Скетчбук

‿︵‿︵‿︵‿︵‿︵‿︵

      Он слишком долго скитался по земле. У него было слишком много имён. Танатос, Анубис, Ян Ван — это лишь малая доля того, что он слышал от смертных. На последних же землях его стали звать Кощей. Ему откровенно не нравилось имя, не нравилось представление о себе. Худой, бледный с длинными волосами цвета ночной мглы, с серой кожей. Это всё не про него. Он выглядел как обычный молодой человек с сильным телосложением, со здоровой кожей и золотистыми волосами. Ему в любви признавались, не зная, что за ним смерть стояла.

Он и есть смерть.

      Придя однажды к девочке, что страдала сильнейшим кашлем, он с долей сострадания смотрел на неё. Уставшая и больная, она медленно умирала. Он это знал и чувствовал. Смотреть на гибель молодой души неприятно, особенно когда знаешь, сколько отвратительных людей остаётся на земле.       — Вы лекарь? — поинтересовалась тогда девочка, раскрывая свои потускневшие зелёные глаза.       — Да, в какой-то степени. Я потерялся среди земель, не скажешь, где я? — он сел рядом с её кроватью, слушая как глухо билось её сердце.       — В Москве. Городишка наш не большой, но славный, — она вяло улыбнулась. — Как вас зовут?       — У меня нет имени. Мне его не дали.       — Почему же? Михаил, Миша, Мишутка, — протянуло девочка, расходясь в приступе кашля. Она сильнее сжимала пальцами тёплые шкуры, которые её накрывали.       — Миша, — смакуя на языке. — Мне нравится. Спасибо, Софа, — он слышал её имя от родителей, которые обеспокоенно смотрели на больную дочь.       — Вы мне поможете?       — Да, помогу. Закрывай глаза, засыпай, — Миша положил руку на её влажный лоб, забирая боль.       — Спасибо, — она закрыла глаза. Грудь её плавно опустилась, больше уж не вздымаясь. Миша устало выдохнул, растворяясь в тени, слыша горький плач несчастных родителей, чья дочь покинула мир.       Так, он продолжил скитаться по земле, забирая чужие жизни обычным касанием. Московский(фамилия от места смерти той девочки) не задумывался о своей участи, пока не встретил его.       Тот парень сидел у своей лошади. Животное умирало, и Миша вновь это чувствовал. Он смотрел за тем, как шатен наглаживал морду питомца, что-то шепча себе под нос. Подойдя ближе, он понял, что парень успокаивал словами то ли себя, то ли питомца.       — Это не поможет, он умрёт, — как-то равнодушно прозвучало. Московский рядом сел, начиная рассматривать человека. Давно он не говорил со смертными.       — Я знаю, — спокойно ответил парень. На его лице промелькнула мимолётная печаль. — Я бы хотел помочь, но не могу. Поэтому всё что мне остаётся, это быть рядом с ним.       — Я могу помочь? — тихим шёпот вырвался из груди, Миша почему-то стал сожалеть о сказанном.       — Как?       — Могу безболезненно забрать его жизнь. Он просто заснёт, — Московский осознал, что в мире людей это далёко не помощь. Но злости в чужом лице он не увидел.       — Делайте, я не могу смотреть, как он мучается, — в серых глазах скопились слёзы. Миша протянул руку, проходясь по морде. Животное словно благодарно фыркнуло, закрывая глаза. Парень склонился к морде, шепча последние слова прощания и благодарности, а после повернулся к незнакомцу. — Как вы это сделали?       — Долгая история.       С того дня всё изменилось. Миша задержался в тех краях, потому что там был Саша. Очаровательный парень, который пленил саму смерть. Они стали часто встречаться. Романов, как банный лист, приклеился к Московскому, не желая того отпускать. Назойливость превратилась в привязанность. Саша делился яркими моментами его короткой жизни, воспоминаниями, случаями, а Миша с упоением слушал. И с каждым разом внутри возрастало дикое желание прикоснуться к фарфоровой коже, пройтись по шоколадным волосам, коснуться нежно-розовых губ, но здравый разум кричал о ужасных последствиях. Московский едва сдерживал себя.       — Настолько длинная и удивительная жизнь, — тихо говорил Романов наслаждаясь ночной прохладой. Московский только-только закончил рассказывать длинную историю из своего бесконечного существования. — Тебе не одиноко? — осторожно любопытствовал он.       — Не знаю, я мало, что чувствовал, — Миша не на звёзды смотрел. Сашей любовался.       — Когда я буду умирать, ты же придёшь ко мне? — Романов волнительно посмотрел на Мишу, словно для него этот вопрос значил очень много.       — Ты собираешься умирать? Сейчас? — аскетично.       — Скажи, что придёшь, это будет самый долгожданный момент, — Саша приблизился настолько близко, что Московский тёплое живое дыхание ощущал на себе.       — Приду, но ты не спеши, — он немного отодвинулся, боясь прикосновения.       — Не буду, — Саша счастливо улыбнулся. Они сидели в уютной тишине, наслаждаясь совместным времяпрепровождением. В один момент сон сморил Романова, и тот завалился на плечо Миши. Тот замер в страхе. Впервые чувствовал такое. Он хотел было в панике отскочить, но Саша тихо сопел. Не умер. Не коснулся его кожи. Проклятие Бога смерти не сработало. В груди стало тепло, и Московскому показалось, что он стал жив, хоть сердце внутри не билось.       Время летело незаметно. Романов настолько привык к Мише, настолько сжился с ним, что даже не боялся его истинной личности. Всё было прекрасно, пока в один день Московский не исчез. На соседних равнинах началась война. Место, где смерть торжествовала. Он ушёл, оставив Сашу в томительном ожидании. И Саша ждал покорно. Каждый раз он искал знакомую золотистую макушку, искал смерть везде, но нигде её не находил.

Смерть сама его нашла.

      В дождливый летний день, когда минуло шестьдесят семь лунных циклов, Московский возвращался на знакомые земли. Он не хотел туда идти, мёртвоё сердце его само звало, тянуло. Прежними тропами он вышел в город, сразу же направляясь к знакомому дому. Чем ближе он был, тем хуже становилось предчувствие. Его одежда липла к телу от дождевой воды, но холода он не замечал. Остановившись напротив окна, он увидел хрупкую фигуру. Саша сильно похудел, лицо осунулось, кожа натянулась, волосы стали блёклыми. Миша смотрел с сожалением, отчего-то чувствуя яркое пламя вины. Он мог вернуться после войны к Саше, но думал, что без смерти под боком Романову будет лучше, к сожалению, он заблуждался.       — Миша? — на порог дома вышел Саша в лёгкой одежде. — Миша! — столько радости в потухшем голосе. Он максимально быстро оказался рядом с Московским.       — Ты пришёл, пришёл, — серебро в глазах потухло от болезни, Саша был совсем плох.       — Я же обещал, — с сожалением. — Но ты тоже обещал не торопиться.       — Правда, но ничего не могу с собой сделать, — Романов руки на его плечи уложил, цепляясь, как за спасательный круг. — Я так устал, Мишенька, мне так больно. Но сейчас мне стало мимолётно лучше. Один взгляд на тебя придал мне сил. Я правда больше не могу, Миша, не могу терпеть более.       — Саша, — ошарашенно. — Нет, не проси меня, не могу, ты же знаешь, — Романов уже весь насквозь промок, его волосы прилипли ко лбу, с ресниц срывались крупные капли дождя, но он слабо улыбался, в глаза голубые заглядывая.       — Не буду просить, однако позволь мне всё сделать самому, — быстро укладывая руки на его щёки, он приподнялся, касаясь своими холодными губами чужих. Миша всего на секунду замешкался, а после обхватил Романова за талию, сжимая его в своих сильных руках и углубляя поцелуй. Минутное наслаждение. Жар сердце и цветение чувств, а после неизбежное горькое сожаление.       Медленно отстранившись, Миша заглянул в родное до боли лицо. Бледное, безжизненное. Московский крепче его держал, боялся, что тот исчезнет из его объятий. Медленно опускаясь на землю, он смотрел на Сашу, который получил желаемое. Увидел того, кого ждал долгие годы, он наконец-то вкусил сладость губ самой смерти. Боль ушла, пришло бесконечное спокойствие.       — Как же так, — шептал Миша, убирая с лица мокрые прядки. Теперь он крепко его держал, не отпускал, не боялся. Он поцелуи сыпал на висок и лоб. Сидя на земле с единственным любимым человеком на руках, Миша губы свои терзал до крови кусая. — Почему он, почему так рано? Почему я не могу ничего сделать? — лил дождь, смывая соль с лица.

Так плакал Бог смерти над человеком из-за любви. А любовь божественному противоестественна.

‿︵‿︵‿︵‿︵‿︵‿︵