Аристарх

Это был Ад. Именно с большой буквы. Я навсегда запомнила эти проклятые дни. День казни и последующую неделю. Я возненавидела этих чертовых людей. Мерзких уродов, которые не упускали момента порадоваться казни пирата. Казни моего отца. Казни маминого соулмейта. Чертовой части ее души, которой стал он. И все. Все поголовно радовались. Твою мать! Да чему вы радовались?! Никто из вас никогда не видел лично Короля пиратов! Никто из вас не знал его! Но вы распалялись и кричали о смерти Дьявола! Да, он не был святым. Но этот гребанный культ его смерти уже осточертел. Он душил со всех сторон и был навязан каждым. Эти идиоты — жители Батериллы — они отмечали казнь. Отмечали казнь человека, который побывав на их острове, даже не тронул их. Даже не попадался на глаза. Отмечали чертову неделю, заливаясь пенным и радуясь, так словно это был праздник. Радовали детей, пили, ели, плясали. А мы рыдали. Мама закрылась в комнате после казни на целый день. Мне было очень больно и грустно, стоило мне лишь увидеть закрытую перед моим носом деревянную конструкцию на замок, которую она отказывалась открывать. Ты переоцениваешь меня, мамочка. Мне тоже больно. Не меньше твоего. Это было так больно и опустошающе, где-то внутри. Так сдавливало ребра, так давило живот и крутило все внутренности, что хотелось просто лежать закрученным комочком в маленькой темной комнатке и шептать — «это просто сон» — но никак не смотреть на закрытую дверь. Логикой, головой, понимаю черт возьми! Папа твой соулмейт, твоя душа и весь твой мир. Ты — его яркая путеводная Звезда. Он — твоё яркое Солнце на лазурном ясном небе. Вы половинки целого, которое мне никогда, наверно, не понять. Но ваша гармония и любовь была для меня всем. Сейчас же, после смерти одного из вас, я ощущаю лишь тягучую тоску и ужасающую серость, вытекающую прямиком из щелей двери. Это было так ощутимо. Мне, мне было немного страшно. Или во мне был такой коктейль эмоций, что я просто не знала, что именно я ощущаю? Гнев, страх, панику, опустошение? Что-то одно или всё и сразу? Это было, наверно, так глупо. Или просто по-человечески? Это ведь нормально грустить по родителю, дорогому тебе человеку. Нормально оплакивать его смерть. Нормально прятаться от мира. Но было так страшно идти в свою комнату, видеть яркие стены с кучей рисунков, на почти каждом из которых улыбающиеся родители. Оба. Видеть кучу памятных подарков, каждый из которых связан с каким-то воспоминанием о пиратах или специально привезенных для меня вещей, которые я просила. Видеть на стене настоящий пиратский флаг с пышными усами, символизирующий для меня целый мир. Разбитый. Напрочь. А ведь мы провели с ним так мало времени. Что я, что мама. Так почему же, эти узы так крепко впились в наши сердца? Черт. Я медленно сползла по стене рядом с дверью, шмякаясь на попу рядом с уже устроившимся щенком. Ригелем. Надо запомнить. Чертила, понимает же когда нужно поддержать. Непросто хвостиком увязался, так еще и лежит молча, лапки подобрал, уши опустил и носом тычется. Дурашка милый. Ригель — ротвейлер. Да, черт возьми, в этом мире есть эта порода. И они почти такие же, как и в прошлом, разве что с небольшим отличием. Они вырастают в кабанчиков под полтора метра, при должном усилии и наследственном факторе. Папочка явно знал какого защитника выбрать дочери. И сейчас, моя маленькая машина для будущих убийств, прилабонилась с боку, обвернулась вокруг левой руки и лапками обхватилась. Неужели все страшные чудища в детстве такие чуткие и добрые? У меня никогда не было собаки, и я не уверена, что для них свойственно, а что нет, но всё же меня очень утешало то, что Ригель так быстро ко мне привязался и был сейчас рядом. Я переложила щенка на колени, вытягивая ноги и легонько погладила по пузику. Боже, как хорошо быть маленьким и глупеньким, никакие проблемы не страшны. Голова, прекрати думать, прекрати анализировать. Устань уже наконец и просто усни. Прямо тут, на полу у маминой двери с щенком на руках. Хватит переживать уже этот момент из раза в раз, хватит винить всех и всё вокруг. Таков этот мир, такова судьба. Я же знала всё это, но всё равно отказывалась и отказываюсь принимать действительность. Я может сейчас и ребенок, но голова-то, мозги-то, уже давно нет. Мне стоит зайти к маме. Вдох. Выдох. Тихий стук по краю двери, самому низу, так просто, привлекая внимание. А в ответ — тишина. Подожду минутку. Никуда не денемся — ни она, ни я. — Мам? Тихий шелест белья и всхлип. Кажется, услышала. — Мам? Можно я зайду? И вновь тишина. Рваный выдох, шелест, движение и еле слышное, тихое «да». Я медленно привстала, опираясь о стену и приоткрыла дверь. Ригель, спрыгнувший с колен еще на первом «мам», первым проскользнул в щелочку, взволнованно раскачивая хвостом из стороны в сторону. Посмотрел на маму, оглянулся на меня и запинаясь о ковры поскакал своими маленькими лапками к маме. Она улыбнулась. Я тихонько прикрыла за собой дверь и помялась у порога. Кажется, всё же не стоило приходить. Нервно шмыгаю и поднимаю глаза на маму. Такая печальная, уставшая и растерянная. Но не злая. С чего я вообще решила, что она будет злиться на меня? Она ведь никогда даже не ругалась. А тут я, даже веру в маму потеряла. Ригель, зато молодец, почувствовал грусть — идет делать счастье. Я ведь говорила, что нам не хватает собаки. Мама всё еще молчала. Я аккуратно залезла на двухместную постель высотой с меня и с видом уверенной черепашки на четвереньках поползла к ней. Не плакай, моя мамочка, ты ведь такая красивая и сильная. Мы справимся, да собакен? — Мам. Ты как? — я почти шептала, боясь нарушить тишину. — Я, я в порядке милая, — так же тихо как я, немного с хрипотой ответила Руж, — мне уже лучше. Я хотела предложить сбегать за водой, но мама настоятельно мотнула головой и прикрыла глаза. Не сейчас. И вот так вот мы тихонько сидели. Маменька — устало прислонившись к спинке постели, немного прикрывая ноги одеялом, вытянув руку в мою сторону и я — наполовину лежала на её ногах, уткнувшись носом куда-то в бедра. И Ригель, рядышком, пыхтя и поскуливая. Хочется в такие моменты описывать какие-то эфемерные принципы внутренней борьбы, рассказывать, как каждая из нас преодолевала внутри себя грань над пропастью, спасаясь. Но нет, этого не было. Ничего не было. Пустые глаза Руж уже сказали всё. Она уже пережила всю эту бурю. Или переживает затяжной кризис. С отсрочкой. Её рука, поглаживающая меня по голове, иногда медленно затормаживалась и плотно вплеталась в мои пряди, после чего вновь расслаблялась и в эти моменты она отвлекалась от созерцания стены на меня. Я приподнимала глаза, слабо улыбалась и крепче прижималась к ногам. Что с нами будет? Меня это волновало больше всего. Да, страшно. Да, очень страшно. За себя. За маму. За ребёнка. Я не знала и даже не могла сейчас представить дальнейшие события и всё случившееся выбивало их колеи. Часы текли тягуче долго. Но вместе с этим стремительно быстро. Дилемма. Какая дилемма настигала меня в это отвратительное время. За окнами уже стремился розовый закат. Еще лишь уходящее солнце, которое в ближайший час будет всё так же ярко освещать чертову Батериллу. Да, теперь этот остров для меня отвратный. Конечно, земля не виновата, что её населяют ужасные люди, но и я сейчас не тороплюсь быть сильно объективной. — Мам, — нарушила я тяжёлое молчание. — М? — Что будет дальше? С нами? Руж устало потерла веки и ненадолго зажмурилась. По телу прошел небольшой спазм, и она немного вздрогнула. Я привстала. Немного переморгавшись и потянувшись, она вылезла из-под одеяла, тяжело переставляя ноги и очень медленно выпрямляясь. — Я не знаю Энн. Я не знаю, что будет завтра или на следующей неделе. Не знаю, что будет через месяц или через год. Я действительно потеряла нить своей жизни. Моя нить судьбы, связывающая меня с Роджером, потухла и истаяла в тот же миг, как он лишился жизни. Словно и мою жизнь оборвали следом. — маменька нежно провела рукой по груди там, где её сердце и сжала кулак, замедляясь. Она все еще стояла ко мне полубоком, и розовое солнце лукаво играло тенями на её лице. То она казалась ужасно нежной и хрупкой, то черты заострялись, делая её пугающей и немного зловещей. — Как думаешь, Энн. Смогу ли я, выстоять против всего этого? Против всего мира? Я помолчала. Это был риторический вопрос. — Смогу ли я дать тебе и нашей крохе весь этот мир? Я боюсь не справиться Энн. Я не такая сильная, как Роджер. Я ведь физически слаба, да и воли нет. Я боюсь сломаться. — Руж устало смяла край подола и перевела на меня взгляд, — Кажется стоит мне сейчас выйти из дома и каждый — каждый вокруг — начнет тыкать в меня пальцем и проклинать во всех грехах. Они глупы, но истина всегда рядом и стоит им провести параллель и для нас будет опасно даже просто дышать. — А если сбежим? — Так еще опаснее. Нас будут искать. — Но они ведь не знают! Ничего о нас не знают! — Сейчас уже начались массовые аресты как пиратов, так и простых граждан, имеющих даже крохотные связи между собой, ничтожные нити. — Но я же ребёнок, — нервно улыбнулась, игнорируя горечь на языке и небольшую тяжесть в плечах. — они же не будут арестовывать детей или же… Мама не сводила с меня глаз. — Мне жаль Энн, но именно так всё и будет. Именно так, как ты и подумала. — Они сумасшедшие… — разве так можно — детей, женщин и вообще всех. Всех. Мама помолчала. — Мам, мы справимся. — Я уверенно дернула ногами и спрыгнула с постели. Топнула и поставила руки на бока. — Обязательно справимся! Я обещала папе защищать тебя! И ребёночка тоже! Я буду помогать тебе по дому еще больше. Я буду учиться усерднее и обязательно буду махать дурацким мечом! — на слове «меч» мама неуверенно дернулась. Или показалось. — Я буду сильной-сильной и смогу ото всех тебя защитить. И тогда… тогда, никто и никогда не сможет сделать тебе больно. Веришь? — Конечно Энн. Я верю тебе больше, чем кому-либо в мире. — Руж устало опустилась на колени приобнимая меня и поглаживая по голове. Ригель запищал. Ну, еще бы ты не был согласен.

***

Я точно не знала на каком месяце беременности была маменька, но прикидывала что примерно второй. Хотя тут вполне можно было логикой подогнать, даже думать не надо. Начиная со следующего дня после нашего разговора, мы словно приняли негласное правило: не говорить о папе. Ни слова, ни мысли, ни намека. Будто бы он остался тем самым вечером, проводил с нами тот яркий розовый закат и скрылся вслед за солнцем в морской пучине за горизонтом. Ушел так, чтобы забрать нашу общую боль и оставил нам свои последние силы, чтобы мы продолжали бороться и не забывали для чего сейчас мы должны жить. Жить всем в насмешку и каждому улыбаться ослепительной улыбкой, которой он заразил нас, как самым страшным проклятием и благословением. Я продолжала ходить в школу, где с еще большим рвением хваталась за все предметы, которые могла, усиленно подтягивая все свои пробелы. Я ненавидела на самом деле учиться. Мне не нравился процесс учебы никогда. Мне не нравилось, что на всё это нужно тратить большое количество времени, даже если есть такая фора как у меня. Это не меняло того, что я, как и все сидела читала, писала и учила. Всегда была глупая мечта, о загрузке данных в голову, не потому что лень всё учить, а просто потому, что слишком много времени тратиться на обработку материала и запоминание. Вот и сейчас, я чуть ли не спала уже с учебником по алгебре, пытаясь доказать всем и себе в первую очередь, что я не просто помню что-то из прошлого, а понимаю всё это и в любой момент смогу решить. Доказать себе активность своих мозгов, которые надеюсь в будущем скажут мне спасибо и в нужный момент помогут мне. Что чертова «Анатомия Гранд-Лайн» из расширенного курса биологии — не пустая трата времени, а реально полезное знание, которое тоже поможет в будущем. Как же я надеюсь на свое «будущее». В настоящем бы прожить… На самом деле это было ужасно сложно. Эмоционально. Приходить после учебы, с кучей библиотечной макулатуры в мамино ателье, проводить там время до вечера, уподобляться гомону швей, успешно раскраивающим и вновь сшивающим непревзойденную для этих мест одежду. Видеть каждый день темные тени в глазах матери, блуждающие в глубине её души, которые она боится отпускать несмотря ни на что. Видеть впервые исколотые пальцы с кучей точек-синячков, лишь нарастающих с каждым днем всё больше и больше. И вечный ответ: «Всё хорошо, Энн. Не переживай обо мне, я в порядке». Ты не в порядке, мама. Почему ты такая упрямая и не хочешь позволить мне помочь тебе? Чего ты боишься? Твой главный демон — это я. И ты сама это понимаешь, когда начинаешь вздрагивать по вечерам, стоит лишь увидеть меня. Увидеть его лицо. Увидеть меня. Что успело произойти в твоей голове, какие новые кошмары сковали твое сердце? Пожалуйста, перестань изводить меня этой усталой улыбкой. В какой момент жизни ты перестала вспоминать о моей гениальности? В какой гребанный момент ты решила, что твоё молчание сделает всю ситуацию лучше? Даже наш собакен постоянно поскуливает рядом с тобой и становится понурым. Пожалей хотя бы его. Меня же начинало пугать другое. Прошло уже около полугода, а её тело не менялось. Я не знала, я черт возьми не понимала, как такое может быть. Да есть случаи скрытой беременности, но даже там были какие-то изменения. Должны же быть хоть какие-то физические, зрительные или…! Я не знаю какие еще! Почему ты отрицаешь факт моей помощи и моей молчаливой поддержки. Не говори, что не замечаешь, как я начала каждый день делать тебе скромные и неаккуратные завтраки, когда ты начала просыпать будильник. Что иногда ты стала забывать заводить этот самый будильник, а я начала проверять. Что ты стала более рассеянной и тебе стали давать меньше работы. Что не замечаешь косых взглядов и непонимания со стороны. Неужели тебя всё устраивает, если это — не ненависть или пренебрежение? Почему ты перестаешь замечать не только всех вокруг, но и меня? Я же видела, как ты тихонько шептала прощение смотря вечером на закат, поглаживая живот. Пожалуйста прекрати жить прошлым, дай мне помочь тебе, мама. Прошу, прекрати.

***

Первый и второй биологические триместры шли спокойно. Точнее не так. Никто даже не знал об этом. Не было вообще ничего, из-за чего бы моё беспокойство могло нести основания. Мама не обращалась в больницу, не чувствовала себя хуже или лучше и совершенно не испытывала никакого дискомфорта. Это вызывало дикое раздражение, которое я прятала глубоко в опущенной над книгами голове, изредка кидая на маменьку беспокойные взгляды. Побойся чертовых законов природы, женщина и пожалей себя… В середине третьего у меня начиналась паника. Так не бывает. Так не бывает. Мне страшно. За неё. За ребёнка. И нет даже врача, который мог бы её осмотреть. А она спокойна… да как так-то, а? Как бы ты не скрывалась, как бы ты не хитрила, я всё равно знаю, что ты явно перешла на снотворные и успокоительные отвары. Причем из моих же записей вычитала что можно, а что нельзя. Даже со мной не поговорила, когда я ей это выписывала. Злюка. А ведь сейчас сидит с таким блаженным выражением лица попивая мелиссу, словно это не она всю ночь проворочалась, думая что рядом лежащая я — не замечу. Устали. И я и она. Погода меняется. Давление падает. Боже, дитё, родись уже пожалуйста. Я устала нафиг.

***

И вот тут начались первые звоночки. Спустя год. Если честно я уже давно начала сомневаться в мамином положении. Основательно сомневаться, потому что было много предпосылок. Но тут началось это: её настигли психоэмоциональные расстройства. Постоянные перепады настроения. Я была даже не уверена, что такие бывают. Она, конечно, старалась их скрывать. Но когда по половине дня проводишь на работе занимаясь одним и тем же, это не очень способствует эмоциональной лабильности. Она не кричала, она не рыдала. Она осуждала. Она стала очень язвительной и вечно всем недовольной. Страдали от этого все. Кто-то, конечно, из коллег пошутил про беременность, но мало того, что получил по своей умной головушке, так еще и таким взглядом был награжден что не один мировой ледник такой мерзлоты не видел. В общем веселились от «милашки Руж» все, успевая только отскакивать. И я в том числе. Нет, мне как остальным не прилетало и такими взглядами не награждали, но… были и другие варианты течения. Дома она наводила панику и стерильнейшую чистоту. Ну и немножко истерику. И немножко желание помереть. На месте. Было видно, что она устает. Физически причем, но её это совершенно никаким образом не заботило, когда приходя домой она начинала по ходу действия намывать всё до скрипа и хруста, ведь: «Энн, детка, когда ребёнок родиться, нам нужно поддерживать порядок в доме» и «Хорошо, конечно, было, что ты была спокойным ребёнком, но я не думаю, что второй будет таким же». Мама, пожалуйста, не забывай, что мне шесть лет. А не двадцать шесть. За всеми этими приготовлениями и постоянными круговоротами «сна в природе» сон-учеба-тренировка-мама-Ригель, как-то не заметно пролетел день рождения, со скромным пирогом, будничными поздравлениями людей вокруг и… мимолетным выпуском из школы? Стоп, а что правда всё? А когда, а как? То-о-о есть, меня перевели в пять лет в восьмой или какой-там класс, когда казнили папеньку и с тех пор я не заметила, как просто по течению плыла? А как же алгебра в зубах во сне? Я как теперь без неё спать буду? А всё остальное? В смысле вот тебе аттестат, улыбнись в камеру Дэн Дэн Муси и помаши учителям? Что значит, «Энн-тян, ты теперь гордость школы. На доске почета твоя фотография». Что-о-о-о-о? Нет, ну вы представляете какого мне жить в таком стрессе? А дальше что? Пинком под задницу и бывай как звали?