Пока я не соберу себя заново

***

Кавех уже и не думал, что чьё-то присутствие может так много значить, что ему может быть спокойно и хорошо с кем-то. Ни разговоры, ни суета, ни весёлые попойки — ничего, кроме знания, что тебя ждут, не спасает его так сильно. По крайней мере, он надеется, что спасает, потому что он, вроде как, чувствует себя лучше. Разогретый ужин, заваренный чай, книжка и плед, искреннее «Как дела на работе?» и скупой рассказ о буднях в Академии — этого уже достаточно, и тьма внутри становится слабее и тоньше. Он старается игнорировать, что она не исчезает насовсем. Кавех всё ещё чувствует себя одиноким, но теперь он может забыть об этом в моменты, когда они проводят время с аль-Хайтамом. Возможность игнорировать бурю внутри. В тот вечер, когда Кавех в очередной раз сломался, уже перед кем-то, он не пошёл на стройку, взяв отгул, а аль-Хайтам, ждавший его и опоздавший из-за этого на работу в Академию, тоже остался дома. Это был их первый совместный выходной, настоящий, без ругани, без попыток сбежать: они просто были рядом, сидели на диване, ни о чем не говоря, а потом аль-Хайтам тихо читал Кавеху одну из своих любимых книг. Идёт вторая неделя с того момента, как они начинают проводить вместе время, и Кавеху, наверное, даже нравится думать, что такие вечера становятся их маленькой традицией. Чувство вины внутри не исчезает, просто становится меньше. Это, внезапно, пугает даже больше. Кавех будто становится зависимым, будто теряется в этих попытках почувствовать себя лучше — растворяется в другом человеке, который помогает ему ощущать себя действительно в порядке. Кавех будто теряет независимость. Он пропускает ярмарку, встречается с Тигнари всё реже, потому что тому больше не нужно контролировать его состояние каждые несколько дней, проверяя, не загнулся ли Кавех где-нибудь по дороге на очередную работу, успевает накопить оставшиеся деньги на долг Дори, когда берёт дополнительно несколько поручений у Катерины, и всё реже считает первые длинные вдохи, но на смену этому приходит опустошение. Кавеху плохо даже тогда, когда хорошо, потому что он чувствует, что не заслуживает этого, и повторяет это в своей голове так часто, что это становится мантрой. Иногда они с аль-Хайтамом вместе готовят или ужинают тем, что есть, а потом сидят в гостиной и аль-Хайтам читает, порой вслух. Кавех может рисовать или смотреть в потолок. И даже тогда, когда, кажется, всё хорошо, ему не о чем переживать, он продолжает думать, что так не должно быть. Спокойствие кажется дискомфортным, ощущается неправильно, как что-то чужое, внешнее, не принадлежащее ему. Кавех не может к нему привыкнуть, хотя очень старается — ради аль-Хайтама. Каждый день до этого — день для работы, для рефлексии, для самокопания, определения того, что он сделал не так когда-то давным давно, за что теперь платит такую большую цену, за что ему так плохо, что он не может дышать ночами и паника съедает его в душе. Кавех понимает, что они так и не сходили на ярмарку, только когда после очередного рабочего дня спускается к их дому и замечает, что убраны палатки. Он ведь, действительно, очень любил ходить сюда во время учёбы в Академии, и чаще всего они делали это именно с аль-Хайтамом. Суета праздника, ларьки, музыка, фокусы, бои ради развлечения, социум, единение с атмосферой — Кавех скучает по этому всякий раз, когда вспоминает. Это идёт ещё из детства, ещё из воспоминаний об отце, тёплых и нежных, когда они ходили туда вместе. Кавех никогда не сможет забыть об этом, даже если любое упоминание семьи — горячая рана. Признать, что в этот раз он снова не пошёл сюда по своей собственной вине — сила привычки, и Кавех принимает эту мысль, как должное, лелея на краю сознания, тихо и незаметно, чтобы не сделать хуже, но и не отпуская. Кавех приподнимает затекшую руку к потолку, встряхивает кисть пару секунд и опускает обратно, продолжая рисовать. Расстояние между ними с аль-Хайтамом с каждым днём становится всё меньше. Кавех упирается голенью в его бедро, пока тот читает вслух, и ведёт карандашом по бумаге бессмысленные линии, даже не задумываясь о том, что вообще делает. Это намного лучше, чем сидеть у себя, давить слёзы и думать о том, как сильно он перегорел. Намного лучше, потому что ему спокойно. И хуже — потому что он всё равно возвращается к чёткому, выверенному осознанию — всё это время аль-Хайтам был совсем не таким, каким он его представлял. Это Кавех не изменился со школьных лет. Ничего не замечал, не пытался даже заметить. Смотрел издалека, не позволяя к себе подойти, но и сам не приближаясь. Что пережил аль-Хайтам за эти годы? Что сделало его таким, что изменило? Кавеху непривычно видеть его уязвимым, непривычно замечать его чувства, подмечать детали; горечь поднимается к горлу, когда он думает об этом, и ему приходится стараться, чтобы справиться, чтобы прекратить думать. Это лучшие их дни за всё время, что они живут вместе — Кавех не хочет быть тем, кто всё испортит, потому что подспудно чувствует, что это ненадолго. Его не оставляет гадкая мысль: ну не может быть так, что ему наконец повезло. Аль-Хайтам рассеянно замолкает, когда Кавех со вздохом откидывает голову назад, на спинку дивана, и тёплая ладонь касается его щиколотки. Всё к лучшему. Тигнари говорит, он должен позволить себе быть счастливым. Кавех старается. — Устал? — тихо спрашивает аль-Хайтам. Кавех качает головой и смотрит на него из-под ресниц. Руку аль-Хайтам с его ноги так и не убирает. — Можешь лечь, ты мне не помешаешь. Кавех снова вяло качает головой, убирая в сторону блокнот, и аль-Хайтам возвращается к чтению. Что-то про научное исследование, про древние языки, прошлое: «…нетипичное расположение слов в предложениях и использование замысловатых грамматических конструкций говорит, в первую очередь, о том, что нация, использующая этот язык… благодаря этому мы можем с точной уверенностью сказать, что их традиции…» Кавех теряет нить повествования. Положа руку на сердце, это ужасно — ужасно — скучно, но ему нравится, как спокойно и тихо звучит голос аль-Хайтама, поэтому он молчит. И всё же, когда повисает короткая пауза, Кавех невесомо дёргает коленом, привлекая его внимание, и склоняет голову набок. Аль-Хайтам поднимает на него взгляд, даже не дочитав предложение, буквально оборвав себя на половине мысли — Кавеху на мгновение становится стыдно за столько бесцеременное вмешательство, но он почти сразу давит внутри себя это чувство. — Ты читаешь только нудные книжки для книжных зануд, да? Или нудные книжки для занудных книголюбителей, как тебе больше нравится? Аль-Хайтам очень выразительно приподнимает одну бровь, и Кавех повторяет за ним — больше, чтобы передразнить, чем невольно, но этого хватает, чтобы аль-Хайтам, осознав, что спокойно почитать ему не дадут, положил закладку в книгу и закрыл её. Кавеху нужно внимание, он чувствует, что ещё немного — и он перейдёт порог своего очередного самокопания вглубь, поэтому заставляет себя отвлечься. Лучше так, чем уйти к себе. — Что-то ты не жаловался до этого, — замечает аль-Хайтам. В его голосе нет обиды, взгляд всё такой же спокойный, внимательный, и Кавех немного расслабляется, начиная улыбаться и снова чуть дёргая коленом. Ладонь аль-Хайтама лишь на мгновение чуть напрягается, словно он пытается понять, не намёк ли это на то, что руку стоит убрать, и в итоге действительно убирает. Кавех не просит её вернуть. — А ты не спрашивал. Он вдруг громко фыркает, всё же откладывая книгу в сторону, на небольшой столик возле дивана, и Кавех, садясь ровнее, поправляет на ногах одеяло. — Что тогда, по-твоему, не нудное? — с нарочитым интересом спрашивает он, и Кавех делает вид, что всерьёз думает об этом. У него всё внутри подбирается, как перед прыжком, он чувствует движение лёгких, но не болезненное, лишь дискомфортное, и игнорирует его, потому что пытается убедить, что всё в порядке. Пока они так сидят, ему, действительно, хорошо, и он уверен в этом — вот только тело почему-то не желает слушать разум. — Гадания, например, — покорно отвечает тот и, не успевает аль-Хайтам высмеять его ответ или снисходительно прокомментировать наивность его мышления, резко к нему тянется, призывно вытягивая руку. — Вот дай сюда свою ладонь. Я сейчас тебе такое расскажу, что ты ни в одной книжке своей не прочитаешь. Аль-Хайтам смотрит на него так, словно не верит, что Кавех действительно ему предложил этим заняться, но всё же протягивает руку ладонью вверх, не меняясь в лице. Кавех улыбается шире и поддерживает его руку снизу, едва касаясь тыльной стороны своей ладонью. Ему нравится это доверие, спокойствие, с которым аль-Хайтам поддерживает его идеи; хоть оно и подогревает острое чувство внутри, что всё не так. Аль-Хайтам знает, что ему плохо, знает, поэтому сидит с ним, поэтому он такой мягкий? Кавех заставляет свой внутренний голос заткнуться почти насильно. — Удиви меня. Кавех смотрит на прямые, строгие линии на его руке. В голове ноль мыслей — он, разумеется, не умеет по-настоящему гадать, но ему до смерти хочется, чтобы аль-Хайтам немного взбодрился, чтобы он возмущенно сказал, что Кавех говорит глупости, вывести его на эмоции, поговорить с ним — даже если это тот самый пустой разговор, которые аль-Хайтам так не любит. — Хм, — глубокомысленно выдаёт Кавех и старательно хмурит брови. — Вижу, что у тебя большая потребность вечно быть правым. — Сомневаюсь, — вскидывается аль-Хайтам, всем своим видом показывая, что думает о таких гаданиях. Между ними повисает пауза, довольно долгая; они смотрят друг другу в глаза, Кавех улыбается кончиками губ и снова склоняет голову набок, отсчитывая про себя секунды. Раз, два, три… В глазах аль-Хайтама вспыхивает понимание, и он возмущённо хмурится, что веселит Кавеха еще сильнее. Откуда-то он знает, что сейчас аль-Хайтам не только не зол на него, но и скорее даже смущён — насколько это возможно для такого человека. — Ты… Ему, в целом, нравится мгновение этого их настоящего. В глубине души Кавех всегда желал чего-то подобного: с самого детства, наполненного обвинениями и обидами, он хотел только тишины, но, оказалось, нужно куда больше, чем только лишь это. Он чувствует себя живым спустя столько времени, снова, пусть и ненадолго. Всё равно что видеть, как создаётся то, что ты выносил в своей голове — только чуть менее масштабно и чуть более важно для того маленького мальчика, который всё ещё сжимается в комок в самом отдалённом уголке сознания. — Глупости, — говорит аль-Хайтам, но руку свою не забирает. — Но эти глупости подтверждают мои слова, — довольно заявляет Кавех и откидывается назад на спинку дивана, отпуская его ладонь. Аль-Хайтам смиряет его коротким взглядом. — Это не гадание, а констатация факта, — фыркает он, и Кавех насмешливо изгибает брови, потому что ему становится очень смешно с выражения его лица. — То есть, я всё равно прав. Аль-Хайтам прищуривается. Кавех еле сдерживает смех, пытаясь держать лицо серьёзным, но, кажется, у него дрожат плечи — нечасто ему удаётся поставить аль-Хайтама в тупик и наслаждаться его растерянностью и смятением. — Кавех, ты просто дурачишься, — он смотрит на него очередным взглядом, который, Кавех не может интерпретировать. — К этому нельзя относиться серьёзно. — Ты же понимаешь, что чем больше сопротивляешься, тем больше я прав? — Кавех улыбается, наклоняясь и упираясь ладонями в пространство дивана между ними, и аль-Хайтам хмурится. — Если я соглашусь с твоим «гаданием», ты также останешься прав. — Ну да! — радостно подтверждает Кавех, едва не подскакивая, и внезапно даже для себя смеётся, подгибая под себя колени. — Разве не здорово? Аль-Хайтам наклоняет голову. Снисходительно его осматривает, а затем, отвернувшись, вдруг улыбается тоже. — Если так тебе будет угодно. Кавех замирает, смотря на него, улыбающегося, ненапряжённого, мягкого и такого красивого в этот момент, что теряются все слова и пропадают все мысли. Кавех чувствует прилив крови к щекам, всё внутри него дрожит в каком-то непонятном, тёплом ощущении смущения и неловкости, и резко отворачивается в сторону, делая вид, что интересуется тарелкой с фруктами на столе кухни, которую видно через проход. Он хорошо умеет игнорировать неудобные чувства, и просто надеется, что аль-Хайтам не видит в нем никакой перемены. Он хочет продолжить разговор, но не может никак выдумать, что бы такого ещё сказать, чтобы заинтересовать аль-Хайтама. Кавеху кажется, что ему хорошо и в молчании с ним, и это даже ценнее, но говорить с ним, слушать его голос, подмечать его эмоции, чуть более смазанные, чем у остальных, и от того незаметные — приятное чувство, и оно отвлекает от самоненависти. — Может, тогда ты сам выберешь книгу? — первым нарушает молчание аль-Хайтам. Кавех переводит на него взгляд, немного удивлённый, и он добавляет, будто извиняясь: — Заодно узнаю о твоих предпочтениях. — Знаешь, это ведь просто шутка, — Кавех улыбается ему, но смущённо и будто устало. Ему в целом понятен такой выбор книг, он и сам может прочитать нечто подобное, если захочет, но он не хочет. И он уважает его и ему нравится слушать, как аль-Хайтам читает, так что вряд ли имеет значение, что именно это будет. — Я вообще не очень люблю читать, я больше, ну знаешь, — он тихо фыркает, приподнимая руки и взмахивая ими, — по визуальному искусству. Архитектура, картины… Вообще, я стихи люблю, — вдруг вспоминает он. — Тебе подходит, — аль-Хайтам как-то нежно-снисходительно смотрит из-под ресниц и отворачивается. — Ты их писал? — Что, стихи? — уточняет Кавех, окончательно растерявшись, потому что такой пристальный интерес начинает озадачивать. Аль-Хайтам кивает. — Было когда-то давно, ещё в Академии… Но так, просто чтобы попробовать. Взгляд Аль-Хайтама внимательный и спокойный, словно касающийся каких-то глубин его души, которые Кавех обходит стороной, даже когда находится наедине с собой. Ему непривычна мысль, что кому-то может быть интересно то, что у него внутри — не только то, что касается окружающих, но и то, что он никогда никому не показывает. Он хочет закрыться, снова спрятаться, и чувствует раздражение на самого себя за то, что не способен на что-то такое глубокое рядом с другим человеком. — Мне интересно было бы послушать. — Зачем? — вырывается у Кавеха. Он поджимает губы и отводит взгляд, сжимая в пальцах край своей одежды, чтобы хоть немного почувствовать свою власть над происходящим. Он снова теряет контроль. Он снова хочет уйти и даже не понимает, когда это случилось. — Они не стоят того. — Субъективная оценка того, кто их написал, — говорит Аль-Хайтам. Кавех чувствует на себе его взгляд, и мысленно просит его отвернуться, потому что это всё равно, что снять с себя кожу — признать, что это могло бы быть приятно. — К тому же, ты ведь не спрашиваешь, почему я любуюсь Алькасар-сараем, так что не можешь знать, как я отнесусь к твоему творчеству. — Разве любуешься? — со смешком спрашивает Кавех, и аль-Хайтам смотрит на него с усмешкой. Кавех тушуется, вновь моментально теряя спесь, и со вздохом откидывает назад голову. — Это же было давно, Хайтам, не уверен, что у меня ещё остались те черновики. Но если на меня вдруг снизойдёт муза и я напишу стихотворение — ты об этом узнаешь, — обещает, хотя уверен почти на миллион процентов, что это глупости, что никаких стихов он в жизни больше не напишет и что, если и напишет, аль-Хайтам не узнает об этом. Делиться с ним чувствами всё ещё слишком — всё ещё слишком много, чтобы можно было решиться на что-то подобное. Кавех не пишет стихов и не собирается, но на мгновение, на одну короткую секунду заинтересованного взгляда напротив, ему хочется писать. Просто потому что аль-Хайтаму интересно. Просто потому что он бы хотел послушать. Внутри что-то шевелится, тёплое, мягкое, нежное, осторожное — греет душу, лёгкие, гладит рёбра и волосы, и Кавеху не нравится, что это чувство заставляет его задуматься о том, чего бы он делать не стал при каких-то других обстоятельствах. Аль-Хайтам становится ближе, так близко, что до него можно дотронуться, но все эти годы не стираются простым прикосновением, парой фраз. Быть теперь с ним, слушать его, узнавать, практически заново, другого человека, отличного от того, каким он был в Академии, кажется странным, непонятным. Кавех не любит, когда непонятно. Не любит, потому что может запутаться. Сейчас он чувствует, что всё именно так — ещё немного, и он окажется на распутье. — Хорошо.

***

Кавех уже и не помнит, каково это — замечать мелочи, разные неважно-приятные вещи, которые окружают его повсюду. Наслаждаться солнцем, вкусной едой, возможностью встать попозже в свой выходной — он думает, что разучился, но, оказывается, просто очень устал. Физически его тело существует в этом мире, но сознание далеко — в страданиях, которые он едва способен вынести. Ему не становится лучше в одночасье, не происходит чуда, и всё же он просыпается и больше не хочет снова закрыть глаза. Он думает об их совместных вечерах, о тихом спокойном голосе аль-Хайтама, о его улыбках в ответ на глупые шутки Кавеха, о едва уловимой нежности в груди и о том, как они вместе будут готовить ужин. Эти мысли спасают его на протяжении дня, пока он выбивается из сил в попытке заработать, и делают приятными редкие минуты отдыха. Иногда он задаётся вопросом, какие цели преследует аль-Хайтам, но в такие минуты вызывает в памяти голос Тигнари, мягко говорящий, что он ошибается, когда думает, что способен узнать о мотивах других людей, просто заглянув им в глаза. Кавех позволяет аль-Хайтаму проявлять привязанность, пусть сам не отвечает ему тем же. Он чувствует за это вину, но… Но он с удивлением прислушивается к себе — вдох — ему приятно, когда аль-Хайтам прикасается к нему, садясь рядом на диван, — выдох — он с нежностью прислушивается к тихому, едва уловимому смеху, — ещё один выдох — ему не хочется закрыться, он не хочет прятаться в своей комнате, он находит в себе силы провести вечер с пользой для себя. Последние пару ночей Кавех впервые за несколько лет спит, не просыпаясь. Кавех боится, что если задумается обо всём хорошем, что с ним происходит, неудача снова его настигнет — и он опять всё потеряет. Он не уверен, что сможет вновь вынести пустоту одиночества, к которой, ему казалось, уже привык. Не привык. Он рассеянно перебирает фрукты в ящике на Базаре. В душе у него нет бури, там пустота, она всё ещё достаточно тревожная, чтобы есть его душу, но уже не такая проголкая. Позволять себе отдых теперь не кажется неправильным. Теперь он ни за что не пропускает выходные и радуется, когда аль-Хайтам остаётся с ним дома. Он боится, что это не искренность, а чувство ответственности — он не хочет, чтобы его жалели и поэтому сидели по вечерам. Прячет эту мысль подальше, потому что аль-Хайтам не заслуживает такого отношения. Кавех чувствует вину за то, что не работает ещё больше, на износ, пока он ещё в состоянии держаться на ногах, но аль-Хайтам убеждает его, что он выполнит больше работы, если позволит себе передышку. Аль-Хайтам говорит ему очень многое, и впервые за долгое время Кавех заставляет себя его слушать. Это, кажется, помогает ему. Через некоторое время Кавех понимает, что, возможно, так и есть, но это не позволяет ему отпустить свой иррациональный стыд. — Можно вот эти? — Кавех показывает на понравившиеся персики зайтун, и ему передают их из ящика в руки. Моментами на него накатывает чувство самоненависти так сильно, что он чувствует на своём горле руку, которая прижимает его к земле, не даёт дышать, и тогда он хочет сдаться ей, перестать пытаться. Он знает, что, вероятно, это не нормально, что так не должно быть, и упорно пытается находить причины, по которым должен бороться, приходит к аль-Хайтаму в кабинет — пару раз даже на работу, — и ему позволяют молча сидеть рядом, прислонившись виском к плечу, и переживать это не в одиночестве. Кавех ловит себя всё чаще на том, что открывает рот, чтобы рассказать, что чувствует, что вот ещё чуть-чуть, и он объяснит, что с ним происходит, что так будет проще и легче, но каждый раз обрывает себя. Это не важно, ничего не значит, это скоро пройдёт, и он не хочет давить на кого-то своими проблемами, наверняка обычными, не хочет и не станет — потому что не заслуживает, потому что не должен, потому что его будут жалеть и потому что жалость — то, что он ненавидит, пожалуй, даже больше, чем собственное бессилие. Голос — не Тигнари — в его голове говорит, что это лишь по той простой причине, что это то, в чём Кавех нуждается больше всего — не в понимании, не в поддержке, не в любви, а в том, чтобы хоть кто-то его мог пожалеть, хоть кто-то мог оценить его жертву, хоть кто-то заметил, как ему плохо. Игра на публику — разве не этого ты добиваешься, разве не этого хочешь? Кавех недовольно складывает персики в корзинке и хмурится. Какая польза от него аль-Хайтаму, почему он продолжает давать ему то, в чем Кавех так нуждается? Ему неприятно от мысли о той недосказанности, которая висит между ними, но он не может заставить себя открыть рот и спросить — боится, что всё закончится так же резко, как началось, боится показаться глупым, боится, что аль-Хайтам одумается, но, куда больше, что не одумается и продолжит мучать себя. Хоть аль-Хайтам не кажется ему страдающим от сложившегося положения вещей, он не может избавиться от сомнений — кажется, Кавех весь состоит из этих сомнений. Он сжимает один персик в руке слишком сильно, пальцы проваливаются в липкую мякоть. Кавех с отвращением отдёргивает руку и внутренне вспыхивает от мысли, что он снова всё портит — своими неловкими прикосновениями или своим вторжением в чужую жизнь, неважно. Кавех молча вытирает пальцы и втягивает воздух сквозь зубы. Ему не идёт на пользу одиночество, даже короткое, оно рождает в нём слишком много сомнений и мыслей, которые прячутся, пока аль-Хайтам молчал рядом с ним. Его молчание становится гарантом тишины внутри Кавеха, и это тоже — зависимость, которой он не понимает. Может, на самом деле, ему не хорошо с аль-Хайтамом, а он просто находит в нём утешение, спасение от рефлексии, и теперь пытается по инерции, потому что это свойственно всем людям? Чувство вины царапает кожу. Кавеху становится тошно от самого себя так резко, что это чувство загибается где-то внутри него резким комком. Он привык постоянно идти вперёд, повышать уровень сложности, доводить себя, раз за разом, до изнеможения, потому что иначе всё напрасно, потому что по-другому не добиться цели — и, хотя никакой цели уже нет, Кавех всё ещё идёт, идёт, идёт и ломает себя, даже не знает, для чего — попытки заполняют пустоту. Что, если это лишь привычка, что, если это его больное подсознание всего лишь пытается вылечиться о заботу аль-Хайтама, а Кавех тогда пользуется его искренностью? В лёгких перестаёт хватать воздуха, Кавех останавливается возле какого-то крайнего ларька, хватается пальцами за его угол и пытается вдохнуть, но тело не слушается, а голова пульсирует. Он, кажется, задыхается сильнее обычного… — Кавех?.. Так, спокойно, посмотри на меня, — чьи-то тёплые руки гладят его лицо, и Кавех по запаху понимает — Тигнари, — и это осознание помогает ему успокоиться. Тигнари можно, с Тигнари — хорошо… — Давай, вдыхай. Отлично, молодец. Он не знает, как тот постоянно оказывается рядом в нужный момент, но благодарит Селестию за то, что у него есть хотя бы это. Кавех следует за этим голосом, позволяя ему — снова — помочь, увести себя от паники, сдавливающей грудь. Колотящееся в горле сердце пытается вырваться, Кавеха тошнит, и он хватается за чужие запястья, словно это может удержать его на плаву. Тигнари прекрасно его знает, он чувствует каждое движение его грудной клетки. Ему можно доверять. Он фокусирует взгляд, и первое, что видит, — спокойные глаза, говорящие ему о том, что всё в порядке. Наверное, если бы Тигнари паниковал, Кавех вообще перестал бы существовать. Ему хочется провалиться под землю от осознания, что Тигнари становится свидетелем его ухудшившегося состояния. — Теперь вдох, — инструктирует его тот. Голос его, расплывчатый и далёкий, врывается в лихорадочно уставшее сознание как-то слишком громко. Кавех концентрируется на этом. — Вот так, ты со мной, да? Тигнари гладит его, нежно, так, словно ему не всё равно, и Кавех позволяет себе в это поверить. Он прижимается щекой к его руке и замирает, глубоко дыша. Так лучше. Постепенно сердце перестаёт колотиться о рёбра так сильно и боль отступает, оставляя за собой лишь неприятную пустоту. Кавеху стыдно, ему всегда стыдно, но сейчас — особенно. Как нелепо было оказаться здесь, у всех на виду, когда он такой слабый и немощный, неспособный справиться со своими эмоциями. Он силится улыбнуться, но к горлу подкатывает ком. Улыбка похожа на битое стекло; и такая же режущая изнутри. — Всё хорошо, — говорит Тигнари и опускает руки ему на плечи. — Никто не смотрит, Кавех, всё нормально. Поверь, людям куда чаще всё равно на то, что происходит вокруг, чем тебе кажется. Тебе лучше? — Да, — лепечет он шёпотом, горчащим на языке, и хочет добавить извини, но останавливает себя. Закрывает глаза, выпрямляясь, но руку от стены не убирает, чувствуя необходимость касаться чего-то и быть уверенным, что есть хоть какая-то физическая опора, которая не даст ему упасть. Тигнари заглядывает ему в глаза — внимательно, но без осуждения. Кавех отворачивается. Он не понимает, стоит ли делать вид, будто ничего не произошло — Тигнари такого не любит. — А ты здесь?.. — Мимо проходил, — Тигнари вздыхает, его уши напряжённо дёргаются, будто уловив резкий, неприятный звук. Люди на Базаре действительно проходят мимо, игнорируя их бледные лица и недовольное выражение Тигнари, всё ещё частично сжимающего его плечи. — Почему ты один, где аль-Хайтам? — Скоро должен подойти, мы договорились встретиться здесь, чтобы купить продуктов, — лепечет почти бессознательно, потому что снова ощущает себя виноватым во всех грехах — на этот раз из-за того, что молчит, зная, что Тигнари это не нравится. Он вздыхает, собирается с силами, пытается найти в себе смелость сказать хоть что-то в самом деле стоящее, но теряется. В итоге выходит нелепое: — Не хочешь спросить?.. — И так всё знаю, — почти перебивает Тигнари, наконец тоже отводя взгляд, и Кавех косо на него смотрит. — Ты снова себя накрутил. Острое чувство сжимает его горло. Кавех действительно сам виноват во всех своих бедах. Что мешает ему просто наслаждаться вроде как неплохими отношениями с соседом? Что мешает ему радоваться тому, что присутствие аль-Хайтама помогает ему, даже если он находится рядом лишь это из жалости? Да и Аль-Хайтам никогда не говорил ему, что Кавех лишний, так почему он всё придумывает снова и снова? Ему хочется кричать. Хочется раскидать все эти фрукты, заплакать, может быть. Вместо этого он криво улыбается, потому что не хочет беспокоить Тигнари, и вздрагивает, замечая, каким тяжёлым в ответ становится его взгляд. — Само как-то… вышло, — неуверенно говорит Кавех и проводит руками по лицу, снова делая несколько глубоких вдохов и выдохов. Пульсация в голове совсем тихая, но Кавех знает, что они там — его паника, его ущербное сознание, раскалывающееся на части всякий раз, когда он позволяет себе поверить, что кто-то может им дорожить. Он осторожно и неловко опускает глаза. Ему почему-то не хочется, чтобы аль-Хайтам увидел, как близко они стоят друг к другу, хотя в этом и нет никакого рационального зерна, но он не может отстраниться, не хочет. Вряд ли он удивится, если узнает, что Кавех ещё хуже, чем он есть на самом деле. — Не говори ему, ладно? — просит Кавех, морщась от того, как просительно и жалобно звучит его голос. — Я потом сам как-нибудь расскажу. — Это твоя жизнь, я не могу принимать решения за тебя, — Тигнари устало вздыхает. За это Кавех тоже чувствует очень сильную, острую вину. — Просто… Кавех, пожалуйста, — он к нему как-то подспудно тянется, и тот тут же хватает его за руку крепче. Пальцы Тигнари крепко сжимают его ладонь. — Пожалуйста… я очень о тебе волнуюсь. И Сайно, и Коллеи, и аль-Хайтам наверняка тоже, даже если ты не хочешь этого признавать. Заботься о себе. Не бойся прийти ко мне, если тебе кажется, что я могу помочь тебе лучше, чем кто-то ещё. Я вам буду мешать, против воли думает Кавех, поджимая губы. Я всем мешаю. Но это лишь навязчивые мысли, Кавех понимает, он знает, что Тигнари не будет ему никогда врать. Эта мысль успокаивает, отрезвляет, Кавех улыбается уже искреннее, хоть и слабо. — Хорошо. Спасибо, — он тянется его коротко обнять, потому что отчего-то ощущает в этом острую необходимость, но отходит на пару шагов почти сразу, заметив невдалеке светлую макушку аль-Хайтама. — Как у вас с ним дела? Вы же поговорили тогда? Ну, о ярмарке, — спрашивает Тигнари, тоже замечая его в толпе. Кавех почему-то смущается и не успевает спрятать свои чувства, слишком обессиленный, чтобы сделать это. Глаза Тигнари блестят, когда он улыбается ему, коротко, чуть наклоняя в сторону голову, и Кавеху становится совсем не по себе, но, в то же время, он будто отделяет себя настоящего от той жалкой своей версии, которая едва не задохнулась посреди базара. Стыд сменяется неловкостью, и Кавех отводит глаза. Он смотрит, как аль-Хайтам идёт, спокойный, с поднятой головой — всегда совершенно уверенный в себе, но это не та уверенность, которая раздражает своей навязчивостью, а искреннее убеждение, что он имеет право быть там, куда приходит. Кавеха это восхищает. Его много чего восхищает в аль-Хайтаме, но это, наверное, больше всего; просто потому что он сам не смог бы так, если бы чувствовал вокруг столько отчуждения, которое обычно сопровождает аль-Хайтама. — Я не спрашивал об этом, на самом деле, но у нас и без этого всё стало лучше, — говорит Кавех немного отстранённо, но чувствует, как по губам расползается улыбка. — По крайней мере, я хочу в это верить. Тигнари внезапно издаёт какой-то странный смешок. Кавех недоумённо на него оборачивается. — Чего ты вечно надо мной смеёшься? — Просто ты такой… — Тигнари мотает головой, видимо, не находя слов, и снова тихо фыркает. — Неважно. Я рад, что ты наконец позволяешь ему стать к тебе ближе. Кажется, он хочет добавить что-то вроде «как я и говорил», но не успевает — аль-Хайтам подходит к ним совсем близко и они с Кавехом встречаются глазами. Почему-то он тут же чувствует смущение и неловкость — но больше неприятные. Кавех не то чтобы позволяет аль-Хайтаму стать к нему ближе, просто всё слишком сложно, чтобы можно было объяснить словами. Он хочет, чтобы они были ближе. Он боится, что мог неправильно его понять и что всё это — жалость. Он боится ему довериться, потому что не доверяет даже себе. Он боится, мерзко, отвратительно, что это карма — и сейчас его ударит той сильной, невыносимой болью безразличия, как когда-то он ударил аль-Хайтама. Если он спросит. Поэтому, видимо, не спрашивает. У него от этих мыслей горят щёки — но реакция Тигнари заставляет смущаться уже больше от чужого внимания. Мысль, что всё действительно не так плохо, греет; что он себе всё придумал, что люди не считают его плохим, — тоже. Спасательный круг, брошенный ему в воду, когда он уже почти коснулся дна, но он всё равно к нему тянется и, кажется, вот-вот сможет ухватиться. — Привет, — неловко выпаливает Кавех, как будто они не виделись сегодня утром, и от этого, кажется, краснеет ещё больше. Он пытается убедить себя, что это от того, что ещё буквально пару минут назад он сгибался от нехватки кислорода, но почему-то не выходит. Тигнари сбоку от него пытается замаскировать очередной смешок за кашлем. — То есть, тебя долго не было… Аль-Хайтам вежливо кивает Тигнари и, когда смотрит на Кавеха снова, коротко ему улыбается. Кавех уверен, что едва ли кто-то, кроме него, увидел эту улыбку, но от этого ему становится лишь ещё более неловко, он чувствует, как едва заметно начинают дрожать руки, и дело вовсе не в его самочувствии, потому что Кавех, кажется, уже и не ощущает ничего от паники — вместо неё внутри расползается тепло и нежность, к которым он не привык. — Долго? — аль-Хайтам приподнимает бровь. Они не виделись от силы пару часов, так что это действительно могло показаться странным, но для Кавеха время течёт совсем иначе, пока он варится внутри своей головы. — Что ж, я польщён. Тигнари уже не прячет улыбку, и это ещё сильнее выбивает Кавеха из колеи. Но сопротивляться не хочется, наоборот, мир будто снова постепенно обретает форму и краски, когда аль-Хайтам делает шаг вперёд, чтобы встать с Кавехом рядом, и незаметно проводит кончиками пальцев по его запястью. Тут же отстраняется. Кавех не идёт ему навстречу, потому что они не дома — и потому что не знает, как на это вообще реагировать и что это значит. — Ладно, я пойду, Коллеи ждёт меня у Академии, — Тигнари начинает отходить от них, не отворачиваясь, и машет рукой. Хвост его подозрительно довольно проходится по земле несколько раз — Кавех уже умеет отличать эти движения по настроению Тигнари. — Хорошо провести вечер, и, Кавех, помни о нашем разговоре, — он окончательно растворяется в толпе тогда, когда поворачивается к ним спиной, даже не дав никому ответить. Кавех напряжённо замирает, сжимая в руках корзинку, которую так и не выпустил, потому что ему кажется, что ещё чуть-чуть, вот-вот — и аль-Хайтам спросит, что имеет в виду Тигнари, а Кавех не сможет ему соврать и всё пойдёт прахом. Но аль-Хайтам ничего не спрашивает, только забирает у него корзинку и идёт к ближайшему ларьку с овощами. Кавеху остаётся только пойти за ним. Он не может объяснить для себя то, что с ним происходило несколько минут назад, это не его привычная реакция. Ему бы об этом задуматься, разложить мысли и чувства по полочкам, дать им характеристику и название, проанализировать всё внутри себя, прочитать, как в справочнике, но он не умеет. Если бы умел, так бы, возможно, было проще. Но Кавех не робот, не механизм, и, сколько бы он ни изучал их строение, к себе никакого ключа подобрать не может. Он понятия не имеет, что и как работает внутри него, можно ли это выключить или переключить, сменить режим или удалить навсегда. Когда Кавех смотрит на аль-Хайтама ему кажется, что тот, как раз таки, прекрасно может разобраться в себе. Этому стоит завидовать — и Кавех уже даже начинает это делать, как внезапно думает, что, возможно, вообще не хотел бы знать, что там у него внутри. Может, что-то настолько отвратительное, что это навсегда изменит его понятие себя. В общем, Кавех не хочет лезть себе в душу и понятия не имеет, как этого может хотеть кто-то другой. — Что ты хотел сегодня приготовить? — спрашивает его аль-Хайтам, но только Кавех собирается ему ответить пространным рассуждением, как взгляд его падает на знакомое лицо, раскрашенное приятного оттенка фингалом — почти сошедшим, но, видимо, удар был достаточно сильным, раз синяк ещё держится. Кавех вздрагивает и напрягается, потому что Поллаб тоже смотрит на них, и невольно встаёт перед аль-Хайтамом, прикрывая его от этого взгляда. — Кавех?.. — М? — переспрашивает Кавех, переводя на него взгляд, и, заметив выражение его лица, тут же будто весь напрягается. — А, не хочешь пилав аару? Я уже купил рис, нужны помидоры, бобы, и… — Кавех замечает краем глаза движение и замирает, не сдержавшись и снова обернувшись. Поллаб наклоняется к другу и что-то ему говорит. Кавех сжимает руки в кулаки. — И лапша… Нет, лапша дома, вроде, была. — В чём дело? — аль-Хайтам прослеживает за его взглядом и тоже смотрит на Поллаба, и, хотя Кавех уже пытается быстро придумать, как его отвлечь, всё равно не успевает ничего предпринять. Аль-Хайтам осматривает их обоих с ног до головы, замечает, видимо, и фингал, и ссадины, вспоминает красные костяшки пальцев Кавеха, и делает, как всегда, моментально чёткие выводы. — Это с ним ты подрался тогда в таверне? — Я… — он хочет сказать, что это не так, но ложь не срывается с его губ. Кавех смотрит ему в глаза и почему-то улыбается, хотя аль-Хайтам смотрит на него с хмурым вопросом, чуть приподняв бровь. — Какая разница? — Ты так и не рассказал, что тогда случилось, — замечает аль-Хайтам и склоняется к нему, так близко, что с любым другим Кавех сделал бы шаг назад. Но вместо этого он поднимает голову чуть выше и отводит глаза. Он кожей чувствует, что на них смотрят, и на этот раз он не может убедить себя, что всё придумал. Прямо сейчас, здесь, они подтверждают эти гнусные слухи, которые витают вокруг аль-Хайтама. Мысль о том, что кто-то думает, будто Кавех с ним… он не хочет, чтобы аль-Хайтам так унижался. Кавех думает, что на этот раз аль-Хайтам не позволит ему отмолчаться, и неопределённо мотает головой. — Просто некоторые люди не умеют себя вести, — говорит он и снова смотрит на Поллаба, снисходительно-брезгливо отворачивающегося от них в другую сторону. И правильно, думает Кавех с глубокой, удовлетворённой злостью, ещё бы ты смотрел. — Вот и всё. — Что он сказал? — Аль-Хайтам, — Кавех смотрит ему в глаза так резко, что сам удивляется собственной смелости, но не отворачивается, заставляя себя держаться. — Чего ты добиваешься? Я же сказал — это неважно. — Ты первый ударил, — упорно продолжает тот, будто не слыша его, даже не спрашивая, утверждая, и это отчего-то удивительным образом не раздражает, хотя обычно Кавех бы уже повысил голос и они бы поссорились. Сейчас Кавеху кажется, что это не упрямство, как он думал до этого, что это забота, волнение, что это попытка достучаться до его внутренних, закрытых дверей, которые Кавех запирает на замки, что ему действительно не всё равно. Он замирает, поджимая губы. — Значит, это важно. Я тебя знаю, ты не начнёшь драку просто так. Кавех открывает рот, чтобы ответить — честно, но кратко, будто это не имеет значения, и не успевает, потому что его перебивает голос сбоку: — Кавех. Он оборачивается и натыкается взглядом на подошедшего ближе Поллаба, мнущего край рукава. Кавех хмурится. — Чего тебе? — спрашивает грубо, почти выплевывает, ожидая очередной нападки или чего-то вроде «Ты так старался отрицать все слухи и защитить честь человека, когда сейчас сам подтверждаешь, что я был прав», как в лучших традициях драматических романов книг, но Поллаб вдруг склоняет голову и тут же быстро выпрямляется. — Извини за тот инцидент в таверне, — говорит он. — Я был пьян и не контролировал своё поведение. Мне жаль, если мои слова тебя задели, и я не хочу, чтобы между нами было какое-то напряжение, — Поллаб выглядит так, будто по его гордости только что прошлись ботинками с жёсткой подошвой, и Кавех его в этом чувстве очень понимает. — Я пришёл не за прощением, всего лишь не хочу выступать в роли плохого человека. — Это отлично, потому что мне как раз таки не жаль, что я тебя ударил, — отвечает Кавех неприятно севшим голосом и неохотно пожимает протянутую ему руку, просто из-за того, что взгляд аль-Хайтама заставляет его вести себя прилично. — Будь иначе, я бы разочаровался, — Поллаб смотрит ему в глаза несколько секунд, цепляясь за его ладонь слишком сильно, почти больно, отпускает, отворачивается чуть в сторону, чтобы склонить голову уже в приветствии, тоже не особо довольном. — Аль-Хайтам. Тот не кивает в ответ и вообще никак не показывает, что принимает приветствие Поллаба, как и в принципе его существование в одном с ними пространстве, и на этом разговор заканчивается — когда Кавех моргает, Поллаб уже уходит обратно к выходу с Базара и своим друзьям. Он, в принципе, понимает мотив этого поступка — попытка отвести душу, сделать вид, что не он виновник всего произошедшего, хоть вина Кавеха в этом тоже есть. Это не было правильно и не походило на искреннее извинение, но не Кавеху судить — он и не собирается. Поэтому, когда замечает, что аль-Хайтам собирается что-то спросить, улыбается, как ни в чём не бывало, и забирает из его рук обратно корзину. — Конфликт исчерпан, ты сам видел, так что говорить не о чем. Пойдём уже за лапшой. — Она же есть дома, — с бесстрастным лицом произносит тот, покорно позволяя сменить тему разговора, и Кавех благодарно мимолетом — первый — гладит его по подвернувшемуся локтю. Аль-Хайтам позволяет ему больше, чем Кавех когда-либо смог бы попросить. Делает больше, чем он заслуживает, но не мыслит такими категориями — не думает, чем Кавех будет платить ему за доброту, потому что, оказывается, платить не нужно. Кавех чувствует, как с каждым днём в нем постепенно расцветают семена, заложенные в душе очень давно; ему бы задуматься, но он себе не позволяет — боится потоптаться там, где зреет это хрупкое чувство, раздавить и остаться ни с чем. Пустота бывает очень громкой. Кавеху не нравится этот фоновый звук, навязчивый и бессмысленный, который пульсирует в его голове так долго, что он и не помнит, как тихо может быть, если найти хотя бы минуты гармонии рядом с подходящим человеком. Кавех делает глубокий вдох и улыбается аль-Хайтаму. Если бы всё это не было по настоящему, Кавех бы понял. Выдох. Если бы аль-Хайтам хотел от него избавиться, он бы сказал. Вдох. Кажется, аль-Хайтам действительно о нём переживает. Выдох. Кавех готов защищать его и во второй, и в третий, и в десятый раз — столько, сколько потребуется.

***