Фаршмак

В шесть тридцать по московскому времени над колонией занимался рассвет — наступило время арестантского марша. По очереди из корпусов выползали сонные отряды. К началу октября мокрый холод улицу уже не покидал. Ёжась в тонкой шуршащей телогрейке, Матвей размышлял о том, каково это будет зимой. Отрядов всего было двадцать штук, по двадцать человек в каждом. Напополам они делились на красные и чёрные, в красных стоял закон административный, а в чёрных — воровской. По номерам нечётные отряды были блатные, а чётные — козлиные. Почему тут сформировалась именно такая система, Матвей не знал, знал он лишь то, что его отряд был девятым, а значит, маршировать им было западло. Они, все как один, шли показательно волоча ноги и едва открывая рты — их старшина, восемнадцатилетний хмурый Ефим по кличке Рельс, изредка оборачивался и без толка и энтузиазма на них покрикивал, так же только из вида. Кому нужен был весь этот цирк, Матвей, по правде, не знал. В совокупности маршировальных песен, на территории стоял жуткий гомон. Пока длился марш, в пищеблок ходили по четыре отряда — опять же, поровну с красными — по пятнадцать минут на приём. Матвей бродил за Цыгой хвостом с самого утра, но на входе в столовый барак тот лениво отмахнулся и указал на обеденный стол в середине зала, а сам ушёл куда-то к окну. Фомка и Жбан сели за общий стол с такими же идиотскими рожами, а Веник, по обыкновению, затерялся где-то в углу, среди соплеменных несчастных задохликов. Оценив ситуацию с позиции стороннего наблюдателя, Матвей от чего-то вдруг ощутил некую судьбоносность момента. Именно сейчас он узнает свой статус на малолетке. — О, здорова! — радостно поприветствовал рябящий в глазах большеухий мальчонка, похожий на беса из детской книжки. — Привет, — тихо сказал светленький рыбоглазый дрищ, сидящий в одном из углов стола. Он быстро черпал неаппетитную кашу из алюминиевой тарелки, и его руки двигались как-то неестественно, будто бы сами по себе. Тот, что сидел рядом с бесом был то ли кыргыз, то ли казах, то ли еще кто. Головы он не поднял, коротко глянул и скупо кивнул. Не сказать, что невежливо, но нейтрально. Тот, что сидел в противоположном конце лавки от русого тоже молча кивнул, но посмотрел прямо, и глаза у него были такие мудрые, какие бывали только у бывших нариков. Глубокий знающий взгляд. — Здрасьте, — поздоровался Матвей ни с кем в частности. — Да садись, садись! Тя как звать? — похлопал по месту рядом с собой неуёмный бес. — Умка, — с секундным раздумьем ответил Матвей и послушно сел рядом. Вблизи бес казался словно пачканым сажей. Лицо было не грязным, просто в каких-то пятнышках, как у щеночка. — О, ну мы с тобой походу эти… Крестные братья! Чеба звать. Чебурашка! Матвей потупился с секунду и обратился к казаху: — А вы, я так понимаю, Гена. Казах повернул голову, смерив невпечатленным взглядом. Чеба заржал. — Не, это Нуныр. Добрейшей души человек! Всем зэкам зэк. А это вот наш Библей, — нарик поднял взгляд и снова чинно кивнул. — Тоже персона не последней важности. А это Фокус, — рыбья морда повел башкой, сразу сделавшись похожим на лошадь. — А почему Фокус? — без особого интереса спросил Матвей, перемешивая остывшую манку. Всегда была какая-то история. Фокус поднял руки и сделал вид, что отрывает себе большой палец. Матвей был разочарован. В следующий момент его руки вывернулись в неясном изящном жесте, и меж пальцев уже блестело кольцо. — Э! — Чеба возмущенно подорвался с места и выхватил колечко из его рук. — И когда успел, гадина… — проворчал он, придирчиво осмотрев гравировку «спаси сохрани», и, не найдя повреждений, успокоенно нацепил на большой палец. Кольцо было ему велико. — Да ты уронил сёдня, — безвинно пробормотал Фокус, уперев кулак в щеку. — Ага, так я тебе и поверил… Тоже мне, Гудини, — просопел Чеба, явно затаив зло. — Э, Библ, а где Нафик? — мгновенно переключился он, обратившись к Библею. — А мне-то почём знать? — недовольно отмахнулся Библей, но затем призадумался и ответил: — Он на долгушке. Выговор у него выходил глуховатый, будто бы тяготила его сама мысль о том, чтобы открывать рот. Словно мешались ему в этом и щеки, и зубы, и сам язык. Странным образом, Библей вызывал приязнь. — А-а, — понимающе протянул Чеба. — Это что значит? — в пол голоса спросил Матвей, немного склонившись ближе. — Да на свиданке он с мамкой со своей! Два дня его рожу не увидим, — с мрачным раздражением пробурчал Чеба. Завидовал, наверное. Безмамных всегда было видно сразу. — А ты тут какими судьбами? — повернув голову, осведомился он, вновь так же резко изменившись в тоне. Матвей со вздохом опустил плечи. Он всерьёз рассчитывал отмолчаться. — Всё то же, — уклончиво ответил он, поднося ложку ко рту. — А долго в СИЗО сидел? Матвей ответил не сразу. Знал точно, но на секунду задумался о своём. — Три месяца. Всё лето. Пропустил её день рождения. — Нифига себе! — А чего? — отвлекся от мыслей Матвей. Гадко ему стало. Тоскливо. — А, ну. Не, ниче, — Чеба вдруг замолк и с сомнением покосился на его нашивку. Когда он уже открыл было рот, Нуныр лишь вяло пихнул его локтем, и он тут же захлопнулся, поникнув плечами. Если не приглядываться, то и не заметишь. — Мы у тебя, если чё, дознаваться не будем. Дело не наше. Не хочешь — не говори, — как бы невзначай поставил точку Библей. Говорил кажись честно, но в мысль запало его усталое, какое-то грустно осомнённое выражение лица. Потом пригляделся и понял, что лицо вообще-то было нормальное, просто брови разной формы. Чеба сразу сдулся и увял на глазах. Навязанное чувство такта удручало его достоинство. Матвей взглянул на него и подумал о человеке, которым он когда-нибудь станет. Что-то невольно выдавало в нем еще маленькую неоперившуюся мразь. — Ну так ты если поволочь хочешь, то давай хоть с толком, — внезапно подал голос Нуныр. Говорил тихо, без упрека, и почувствовалось в этом какое-то странное, неслышанное в тех стенах доселе тепло. Стало ясно: едва ли Чеба шутил. Удивительно добрый голос. — Он же не знает ничего, так и расскажи. Чеба в миг просветлел лицом и в раз стал как будто бы чуток выше. На Мелкого был похож. — А, ну, вот! Наши парни, — торжественно улыбаясь, озаглавил он. — По правую руку у нас, значиться, зона чёрная, по левой — красная, пионерская. На ихнюю нашим суваться запрещено, как и ихним на нашую, за исключением блатных и их главных, но если такое и происходит — дело дрянь, значит, типа, ваще пиздец. Прячь бошку. Ну, да не суть. Главных с них двое — эт вон те. Серп и Молот. Чеба указал на дальний стол от входа. За ним, среди мелкой свиты, пестря яркими повязками на рукавах, безошибочно угадывался дуэт. Серп был долговязым и сутулым, Молот был широким и приземистым, как комод. Оба сидели с надвинутыми на глаза кепках — смотрелись комично. — У нас их еще Рабочий и Колхозница кличут, — съехидничал Чеба, прикрыв рот ребром ладони. — С активистами всё, на остальных забей хуй. Есть конечно подвязки, но в основном — крысы редкостные. Это их так режим душит. Матвей вгляделся в лица по ту сторону невидимой черты. Чем дальше от Серпа и Молота сидели мальчишки, тем резче выделялись на белых щеках синяки и скулы. Расслоение казалось очевидным. Матвей вяло качнул головой, приняв к сведению, и, слегка наклонившись к Чебе, всё-таки спросил: — А чего у вас зона красно-черная? — Ну, ты, блин, скажешь тоже, — усмехнулся Чеба так, будто услышал что-то очень уж глупое, и, напустив важного вида, пояснил: — Ну, тут одно без другого никогда не бывает, ни на одной зоне. Всего всегда с примесью, но у нас прям ювелирка. Нам тут, в общем, административки вот какую штуку придумали: еще с порога фраеров кидают к чернилам, а блатных и отрицал в красные. Типа фраера спокойно отсидятся и упорхнут, а блатных красные переломят. И типа так они и блатарей под контролем держат, и бунты в красных предотвращают. Двух зайцев, короче. Это все наша Алевтина Григорьевна придумала. Башковитая тётка. — А это кто? — Да пупкаресса наша. Увидишь еще, не суть. Ну вот, а там у нас, значиться, блатные, — шустро перескачил с темы Чеба, как если бы боялся, что Матвей заскучает. Матвея эта его манера раздражала, но пока что не очень сильно. — Линей, Душила и Шуберт с одиннадцатого, Цыгу нашего знаешь. Матвей поднял голову, чтобы получше разглядеть мальчишек в лицо. Из тройки с ходу по одной погремухе получалось определить разве что Шуберта. Он был круглым, носил смешные маленькие очки и сильно походил на Пушкина, сплюснутого в рост. Узнать блатного было в нем тяжело — он производил впечатление человека, приученного к домашнему теплу, но Матвей по СИЗО уяснил одну штуку: блатными были не сильные. Ими были хитрые. Линей и Душила не были схожи внешне, но, навскидку, кто есть кто сказать было трудно. Первый был брит под ноль, сух лицом и, несмотря на дубак, сидел в одной майке. Второй, хоть и был выше остальных, не выглядел примечательным, и оценить его габариты под телогрейкой не представлялось возможным. На секунду их взгляды пересеклись. Матвей невольно напрягся. Нет, — подумал он про себя. Что-то в нем было тревожное. — А, эт Линей, — развеял сомнения Чеба, проследив его взгляд. Линей отвернулся и что-то сказал сидящему перед ним Цыге. Все за блатным столом на мгновение посмотрели на Матвея, но, в прочем, тут же отвернулись и о чём-то заговорили между собой. Матвей зябко повел плечами и опустил взгляд. — А почему Линей? — как бы между делом поинтересовался он, доедая остатки каши. — Он линейку себе заточил, — без подробностей отсёк Чеба. Матвей нахмурился. Как-то ему было не по себе. — А чего их в одиннадцатом трое, а у нас один? Матвей почувствовал, как атмосфера неуловимо переменилась. Может, дело было в том, как скорбно поджал губы Нуныр, а может быть в том, как загорелись глаза у Чебы. Чеба не спеша отхлебнул чай из кружки и, словно выдержав театральную паузу, ответил: — Да у нас в этом году два блатных откинулось, а новых не завезли. Сказав это, Чеба снова уткнулся в чашку, а сам так и поглядывал искоса: нетерпелось ему рассказать, но зачем-то набивал цену. Впрочем, эффекта это не возымело. — А чего так? — потупившись с пол минуты, всё-таки подыграл Матвей. Все же была у него к инфантильным людям какая-то слабость. Не то чтобы они ему нравились — раздражали временами до судороги, да только он так и продолжал с ними нянчиться. Важным себя сразу чувствовал. — Да Кастета грохнули. Лицом на колючую проволоку насадили, она ему горло и перерезала. Второй, Шатун, дай Бог ему здоровья, — в смысле, Царствие небесное, — тоже помер. — И чего помер? — только из вежливости продолжил Матвей, невольно смогрнув неприятные воспоминания. В его картине мира в этом не было ничего особенного. Люди и в СИЗО дохли каждые две недели, а тут целая колония. Да, люди иногда умирали. Умирали часто. Умирали абсолютно бессмысленно. Но сам Чеба явно считал это сенсацией, поэтому не спросить было бы грубо. — Да вот не знает никто, — понизив голос, сощурился Чеба. — Скептики считают, что отравился, конспирологи считают, что отравили. — И кто в большинстве? — наклонился к нему Матвей, искренне постаравшись вникнуть в интригу. О чем, впрочем, вскоре и пожалел. — Да на словах-то ясное дело у всех одно, аля никто не при делах, и мы все в домике, но между собой-то все шепчутся. Понимаешь, мочкануть блатного это те не хухры-мухры. У нас тогда еще после Кастета народные мщения не прошли. Картина маслом: администрация нас пиздила, а мы друг друга. Всем надо выяснить, кто виноват, чтоб по чести. И вот, месяца через три Шатун слег. Был здоровый, как бычара, а тут вдруг слег. Подозрительно конечно, но кому правда-то нужна? Да никому. Все знают, что из этого выйдет, все намучались. Легче поверить, что сам помер. — Ага, — вяло отозвался Матвей, для верности понимающе кивнув. От Чебы у него начинала побаливать голова. — Администрация наша так вообще такие списания игнорирует. — В смысле? — не понял Матвей, за что был награждён довольной ухмылкой. — Ну, бывает так, что откинулся зэк, а по документикам жив-здоров. Государство деньги выделяет на его содержание. Понял, к чему клоню? Матвей сдержанно кивнул и отпил из кружки. — У нас вообще таких призраков сколько угодно может числиться, а мы и не знаем. — О как, — напряжённо сведя брови, очертил Матвей. — Вот-вот! А я о чем! Ну так вот, за следующим столом у нас приблатные. Приблатные в основном стремяги, а стремяги в основном долбоёбы… Матвей устало вздохнул и прикрыл глаза. За приблатным столом сидели Фомка и Жбан. Этот стол предназначался для метящих в люди бычков и приближенных прихвостней блатарей. Все из них, словно кровные братья, обладали яркими чертами скорого вырождения и непомерно широкими воззрениями на свое воровское будущее и, судя по оживлённому хохоту, время от времени доносившемуся с их стола, не имели ни малейшего понятия о том, что никогда не поднимутся выше обычных вышибал и лизоблюдов. Среди них Матвей не нашел для себя ничего интересного. Даже Чебе, казалось, нечего было рассказать. — Ты этих на всякий лучше не зли. У ихних до беспредела один шаг — шарики за ролики заезжают чаще, чем у петухов. Такие уж они люди, — доверительно сообщил Чеба, прежде чем перейти к следующей касте. — Теперь у нас пацаны. Перед нашим сидят инженеры. Это всякие такие-эдакие умельцы. У нас таких мало, поэтому из нас они самые важные, знать надо поимённо. Короче запоминай: Варик — это который крайний слева, светленький — шеф по камерной кухне. Чипсики, картошечку по-деревенски, макарошки по-флотски, тортики под праздники — это все к нему. Перед ним Брофель — великий кутюрье, он портной, но не зашкварник — носки ему не суют. Он на промзоне умудряется ткани тырить и шьет в свое удовольствие, башляет кому наверное. В общем, за приличный обмен телогреечку тебе утеплит, все по красоте. Вроде, даже ботинки делает. Не суть. Рядом с ним затылки — Трунь и Мультик. Трунь у нас ваще Мариконе, на чем хошь играет. На всем на свете, честное слово. Ну, кроме веника. Ведет наш музыкальный кружок, ну, и вещички чинит, по мелочи. Мультик у нас художник. На стене в игровой видел бабу? — Матвей не видел. — Ну вот его работа. Он карты игрокам расписывает, открытки родне рисует, да и вообще, что хочешь, по заказу. Особо отчаянным может и партачок набить, но по чести не советую. Так и помереть недолго, столбняк, все дела. Крайний который — Ёбыль, лепила. По-моему, просто мудак. А последние у нас самые важные, смотри внимательно! Шнифт и Штепсель. Шнифт у нас электрик. Че угодно из чайника сделает, хоть сковородку, хоть паяльник, но это всё не суть. Они со Штепселем бормотуху гонят. Матвей оживленно вскинулся. — Вино, что ли? — Ага. Вино. Самое настоящее, — довольно подтвердил Чеба, хитро заулыбавшись, как только почувствовал интерес. — Как? — А вот так. Секрет фирмы, — горделиво ушел от ответа Чеба, явно опустив свою неосведомленность. Матвей вздохнул и еще раз взглянул за стол инженеров. Внимание привлёк хмуро жующий Шнифт. То, что Шнифтом являлся именно этот, стало понятно сразу, как только он повернул голову. У мальчишки был всего один глаз. — А с глазом чего? — спросил Матвей, разглядывая повязку. Чеба возбужденно завозился на месте. У него была история. — А, ну, этот зашел на зону фраером, значит, и заехал прямиком в каюту нашего беспредела — не пресс-хата даже, чистая самодеятельность, распустили недавно — а там как раз тогда один гандон кантовался — его, кстати, чикнули уже, — и вот он ему с порога, мол, вилку в глаз или в жопу раз. Ну вот эта вот хуета. Постоянно такое проворачивал — по понятиям вроде не прикопаешься, хотя и злоупотреб явный. А этот борзый такой весь был, думал, ниче ему не будет. Ну и вот… ответил… — они синхронно посмотрели на Шнифта. Матвей поджал губы в скупом неоформленном сострадании. — Ну, по крайней мере, он больше не такой борзый, — резюмировал итог Чеба. Матвей кивнул и виновато отвел глаза. — А кто гандона-то чикнул? — немного помолчав, спросил он. Чеба снова расплылся в ухмылке. — Не знаю. Но говорят вилку в глаз всадили аж до затылка. — М, — коротко отозвался Матвей. От истории во рту осталось кислое послевкусие. — Ну вот. Мы — это типа ровняки, золотая серединка. Ну, в смысле, мы, и еще вон те, соседние. После нас идут барыги — с ними дел лучше не имей. Не очень честные люди. Еще есть игроманы — в целом, безобидные, но лучше с ними тоже не связываться. Главный у них Шуба — та еще падаль, с ним вообще ни при каких обстоятельствах не играй. — А то чего? — А то будешь селёдкой под Шубой, — криво усмехнулся Чеба и выждал паузу, будто бы ждал одобрения. Когда Матвей не выказал ожидаемого, Чеба посмурел и без тона закончил: — Короче, не играй с ним. Даже если он говорит, что на интерес, не играй. Он никогда не играет на интерес. Нуныр, сидящий рядом, медленно по-стариковски кивнул. Судя по всему, беседа все это время тщательно контролировалась извне. Дай Чебе волю, и он вряд ли бы стал делиться чем-то полезным. — Итак, дальше у нас идут Глаши, Таи и Слухари. Считай, наши СМИ — почти опущенцы, но формально еще не зашквар. В основном самые младшие арестанты — могут еще подняться. Матвей обернулся и окинул их взглядом. Все с одинаковыми мелкими лицами, они походили на мерзеньких лысых крысят. Сквозило от них чем-то неприятным. — Таи распространяют новости административные, а Глаши наши, локальные. Слухари это личные ищейки блатных, разнюхивают для них дела, от них все как от зашкварных шарахаются, кстати, не без причин. Это те, трое, в кепках. Рядом с ними особо не пизди. Матвей кивнул и подумал о том, как хорошо мог бы встроиться среди Глаш сам Чеба. Затем еще раз обернулся на их набитый до отказа стол, и для себя определил, в чем их разница. Чеба на их фоне казался слишком разумным. — Потом у нас бесправники. Шныри, черти, чушки, нехватчики, фуфлыжни и прочие неуважаемые господа. Разговаривать с ними можно, но нежелательно. Раздавать им указы это прерогатива приблатных — ну, или, если точнее, это они так думают. Если что, воспринимай их как зайчиков на полянке. Не трогай — просто любуйся. С них народ вообще всякий разный бывает — в основном, конечно, душки, но бывает и шиза. Вон на подоконнике сидит, вишь? Матвей повернул голову и увидел изнеможденного мальчишку, печально глядящего сквозь решку. С подоконника его никто не сгонял. — Это Ждуня. Он маму ждет. Матвей скривился всего на мгновение, но виду не подал. — И что из этого? — А то, что мать он свою еще пол года назад зарезал. Матвей замер, пытаясь осмыслить. — Так он же больной, — с досадой вскинулся он, как только с него сошел ступор. — Его в психушку надо, а не сюда. — Ну больной, больной, и что теперь? У нас тут половина таких больных. На всех психушек не напасёшься, — отмахнулся Чеба. — А тюрьм напасёшься? — хмуро уязвился Матвей. — Напасёшься, — убеждённо отрезал Чеба и спокойно продолжил: — Ну так вот, последние у нас унтерменши. Гордость нашего братства. Матвей нехотя обернулся, чтобы взглянуть. Самый последний стол, словно одинокий остров среди отодвинутых подальше скамеек, выделялся на фоне густо забитой столовой. Он прищурился, чтобы получше разглядеть лица. Почему-то ему казалось, что это будут какие-то принципиально другие люди. Что-то их обязательно выдаст — они будут красить ногти, всё время наперебой плакать, или же их клеймо проявит себя как-то иначе, но, как ни странно, за столом сидели вполне обычные парни. Доедали остатки каши из алюминиевых тарелок с отогнутыми краями, пили чай и о чем-то говорили между собой. Обычные — ни больше, ни меньше. Поднапряги он бошку, Матвей вполне мог бы представить сидящими там и Фомку, и Веника, да и Цыгу, раз уж на то пошло. От гадких мыслей стало мутить. — Темненькая сбоку — Анюта Ракша, мамка ихняя. По петушиным вопросам к ней. Рядом беленькая высокая — Любка Концлагерь, вторая по старшинству. Если не вдаваться в контекст, парочка была забавная. Концлагерь был не просто высокий — круглая белёсая до рези в глазах башка, будто гвоздем привинченная к тощему телу, возвышалась над доброй половиной столовой словно сухая швабра, которой привыкли сгонять паутину с потолков. Ракша, напротив, вероятно, был вполне обычного человеческого цвета и роста, но рядом с Любкой априори казался и слишком смуглым, и слишком мелким. Матвей вздрогнул, когда Ракша вдруг поднял взгляд. Он отвернулся, как только их глаза встретились, и всем телом ощутил стыд. С щеки Ракши только сходила крупная пёстрая гематома. — Дальше ихняя мелочь: Танька Скоп, Крыса Людка, Вобла, которая без зубов. Эту, кстати, лучше не трожь, она, тварь сифозная, от крокодила уже не соображает — моветон, в общем, — от бытности тона Матвея прошило холодом. Чеба раздосадованно прицокнул. — Блин, жалко нашу Ирину загребли, даже и посмотреть не на что. Вдруг, после секунды раздумья, его лицо весело озарилось. Матвей устало прикрыл глаза. Его ожидала ублюдская история. — О-о, ты ж не знаешь, — с озорной улыбкой протянул Чеба. — Ирина Петровна это типа как Шэрон Стоун! Ну, как эти их… Ля гранде горизонталь, короче, сечёшь? — И что с ней? — измученно поторопил Матвей. Что бы с ней ни случилось, знать не хотелось. Нуныр недовольно толкнул Чебу плечом, но тот не повел и бровью. — Да все хорошо, жива-здорова. Ушла на заслуженный отдых в ДИЗО. — И чего так? — Да вот стремяжку нашего шуранула! На драйке при парашке ведро на голову — хряп! С ног сбила и ребра переломала. Пиздила пока не разняли. Ну и вот, этого, значит, в лепишку, а Иришу в шизу. А тот лоб ваще здоровый был! — Чеба показательно взметнул руку вверх и для верности потряс в воздухе — от пола до кончиков пальцев выходило где-то метр шестьдесят, но наверняка имелось ввиду, что большой. — Хер знает, как умудрилась даже. Я б на это посмотрел. Его Кабан звали — всех уже заебал, ну натуральнейший гандон! Матвей скептически поморщился. Радовало то, что о кровавых подробностях со слов неочевидцев история умолчала. — Говорят, он от щелочи ослеп. Матвей тяжело вздохнул. — Закончил? — ссутулившись, подал голос Библей. — Не-а, мне вчера Швепс сказал, типа… Эй! — толком не успев разогнаться, Чеба получил тычок локтем. — Все! Я рядом с тобой больше не сяду! — вспылил он, но за этим последовал лишь еще один невидимый тычок, очевидно, ставший для Чебы последней каплей. Он тихо выдохнул через зубы и напряженно повернулся к Матвею. — Не хотят они, чтоб ты опыт предков впитывал. Короче, лишнего не бери, с пола не чапай, каналы не клюкай — на радио тоже — в зарубы не ввязывайся. Свет тебе в окошко. Чао! С этими словами он небрежно сгреб свою посуду в охапку и гордо вышел из-за стола. Какое-то время после ухода Чебы Матвей еще наслаждался повиснувшей над столом тишиной. Вскоре, размяв шею, складывать тарелки принялся и Библей, за ним засобирались и остальные. Уходя на сдачу, Нуныр ободряюще похлопал его по плечу, и, только оставшись в одиночестве, на короткий миг Матвей ощутил умиротворение. Через пару минут в столовой раздался глухой звонок, сигнализирующий о том, что завтрак окончен.