайно кусал губы до крови, потом жадно облизывал их, оглядывался по сторонам. И перед его взором возник его старый наставник, его голубые глаза прожигали насквозь. Тело, будто вспомнив все истязания, которые ему принёс этот человек, рефлекторно сжалось, задрожало. Тяжёлые руки качали его из стороны в сторону, словно пытаясь вернуть матру обратно, но он продолжал съёживаться в клубок. Зажмурил глаза, чтобы навсегда стереть из воспоминаний это ужасное лицо, которое растекалось в маниакальной улыбке. Он начал чувствовать удары на спине, по рукам и ногам, как эти места истошно ныли; как его хватали за чувствительные волосы, которые легко вырывались клочьями из макушки. Сайно начал мотать головой, кричать от боли, на что получил очередной удар в спину. — Да как ты смеешь перечить мне?! — грубый мужской голос продолжал издеваться над бедным мальчишкой, который уже был готов сдаться.       Но что-то внутри уже не могло терпеть эту боль, это что-то начало рычать, вопить как голодный зверь. Сайно наконец-то разжался, посмотрел своими алыми глазюками на наставника, который сам от увиденного ужаса пошатнулся на месте. Махаматра скалил зубы, шипел на своего обидчика. Ему хотелось наказать этого злого человека, который совершенно не видит дальше собственного носа. Точечный удар пришёлся ровно в живот, роняя толстое тело на песок, кулаки били по лицу и другим частям тела, чтобы выплеснуть всю свою ненависть.       Матра вдруг остановился, стоял на дрожащих коленях, возвышаясь над изуродованным телом, а песок жадно впивался ему в кожу. Он тяжело дышал, смотря на свои окровавленные руки, покрытые коркой пересохшего багрянца. Кровь осталась далеко не от наставника, кто-то ещё, гораздо раньше, видимо, попался ему под горячую руку. Сайно снова зарычал как дикая собака, от злости сжимал кулачки до крови и безостановочно смотрел на мёртвого наставника, которого он так сильно ненавидел в детстве. Теперь его черёд улыбаться во весь рот, как это раньше мог делать этот бесчувственный, бесхребетный урод.       Однако что-то мягкое и тёплое коснулось его плеча, и он быстро обернулся, увидев зеленоглазую девушку, которая легко улыбалась ему. — Ты вернулся, — лёгкий как ветер голосок дошёл да ушей матры, который всё ещё непонимающе смотрел в изумрудные глаза.       Она протянула ему нежную руку, чтобы Сайно мог встать с песка, что тот, конечно, и хотел сделать. Но просто не удержавшись от наплывших эмоций, уронил девушку на песок, заключая ту в тёплых объятиях. Темноволосая ещё раз улыбнулась ему и обняла перепуганного мальчишку. Сайно вновь ощутил себя маленьким ребёнком, каким он был здесь в последний раз. Он был действительно рад увидеть эту девушку, снова почувствовать ту заботу, которую та так настойчиво предлагала ему, когда приносила свежие яблочки под его дверь. Матра утыкался носом ей в живот, ощущая человеческое тепло, такое приятное и согревающее, которого ему так не хватало сейчас. Его грязные от крови руки прижимали девушку ближе, пачкали белоснежное одеяние воспитанницы. И он не отпускал её из объятий, боясь снова потерять где-то в далёкой пустыне, боясь, что кто-то снова сделает ей больно. Но вскоре он понял, что сжимает далеко не то, что думал.       Сайно ничего не мог поделать, просто смотрел на то, какой ужас творило его тело. Моргал светлыми ресницами, которые только и могли это делать. Пальцы жадно впились в тонкую шею, а ногти вкалывались в кожу, выпуская из той багряные капельки. Он душил её так, как ранее пытался наказать того глупца, который сделал ей больно. Девушка громко кашляла, молила Сайно остановиться, но руки от этого сжимались ещё сильнее. Махаматра смотрел, как лично губит судьбу человека, который впервые показал ему, что такое любовь и забота; разрушает её будущее, где она, возможно, была бы самой лучшей воспитанницей приюта, где бы помогала бедным детям найти свой дом. Её лицо некрасиво искривилось от боли, лопнул капилляр в носу, пуская тоненькую струю крови на губы. Сайно видел будущее, в котором девушка радостно улыбалась, трепала его по макушке, где он весело бегает с другими детьми по пескам, резвится, словно малое дитя, а та только просит быть осторожным. Словно… словно он нашёл ту, кого может назвать своей мамой. А он всё продолжал терзать её шею, пока физиономия не стала напоминать кашу из месива, будто бы что-то тяжёлое упало ей на лицо и раздробило его в клочья. — Ты доволен, Сайно? — уже непонятно как разговаривала девушка, — это всё твоих рук дело.       Он сильнее зажмурил глаза, чтобы перестать видеть весь этот кровавый кошмар, пытался трясти головой, выгоняя эти очевидные галлюцинации. И вскоре почувствовал кожей палящее солнце, которому он был впервые рад. Такое облегчение ему приносил только круглый месяц над пеленой звёзд. Он наконец-то открыл веки, которые чуть не прилипли друг к другу, и увидел уже перед собой другие изумрудные глаза, что уже были готовы потерять жизнь. Матра сжимал горло уже не воспитаннице его старого приюта, а бедному фенеку, который еле держался в сознании.       Пальцы моментально разжались, когда генерал до конца осознал, что сейчас может управлять своим телом. Его перепуганные глаза округлились, оглядывались по сторонам: рядом без сознания лежал Альбедо, уткнувшись носом в песок, а фенек тяжело откашливался, пытаясь восстановить дыхание, легко держался за то место, где матра совсем недавно причинял ему боль. Губы задрожали, и уже через мгновение Сайно истошно закричал, подскочил с горячего песка и помчался куда глаза глядят. Он не оборачивался, бежал всё быстрее, спотыкаясь и падая, но вскоре вставал и бежал дальше, чтобы не смотреть в глаза тем, кого он чуть не убил.

***

      Он остановился только тогда, когда уже перестал чувствовать собственные ноги, свалился на золотой песок лицом и уже ни о чём не думал. «Я убил всех», — единственное, что оставалось в мыслях. Убил всех тех, кто жил в его деревне. Может, кто-то и действительно заслужил такую учесть, однако он причинил боль всем без разбору. Это и есть то, что его мозг пытался вытолкнуть из воспоминаний, и Сайно не мог понять: радоваться ли ему теперь от вернувшейся памяти или плакать. — Ты обманул меня, Германубис… — прошипел матра, уже укладывая голову на бок, — …ты воспользовался мной, чтобы утолить собственный голод… убил их, обещая вернуть меня обратно… — он нервно засмеялся, — но сейчас… больше, чем самого себя, я ненавижу только тебя…       Дух Священного зверя молчал, не отвечая на заданные вопросы генерала. Единственный звук в этой тишине издавал лишь тёплый ветер, унося за собой крупицы золотого песка и голос Сайно куда-то вдаль. Он закрыл опухшие глаза, мечтая поскорее умереть, чтобы больше никогда не причинять боль другим.       И перед ним снова возник задыхающийся от его рук образ с зелёными глазками. — Простите меня…       Сайно второй раз в жизни позволил себе расплакаться, и мокрые жемчужинки медленно скатывались по щекам, оставляя на песке тёмный след. Он уже даже не понимал, от чего хотелось плакать: то ли от съедающего его изнутри горя, то ли от ненависти к самому себе, а, может, и просто хотел выпустить накопившиеся эмоции. Плакал до того момента, пока все слёзы не вытекли из него…       По внутреннему циферблату он уже как минимум несколько часов лежал неподвижно, видимо, пытаясь сгинуть от обезвоживания и усталости. Однако на это понадобится гораздо больше времени. Генерал перевернулся всем телом на бок и медленно прикоснулся к шее, имитируя то, что делали его пальцы ранее. Перед глазами снова наступило будущее, в котором он мог быть по-настоящему счастлив. Он поджимал губы и чуть надавливал на смуглую кожу, чувствуя неприятное покалывание, потом сжимал сильнее, пытаясь перекрыть доступ в кислороду. Сдавливал горло так сильно, что уже нездорово посинело лицо, но продолжал, пока руки сами не отпустили его…

***

      Очнулся Сайно уже где-то в другом, незнакомом месте. Голубое небо без единого облачка возвышалось над головой, а перед глазами уже простиралось бесконечное зелёное пространство, усеянное множеством цветов и растений. Приятный запах доносился до носа, чувствовался каждой клеточкой тела. Холодный ручеёк щекотал спину матры, освежал кожу, которая так хотела напиться. Щебетали райские птицы, пели какую-то незамысловатую мелодию, ублажая уши генерала. В кустах пробегали мелкие зверушки — лисята и кабанчики резвились друг с другом.       Махаматра медленно поднял спину и огляделся ещё разок по сторонам, не веря тому, где сейчас находится. Устремил свой взгляд куда-то вперёд и увидел высокий силуэт вдалеке, который с каждым шагом всё сильнее скрывался за гущей деревьев.       Он подскочил с места, ощутив на удивление реальную боль в ногах, и через силу побежал за незнакомцем. Вода вместе с землёй создавала склизкую грязь, из-за чего махаматра пару раз чуть не свалился, широкие листья деревьев били по лицу и рукам, а мелкие кустики царапали своими веточками бёдра и голени. Все живые организмы наоборот — бежали прочь от генерала, словно боялись одного его присутствия здесь. Птицы уже не пели, а кричали от страха, улетали прочь, страшась алых глаз.       И буквально перед выходом из этой тропической чащи его ослепило яркое солнце, показав уже резкий переход в такие родные жгучие пески. Пустая долина простиралась в далёкий горизонт, в котором не было ничего, кроме золотого песка, высоких пирамид и редких скалистых гор. Он посмотрел чуть выше своих ног, когда солнце наконец-то перестало давить на глаза, и увидел высокого мужчину, сидящего на краю обрыва. Сайно промешкался пару секунд, но всё же осторожно подошёл к незнакомцу, оценивая его красивые и изысканные одеяния. На нём блестели золотые украшения, которые могли позволить себе богатые дворяне или аристократы. — Приветствую тебя, — сказал низкий, но такой бархатистый голос, рукой приглашая его сесть рядом. — Что это за место? — генерал послушно сел рядом, наконец разглядев собеседника поближе. Его длинные светлые волосы доставали до груди, на лице всё время висела лёгкая улыбка, а в глазах цвета янтаря отражалась вся песчаная долина, словно выдавая в нём владельца этих пустых земель. Мужчина сидел прямо, не сгибая позвоночника, редко хлопал белыми, как у генерала, ресницами. — Вы же… — Душа твоя, заметил я, блуждает вдоль и поперёк, — мужчина всё так же мило улыбался, смотря на бесконечный горизонт, — и что-то вдруг внутри меня воззвало из песков, — он взглянул на Сайно и брякнул украшениями, что весели на нём. — Смотрю я на тебя и вижу его горящие глаза. Он всё-таки сбежал от туда, где должен был сидеть века. — Господин! — вырвалось из уст матры уже другим, чужим голосом. — Ох, друг любезный, формальность ни к чему, ведь мы с тобой уже не день знакомы. Скажи мне лучше почему прибрал к рукам чужое тело? — продолжал говорить мужчина стихами. — Мой Господин… Дешрет! Уже почти пять сотен лет вестей от Вас не слышал я, боялся, что остался навсегда один в холодном храме из камня и песка! — такими же рифмами отвечал Германубис, схватившись рукой за сердце, — я ждал Вас каждый божий день, услышать глас мечтал скорее, но Вы пропали средь земель, меня ставив на съедение пустым стенам и вянувшим цветам! — Прости, мой милый Германубис, мой век прошёл, и глазом не успев моргнуть, я умер, защищав любимые долины, свой дом родной и верных слуг, но… — царь Алых песков на секунду замялся, чуть печально улыбнулся и продолжил: — Но путь прегородил мне иней, прошедший по спине мне прямо в грудь. Холодные, болючие осколки мне впились в сердце глубоко, открыли старые ранения, убили тело за укол. Я не сдержал обещанные ранее слова, тебя оставив далеко в песках, но ты пойми, мой близкий брат, нас разлучила смерть — я не предатель. — Я знал, что поплатился за свои грехи, но продолжал цедить через клыки, что отомщу вам всем, кто сдал меня царю, боясь пропасть навечно в пустоту. Вы знали, что убив меня, мой дух уйдёт со мною навсегда, но Вы оставили меня в живых такой ценою! Я был готов упасть вам в ноги, молить прощения за всё. Мой голод, что повлёкший за собою всё, привёл меня в могилу самого, где дали мне последний шанс спастись, смывая кровь с моей души, — оживлённо говорил Священный дух, не отводя взгляда от янтарных глаз, робел перед старым знакомым, которого так долго не видел. — И проведя пять страшных сотен лет в глуши, уже успел сойти с пути, что завещали мне тогда — хотел я выбраться из камня, чтоб вновь увидеть Ваши добродушные глаза, блестящих пламенем песка. Я не сдержался, вновь почувствовав вкус крови, сошёл с ума, лишь только прикоснувшись к ней. Простите, Господин, здесь виноват лишь я… — Я безусловно рад, что ты осознаешь ещё себя, но ты пытаешься спастись от смерти, влеча с собой невинное дитя. Взгляни ещё разок, что сделал ты с душою, которая попала под изгой, — дух поджал губы в немом вопросе, опустив глаза куда-то вниз. — Ох, Германубис, из всех семи Священных душ, ты лучше всех питал любовь к живым, и не забуду никогда, когда пытался их убить, но лишь взглянув в твои горящие глаза, я вижу сердце человека, а не зверя. Твоё проклятие — обжорство, свернуло с верного пути, спугнуло всех с далёкого простора, спугнуло всех, но не меня. Я тоже виноват, что пожалел тебя тогда, но я ничуть не сожалею, что сейчас вижу настоящего тебя.       Между ними повисло долгое молчание, но оно перестало ощущаться неправильным или неловким. Обычная тишина, что когда-то преследовала Германубиса по пятам, уже не пугала так сильно, как раньше. Он, всё ещё находясь в теле матры, тяжело вздыхал и продолжал сверлить печальным взглядом золотой песок. — Мой Господин Дешрет, что нужно сделать мне, чтоб вновь доверие Ваше мне заполучить?       Король Алых песков поднялся с обрыва, встав в полный рост, снова одарил своей лёгкой улыбкой и протянул руку Германубису: — Мой друг, дай руку мне, и мы пойдём с тобой домой, где расцветает скорбь во мгле и птицы пляшут под Луною, — дух опешил, но всё же послушно потянулся к Дешрету, однако тот поморщил нос и замотал головой, — нет, Германубис, ты меня не понял: свою мне руку протяни, оставь мальчишку ты в покое и за собою не тяни. — Но, Господин, ведь если я покину тело — умру в тотчас же и… — Боишься смерти, милый друг, бежишь от неё попятную, страшишься посмотреть вперёд, хватаясь за чужое горе, — Дешрет прервал духа, не прекращая морщиться. — Но оглянись — никто не вечен, ведь даже я погиб среди песков, твои товарищи по крови уже давно ждут у ворот. Погибли все, но уходить, оставив тебя на земле, не мог позволить я себе. Пойдём со мною, гордый дух обжорства, и обретём желанный дом…

***

— Альбедо, Альбедо! — фенек пытался привести друга в чувства, когда боль в горле уже перестала донимать, — Альбедо, вставай!       Алхимик медленно открыл глаза, слипавшиеся от ранее вступившихся из-за удара слезинок и песка, и наконец-то поднялся с лежачего положения. Тигнари облегчённо вздохнул и уже смотрел на него со спокойствием. Однако через мгновение он опомнился, посмотрел за спину и увидел лежащие сумки Сайно. — Он убежал, Альбедо! — валука шуна нервно указал пальцем в ту сторону, куда умчался испуганный генерал, — нам нужно спешить за ним! Вставай.       Тигнари помог другу подняться с золотого песка, при этом поверхностно осмотрев на наличие каких-либо ранений, и, оставив все вещи, которые были при них, схватил алхимика за руку и побежал с ним по следам, которые ещё оставались на пути. Песчаная буря снова поднялась, и фенеку уже пришлось ориентироваться на горьковатый запах от Сайно, который он прекрасно помнил и различал от любых других ароматов. Спасибо, что его обоняние позволяло ему не заплутать, и, наверное, это был первый раз в его жизни, когда Нари был рад, что родился валук шуном.       Они спотыкались о сухие ветки под ногами, но продолжали идти, задыхались от душного ветра. Шерсть на хвосте фенека уже давно забилась мелким песком, сбилась в клочья, далёкий запах стал теряться из виду. — Тигнари, не торопись, — пыхтел алхимик, гораздо сильнее задохнувшись от долгой беготни по пескам, — мы так только сильнее потеряемся. — Но Сайно, — фенек остановился и резко повернулся к собеседнику, на его беспокойных глазах образовалась прозрачная плена, — Сайно где-то там! Я не могу оставить его одного! — Ты даже не уверен, что мы идём правильно, — русый вытирал с лица капли пота и прилипший песок, — вдруг он уже вернулся обратно? — Если ты так боишься, то можешь возвращаться! — уже на грани какой-то истерики паниковал Тигнари, повысив на друга голос: — Я пойду один!       Фенек отпустил чужую руку и, что-то цокнув под нос, убежал вдаль, уже через пару минут теряясь в песчаной буре. Сейчас Нари чувствовал, что просто не может отступить, не может бросить матру, который, наверняка, где-то лежит плашмя на песке и ждёт, пока его заклюют коршуны. С каждым шагом дышать становилось сложнее, руки предательски мокли, а картинка перед глазами всё сильнее начинала плыть по сторонам. «Чёрт, лекарство», — напомнил себе валука шуна, что уже прошло несколько часов с последнего принятия снадобья. Он быстро зарылся в своей дорожной сумке, руки уже были не в силах держать что-то, но всё равно Тигнари достал заветную скляночку с розоватым порошком. Фенек в охапку закинул всё, что осталось на дне, и, запив только своей слюной, продолжил свой путь. Время казалось ему чем-то неощущаемым, пробегая уже такой длинный марафон. Пятнадцать минут, два часа, неделю? Всё перемешалось в голове, словно молочный коктейль из всех видов ягод Тейвата. Фенек прижимал руки к груди, чувствуя бешеный ритм от бесконечной беготни, глотал последний воздух, чтобы найти в себе силы идти дальше. Но всё равно рухнул на золотой песок, который схватил его окончательно, не позволяя подняться. — САЙНО!!! — изо всех сил выкрикивал Тигнари, надеясь, что ему всё-таки ответят.       Он сжался к коленям грудью, прижимая руки к животу. От такого даже кровь прилила к голове, заставляя ту неприятно ныть. На тёмных ресницах образовались прозрачные капельки, быстро падая на колени и песок. Шмыгнул носом и утёр ладонью мокрое лицо, прежде чем снова попытаться поднять тело. Руки дрожали, ноги скрипели от усталости и изнеможения. — Я должен… я обязан…       Что-то внутри него словно сорвалось с предохранителя, наконец позволяя Тигнари использовать последние остатки энергии, после окончания которых он уже вряд ли сможет даже глаза самостоятельно открыть. Он встал с песка, который так старательно тянул его к себе вниз, и снова попытался принюхаться к окружению: тонкий аромат горечи наконец-то ударил в нос, моментально сужая зрачки глаз фенека от осознания. Нари повернулся на девяносто градусов и мигом рванул вслед за запахом.       Ветер оказывал сопротивление, но решительно настроенный валука шуна прорывался через все преграды песчаных бурь. Он уже не знал: увидит ли перед собой что-то ещё, кроме жёлтого песка. Его хвостик неподвижно прижимался к ноге, а уши давно опустились.       И как только знакомый аромат стал нарастать, фенек начинал бежать быстрее. Какое-то тёмное пятно вдалеке, лежащее на горячем песке, привиделось Нари, который на секунду опешил, пытаясь оценить ситуацию. Галлюцинации ли? Запах манил его в другую сторону, но он не мог отбросить странный силуэт из головы. И, плюнув на всё, помчался к нему: спотыкался, кашлял, задыхался. С каждым шагом становилось яснее, что всё-таки неведомых видений у Тигнари не было. — Сайно! — снова крикнул фенек, приближаясь к лежащему телу.       Он возвышался над матрой, который неподвижно валялся на песке. Фенек чуть прикоснулся к его рукам — холодные, как лёд. Ветер мешал ему услышать дыхание генерала, только сильнее путая Тигнари. В страхе он смог нащупать еле уловимый пульс, снова подрываясь к нереагирующему лицу, стянул с себя какую-то часть одежды, чтобы подложить её под шею Сайно. Запрокинул его светловолосую голову, при этом заглянув в полость рта, чтобы убедиться в том, что там ничего не застряло. Быстро провёл рукой по груди и нашёл идеальное место, чтобы начать сердечно-лёгочную реанимацию. Сложил руки в замок и, находясь параллельно своими плечам над лежащим без сознания матрой, сделал пробный толчок, не сгибая локтевых суставов, чтобы определить эластичность и резистентность грудной клетки; потом последовал следующий, уже более решительный, начиная цикл компрессии. Тридцатое нажатие — Тигнари сразу смахнул волосы с лица генерала, заткнул ему нос пальцами и плотно обхватил губы, выдыхая воздух. Повторил так ещё раз и снова вернулся к компрессии…       Но без толку. Сайно всё никак не реагировал, не приходил в себя. И чем дольше Тигнари пытался спасти жизнь друга, тем сильнее осознавал безысходность ситуации. — Не смей умирать при мне! — он остановился, снова пытаясь нащупать пульс или услышать краткое дыхание махаматры, — …не смей…       Горькие слёзы уже сами падали на тёмную накидку Сайно, а вскоре и на смуглые щёки, стекая по ним к шее. Фенек ещё раз прикоснулся к лицу, уже не понимая: холодные ли оно; медленно провел рукой по коже, оставляя свою ладонь на ней. — Я ещё столько не успел тебе рассказать, Сайно…       Валука шуна медленно повернул голову матры к себе, приближаясь к чужим губам. — Не успел сказать, какой я идиот… не успел сказать, как скучал по тебе…       Печальный поцелуй пришёлся на посиневшие губы. — Не успел сказать, что тоже люблю тебя…