Фаршмак

— Сколько нулей в миллионе? — безразлично спросила Людмила Александровна, пробежавшись потухшим взглядом по старому измусоленному листу в первую их встречу. Тогда по ней было и не сказать, но женщина она оказалась добрая, и сегодня ворковала над ним с самого утра. Еще на этапе предварительного тестирования она наведывалась к нему в кутузку, и тогда, кажется, заприметила в нем родственную душу, а теперь не оставляла и шанса прижиться в классе. Цифры Матвей любил больше чем буквы. Его первый учебный день неудачно выпадал на контрольную, и Людмила, невысокая полноватая женщина со смешными красными очками и клюющей под рыжину сединой, участливо изломив брови, предложила ему неделю на подготовку, но он лишь вежливо отмахнулся. Позже, проверив его работу, она предложила ему присесть рядом и извлекла из стола пакетик с грецкими орехами. С тяжелым вздохом, под враждебными взглядами пишущих пацанов, он обречённо запустил руку в ореховую горсть. Для мозга полезно. Учебные дни выдавались короткие. Матвей не успевал моргнуть, как распахивалась дверь, и в новый класс заходила другая учительница, а затем школьное время вдруг подходило к концу. Перед обедом арестантам полагался небольшой променад — гулять мальчишки выходили неохотно. Всю неделю шёл ливень. После обеда их загоняли в каюты для часового кемара. В действительности, никто, конечно, не спал, но в жилом корпусе наступало какое-то несвойственное безмолвие. После кемаря была укороченная драйка, а затем в работу вступала промзона. Работа была не шибко почётная, потому что производство было швейное, при козлах. Трудились на нем, дай бог, что сотня от всех ребят, и Матвей узнавал у Ефима, как туда устроиться, но все места были забиты под завязку. Во второй половине дня становилось невыносимо скучно. От безделья начинали выть мышцы — о мозге говорить и не приходилось. Московская воспитательная колония. Мавка. — Будто произносишь имя любимой женщины с выбитыми зубами, — с поэтическим мечтанием на лице, глядя куда-то в небо, пояснил кудрявый парнишка с реденьким усом — уважаемый ширмач по прозвищу Нофелет. На деле, с Москвой Мавка имела столько же общего, что и Мытищи, а может и еще меньше. По сердечным уверениям Чебы, в прошлом Мавка была то ли пансионатом для умалишенных, то ли летним пионерлагерем, и последнее худо-бедно объясняло, почему вся отопительная система была здесь сколочена наспех и неумело. По всему выходило, что зданию под час было уже лет тридцать, что для здания, конечно, в общем-то не есть много, но текло и дуло здесь из каждой щели, а ремонт с незапамятных времён проводился сугубо косметический, для проверок. Библей сказал, что зиму переживут не все. Матвею импонировал Оп. На прогулке, когда они курили с пацанами из одиннадцатого, он говорил очень редко. Большую часть времени ему не было дела до того, о чем судачили в их компании, но когда он открывал рот, он почему-то всегда начинал читать стихи. Забавно это бывало: пацаны вдруг замолкали все разом, и тогда становилось слышно, как он бормотал под нос. — Я вспомню однажды имя, цвет глаз и повадки рук, и разум меня покинет, оставив лишь горький испуг, — безразлично произнёс он в понедельник перед обедом, и тогда никто ему не ответил. Каждый подумал о своём. Матвею не нравился Казанова. Он был известен тем, что цеплял женщин по переписке. Хорошо у него это получалось. Были у него бесконечные Светы, Насти, Маньки, Юльки, и все без конца слали какие-то передачки. По здешнему обыкновению, он принимал заказы и сам считал себя, если не художником, то инженером. Инженеры его таковым не считали. Барыга он был обыкновенный, вот кто. Казанову не выносил и Нафик, но у него была к нему только зависть, Нуныр считал его бесчестным человеком и был совершенно прав, Оп оставался к нему равнодушен, хоть и он тоже, в какой-то степени, был поэт, а вот Чеба от всяких гадов балдел — наверное, потому что был еще маленький. И, как бы ни удивительно, от Цыги он балдел больше всех. С Цыгой вообще интересная история. С Чебой они были знакомы еще до Мавки. В Москве тогда промышлял синдикат Газетчиков. Занимались они, что называется, мелким сбытом, и были примечательны тем, что барыжила у них одна малышня. Заведовал их балаганом дядька по прозвищу Сникерс, но Сникерс помер в конце девяностых, а Газетчики продолжили жить без него. Грелись при паханах-перехватчиках, но внутренне организовывались сами, своими силами. Одним из главных штурманов у них тогда и стал Цыга, и, по словам Чебы, творил он на своей должности какие-то немыслимые чудеса. Начудился он до того, что его закрыли в конце второго, а за ним отловили и всех Газетчиков. И любопытно оно выходило: сидел Цыга, что обычный курьер, но, по словам Чебы, делами тянул на всю пятнашку. Любопытно было и то, как много Газетчиков оказались взяты почти поимённо. Матвей подумал об этом, но вслух так ничего и не сказал. Когда Чебурашка говорил о Цыге, у него сияли глаза. Шнифт заказы на вино принимал, но Матвей обнаружил, что ему совершенно нечего предложить взамен. Через три дня она назначает ему свидание. С того момента он больше не мог думать ни о чём другом. Давно он её не видел. Как она там? Что сейчас делает? Что носит? Чем питается, как коротает дни? Всё еще злится? Что с ней? С его дурой? Он вообще её про себя иной раз иначе, как дура, не называл. Потому что была она дура кромешная. Таких дур свет не видывал. Его дурёшка. И как она там? Он вообще удивился, как легко позабыл о ней. Он всегда о ней думал, всегда. Казалось, выпустит он ее на секунду из своих мыслей, и она вдруг исчезнет, упархнет, словно бабочка из сочка, как не было ее никогда, как никогда больше и не будет. Это с ней всегда происходило легко. Домоешь за ней посуду, обернешься, а стул за столом пустой. И нет её. Странное дело: он не мог вспомнить ее лица. За день до свидания он выдолжил бритву у барыги по кличке Швепс и гладко выбрил щетину. Выдолжил неумно, на кроссовки — размер у Швепса был тот же, но свои он уже износил до дыр и задранных вверх носков. Бритву Швепс одолжил на время, а кроссовками они обменялись навсегда. Такой вот Матвейка был дурачок. Пока брился, все пялил в свои же глаза. Глаза у него были жалкие, как у псины. Не из каких-то тяжелых чувств, просто форма глаза такая. Он от того и выглядел туповатым, из-за этих вот самых глаз — грустных и глупых. У нее тоже такие были, но ей это даже шло. Ей вообще всё шло, если так подумать. Он все думал о том, что мог бы ей подарить при встрече, но вдруг понял, что у него совсем ничего не осталось. Цветы в Мавке и то уже не росли. В день свидания он залез в раковину чуть ли не с головой, а по пути при конвое он все никак не мог совладать с руками. Сев на железный стул перед пустой рамой между ширмами, Матвей начал ждать. — Если что, говори всем, что мы на свидании, — говорит она, ярче прокрашивая губы в узком зеркальце шкафа. Она так шутит, но он никогда этого не замечает. Закончив, она смешно надувается уточкой, щурит растушеванные глаза и игриво поправляет кудри, то так, то эдак — то ли кривляется, то ли действительно так любуется собой, а может, и то, и другое — и тут невзначай ловит его взгляд в зеркале. Улыбка на мгновение трогает ее глаза, и она подмигивает ему, совсем как взрослому, а у него от чего-то вдруг перехватывает дыхание. Он любит ее безмерно. Как ни странно, беспокоится он начал уже в первую минуту. Она никогда не приходит вовремя, он знал это лучше всех. Умом знал, а сердцем продолжал ждать. Пломбир стекает по ее пальцам и капает на горячий асфальт. Она покупает сладкое и никогда с ним не делится, но он никогда и не просит. У неё быстрый шаг, хотя они никуда не торопятся, и Матвей то и дело перескакивает с ноги на ногу, чтобы не упасть, потому что она держит его за руку. Вокруг столько разных мужчин, и каждый смотрит ей вслед, а за руку она держит его. Только его. В комнате стоял гул, но какой-то церковный, едва заметный. За стеклом справа, женщина в пушистой экстравагантной шляпке тихонько заходилась в рыданиях перед парнишкой с зелеными швами на горле. Все бормотала и бормотала, но до Матвея не доходило ни слова. То ли место действительно было для всех сакральное, то ли Матвей начал потихоньку глохнуть. Слева, бабушка молча сжимала руку мальчишки из красных. Матвей уставился перед собой и больше никуда не смотрел. — Простите, я уже на свидании, — кокетливо отвечает она и весело подмигивает ему сверху вниз. На десятой минуте Матвей взглянул на часы и подумал: черт ее дернул назначить свидание так рано. Кого она надурить хотела? Она в жизни не просыпалась раньше часа дня. На тридцатой минуте он решил, что она заблудилась. У нее топографический кретинизм, она села не в тот автобус. Совершенно не дружит с цифрами. На сороковой минуте он представил, что она решила идти пешком. На пятидесятой она поймала попутку и ее убили на трассе. Через час он впервые подумал, что, возможно, она просто не придёт. Она жарко утыкается ему в ухо из-за плеча и что-то пьяно лепечет о своём. Плечо мокнет то ли от слюней, то ли от слез, ее губы синие от вина, она теплая и тяжёлая, он повторяет снова и снова: "пришли, почти пришли, скоро будем дома." С каждой секундой у него леденели руки. Ему становилось страшно, когда он думал о том, какая пропасть их разделяет. Было ли то время, или расстояние, он знал, что это препятствие было и оставалось для него непреодолимым. Он никогда не мог удержать ее, не мог последовать, никогда не мог притянуть — она приходила, только если сама того захотела. А без нее он не мыслил мира. Без нее у еды был вкус кипятка, без нее не держали ноги — без нее не было смысла бриться. Было бы пошло такое сказать, но он знал, что не будет ее, и от него самого вскоре ничего не останется. Ни массы, ни тела, ни грязной посуды, ни коммунальных счетов, ни разложенного дивана со сбитой у головы простыней – всё отвалится за ненадобностью. И пусть она будет пьяная, путь она будет злиться, или заплачет, ударит его или плюнет ему в лицо, пусть только она придет. И тогда ему больше ничего не будет нужно, он больше ни о чем не попросит. Он переживет голод, он переживет зиму, он всех здесь переживет, пусть только она приходит. Это ничего страшного, что она опоздала. Трех часов будет более чем достаточно. Этого ему хватит. За полчаса до конца свидания Матвей опускает голову. Если она не придет, он не увидит ее еще два месяца. Он бы ждал ее, даже если бы оставалась всего минута. Минуты ему бы хватило. Через пол часа ему велели встать. Его время вышло. Матвей вздрогнул и медленно поднял голову. — А вы не можете посмотреть, там в коридоре никто не сидит? — осевшим голосом попросил он, с надеждой глядя на вертухая. Тот посмотрел в ответ, и глаза у него были добрые, жалостливые. Не вертухайские. — Нет, — в пол голоса ответил он. — Нет, не можете? — Никто не сидит. Матвей кивнул и зажмурился. Открыв глаза, он поднялся и решительно взглянул в лицо вертухая. — Можно мне позвонить?

***

Румпелю было лет тридцать всего. Румпель Руслан Андреевич, по паспорту. Что он с таким складом ума делал в Мавке, да еще и в конвое, осталось загадкой, но с его легкой руки письменная заявка на звонок лежала на столе у Алевтины Григорьевны уже через час. Через полтора — Румпель набрал номер с карточки из Матвейкиного досье и передал ему телефон. Невольно снова затряслись руки, Матвей вцепился в трубку и до боли прижался ухом, в динамике пошли гудки. — Ало! — от беспокойства выпалил Матвей, когда ему показалось, что на проводе что-то щёлкнуло. Он стиснул трубку сильнее, но гудки продолжились. Снова щелчок, Матвей вздрогнул и приник ближе. Что он ей скажет, когда услышит? — пронеслось в голове, за мгновение до того, как раздался голос. Вместо неё, с ним заговорил автоответчик. — Аппарат абонента выключен, или находится вне зоны действия сети. Короткие гудки заполнили слух. Его плечи опустились сами. Он отнял трубку от уха и протянул ее Румпелю. Не хотелось смотреть ему в глаза. — Спасибо, — тихо пробормотал он и виновато опустил взгляд. — Не бери в голову, — ответил Румпель и сочувственно похлопал его по плечу. «Нет, правда,» — хотел настоять Матвей, но жалость всё-таки принял молча. Только это ему и оставалось.

***

По дороге в корпус ему почему-то вспомнился Дядя Верищ. Дядька такой смешной был, плечистый, крепкий. Усы, хоть железо точи, он их ножничками ровнял постоянно. Вспомнилась его бежевая пятёрка. Вспомнилось небо над полем после работы. Вспомнился пустой строительный крюк. Она даже не знает. Она никогда его об этом не спрашивала. «Почему я? Почему со мной? За что?» — с раскалённым отчаянием, с обессиленной детской обидой подумал он, и эти мысли захотелось выблевать. «Ты знаешь за что» – холодно ответило нутро, и следом глаза защипало. Она всегда говорила, что он плакса, и всегда была в этом права. Слезы у него всегда выступали как-то сами собой, даже без веского на то повода, он смаргивал, тер веки грязными пальцами, до рези вжимал глаза в череп, и представлял, как размалывает себя в мясорубке. Представлял, с каким звуком дробятся конечности и как рвутся под кожей лохмотья вен и ненужные мышцы, как кроме боли в его теле больше ничего не остается, и тогда становилось немного легче. Уж чего-чего, а таких нытиков он не выносил. Сегодня не помогло. Он прошел через КПП и поднялся на первый пролет, до боли сжав кулаки. Костяшки на правой всегда так ныли, что он привык этого не замечать, а теперь вдруг вспомнил об этом и расклеился окончательно. Какой же он жалкий был, честное слово. На втором пролете он остановился у стены в полушаге, потому что в трех ступеньках от него уже кто-то шел. Не хотелось, чтобы его сейчас видели, поэтому он опустил голову и посмотрел под ноги, но взглядом наткнулся на чужие кроссовки. Заторможенный шаг шатало из стороны в сторону, а кроссовки почему-то бросились в глаза. Тридцать восьмой, может быть даже меньше — трогательные аккуратные кроссовки по размеру. Он пялился на эти кроссовки, а самого от чего-то злоба взяла, он подумал, что прямо сейчас найдет Швепса и выбьет ему все зубы. Шаги звонко разносились по лестнице, и с каждой ступенькой звук нервировал всё сильнее – топ-топ, топ-топ. Да съебись уже, — с сырым раздражением подумал Матвей. В одиночестве он знал бы, что с собой делать. И тут шаги стихли. Матвей поднял голову и впился взглядом в чужую спину. Болотная телогрейка с чёрной полосой на лопатках. Флаг его государства. Пацан завис, не завершив шага, будто его внезапно пробило на размышления, а у Матвея от злости заходила ходуном челюсть. — Ты, блять, идти будешь, нет?! — рявкнул он и сам дернулся от того, каким грубым вдруг показался собственный голос. Стало стыдно. Тёмный затылок качнулся перед глазами, голова неопределенно склонилась на бок, но плечи так и остались неподвижны. И как-то неестественно она выглялела, эта самая неподвижность, механически, что ли. Стыд перебило недоумение. Первая мысль: может, глухой? В тишине пролета прошла еще секунда, прежде чем парнишка разом словно немного оттаял и медленно обернулся. Он посмотрел, и глаза у него оказались черные, как у Матвея. Как, наверное, были у его отца, как у безмозглой твари — как у птицы, у которой только что остановилось сердце. Непроницаемые. Буднично он мазнул сверху вниз мутноватым масляным взглядом, а затем вдруг удивлённо сменился в лице. Будто фокус настроил. Брови поползли вверх, слегка округлились глаза, с остекленевшим вниманием он смотрел секунду или две, а затем неожиданно открыл рот. — Ты чё разнылся-то? — усмехнулся он. Матвей оторопело уставился в ответ. Что-то было неправильное в том, как он это сказал. Ребята здесь друг с другом были опасливы. Панибратский тон при первой же встрече мог позволить себе только дебил, и сейчас это объяснило бы многое, но что-то здесь было не то. Не дружелюбие это было и не невежество. Так люди обычно разговаривали с теми, кто априори не был способен на речь. Как с собакой он с ним заговорил. — Морда, будто крест проглотил. Утрись, блять, — добавил тот, отворачиваясь, и неспеша зашатался дальше. В его голосе повисла насмешка. Поднявшись на второй пролет, он галантно стукнул в стекло этажного пропускного пункта и, дождавшись, пока откроют, исчез за дверью. Матвей опомнился и взбежал по лестнице следом. Хотелось высказаться. Хотелось сказать какую-нибудь немыслимую гадость. На правой зазудели костяшки. Нервно дождавшись, пока вялый погранист обыщет его карманы и запишет в тетрадь учета, Матвей выскочил в коридор и сразу же наткнулся на спину этого дохляка. Тут же взяла непонятная робость. Он как-то даже не ожидал, что гадость предстоит говорить так скоро. Тот мирно ковылял дальше по коридору и любопытно обернулся на грохот двери — даже жалко его вдруг стало, такой он был безобидный. Он снова завис на пару мгновений, но, найдя Матвея взглядом, вдруг расплылся в совершенно дурацкой блаженной улыбке, будто они не виделись сотню лет. Будто они друзья. — Ой, нюня, — с очарованным вздохом протянул он, а затем словно бы что-то вспомнил и по-хозяйки поманил его за собой. Матвея это снова застопорило. Он напряженно замялся, потупился на месте. Голова болезненно гудела, мысли слиплись в саднящую кучу, Матвей абсолютно и совершенно запутался. Знакомое чувство беспомощности охладило пыл окончательно. Отлепив бескостные ноги от пола, он нерешительно поплелся следом до самого конца коридора. Парнишка остановился перед дверью в туалет и снова сделал нечто странное: стал сосредоточенно колупать стену. Доколупав, извлек из ниши прямоугольный кусочек штукатурки с грязными неровными краями и быстро спрятал в карман. Затем, принялся деловито шкрябать щель между дверью и косяком. Когда ему удалось немного выдвинуть дверь в проем, он толкнул ее ногой и юрко прошмыгнул в внутрь. — Все чисто, заходи, — полушёпотом позвал он из темноты, и Матвею стало не по себе. Оглядевшись по сторонам, он шагнул внутрь. В туалете было сыро и пахло хлоркой. Очень чисто тут было, как-то по-особенному стерильно. Такого не было даже на карантинке, даже у него дома не бывало так чисто. Матвей прошел мимо ряда раковин и в тусклом свете зарешеченного окошка над потолком, в металлическом исцарапаном зеркальце на стене, разглядел свое отражение. Красные воспалённые белки блестели влажно и лихорадочно, как у больного конъюнктивитом, как у наркомана — как у человека, готового вот-вот заплакать. Она разрешала ему плакать, но только если он делал это молча. — Ну вот, — довольно произнес парнишка, захлопнув дверь ногой. — Можешь ныть сколько влезет, я никому не скажу. — Я не ною, — хмуро отозвался Матвей. Только сказав это, он почувствовал, как сильно ему жгло глаза. — Ага, умойся. Матвей уязвленно поджал губы, но подчинился. Включив кран, он склонился над раковиной и тщательно сполоснул лицо холодной водой, а потом, для верности, сделал это снова. Вода потекла за шиворот, и это слегка отрезвило. Он поднялся и огляделся, но мальчишки рядом не оказалось. Матвей выглянул за арку и обнаружил его ждущим у туалетов. Увидев его, тот от чего-то беззвучно рассмеялся. Вот так: подергались плечи, оскалились зубы, но не прозвучало ни звука. — Смотреть тошно, — смешливо выдохнул он, обнимая себя поперёк плеч. Мёрз, кажется. Матвей кинул недобрый взгляд, но нехотя подошел и подпер стену за аркой. Затылком уперся в холодный кафель, по лицу стекала вода, он сонно прикрыл глаза, и дышать сразу стало чуть легче. Едва ли можно было найти место тише. Он подумал о механизмах мясорубки, и спустя минуту голова совсем опустела. Существовали вещи, о которых просто не надо думать. Иногда у него получалось. Он ударился затылком о стену, чтобы окончательно выбить дурь. Открыв глаза, с подозрением поглядел на мальчишку. Он все еще был здесь, смотрел пристально и без оценки. В полумраке он странным образом показался каким-то нереальным. Было в нем что-то гадкое. Отвратительное. Словно бы смотришь на редкую мерзость и всё никак не можешь оторвать взгляд. Хотя на вид он отвратительный вовсе не был. Круглолицый и большеглазый. Красивый даже. Гипнотизировал он Матвея, вплоть до тех пор, пока дверь в туалет не распахнулась снова. Матвей отпрянул и неуклюже стукнулся башкой о кафель, когда пацан неожиданно сделал шаг навстречу и оказался совсем близко, почти вплотную, и вместе с тем, с несвойственной до сих пор яростью крикнул: — Кирпич для кого, блять?! За аркой низко ойкнули, послышался хохот, и, неожиданно, вторженец ушел, ничего не ответив. — Гандон, блять, — выругался парнишка себе под нос, и на мгновение его лицо исказила гримаса почти гротескного презрения. Повернув голову обратно, он вздрогнул, как если бы заметил Матвея только что, и от чего-то слегка затаил дыхание. Его макушка едва доставала до подбородка, но Матвея прошило чувство, будто это он маленький. В груди шелохнулось сердце, тело вспомнило рефлекторно — она была точно такого роста, когда ходила на каблуках. Мучительно медленно мальчишка промазал взглядом снизу вверх от самой груди, а затем изумленно заглянул в глаза. Вот так. Удивленно, осоловело. Словно только проснулся. Словно впервые видел. И вдруг засмеялся. Его голова качнулась вперед, он чуть не стукнулся лбом о Матвеевское плечо, его волосы защекотали шею и подбородок, а Матвей изо всех сил втиснулся в стену, чтобы не склеиться с ним насовсем. Почему-то всерьёз показалось, что так может статься на самом деле — вот сделает он шаг и не отлипнет никогда больше. Само понимание смутило донельзя, но Матвей бы уже и не вспомнил, когда в последний раз пытал на себе человеческое тепло. А этот был близко, так близко, как люди никогда не подходят, хихикал возле ключиц и дышал в кадык. Не поймите неправильно: он милый был, как котёнок. Матвей больно прильнул к ледяному кафелю за спиной, но даже так, едва оставив место для вдоха, внезапно ощутил его запах. Тяжелый запах промозглой сырости. Запах мокрой осенней грязи, старого крошащегося бетона, кровавой ржавчины железа решёток, гнилых мшелых досок и удушливой чёрной плесени, пучками растущей у потолка. Запах места и времени – голода и тоски. И не было в том ни горячей кожи, ни застарелого пота, ни густой тесноты кают, ни кислого смрада безнадежной нужны. Он не пах как здешние люди. Он вообще человеком не пах. Он пах чем-то неживым. Самой отчаянной обезумевшей несвободой, какую только можно представить. — Я… — задыхаясь от тихого смеха заскулил он. — Я там не понял... Я думал, ты покороче... А ты, блять... Лось, нахуй… Ой... Извини... Он поднял голову, истерически щуря глаза, и Матвей увидел то, чего не разглядел раньше. То, что принял за черноту глаз. Зияющие червоточины зрачков сковала узкая светло-серая радужка. Он был угашенный. — Ты чё, угашенный? — ошарашенно выпалил Матвей, толком и не подумав. Пацан прекратил хихикать и поднял глаза. Хитрющие такие, совершенно невменяемые. — У меня что, не может быть хорошего настроения? — игриво отвел взгляд он, покружив плечами из стороны в сторону. Так делали совсем уж маленькие девчонки, когда кокетничали. Он был пиздец угашенный. Матвей отвращено поджал губы, и этот, обиженно фыркнув, наконец отодвинулся. Пройдя до среднего туалета в ряду, он уронил крышку на стульчак и нерасторопно забрался на бачок. Усевшись поудобнее, он по-женски скрестил ноги и закурил. Здесь все курили бумажные самокрутки. Грязный вонючий самосад для босяков рассыпали по вторникам прямо в руки – этот же курил сигареты. Настоящие. И зажигалка-то у него была своя. Как только через КПП пустили? Матвей поглядел волчонком, а затем сполз по стене и уселся на корточки, устало потерев лицо. — Дай закурить, — попросил он. — Не-а. — Почему? И в ответ тот снова сделал абсолютно дурацкую штуку: театрально пожал плечами, загадочно поглядев в потолок. Такой, знаете, преувеличенный девчачий жест пустомысленной неосведомлённости. Стало окончательно ясно: редкостный идиот. У Матвея на самом деле и в жизни своих сигарет не было. Всегда хватало у кого стрельнуть. В школе у старшеклассников, на работе у мужиков, дома вот — у неё. Она курила такие тонкие дешёвые сигареты с какой-то гадостью, вроде ментола. Говорила, что от них не пахнет изо рта, но Матвей-то знал, что пахнет. Он от того их и любил, что от нее ими несло за версту. — Тебя как зовут? — нарушил молчание мальчонка. — Умка, — от звучания собственной клички Матвей поморщился. — Не, не это, — отмахнулся он, выбив в воздухе скоп рыжих искр. — Мне все равно, как тебя называет Цыга. Скажи мне, как тебя называет мама. — Матвей, — с именем сердце прожгло тоской. На самом деле, она называла его так, только когда очень злилась. — А ты? — Я Тормоз, — растянулся в улыбке он, не отрывая взгляда от потолка. Матвей наверняка знал, что там наверху ничего не было. Тормоз. Смешно. — А чё я Матвей, а ты — Тормоз? — Матвей запоздало подумал, что такая форма вопроса человека под кайфом может смутить, но поправлять себя не стал. — А потому что, Матвей. Ты сколько здесь киснешь? Неделю? Сам-то хоть отзываешься? — Матвей промолчал. — То-то же. Вот когда станешь Умкой, тогда я и буду тебя так звать, а пока ты Нюня плаксивая. Матвей цокнул. То ли Тормоз начал потихоньку трезветь, то ли его наоборот вштырило. Скорее всё-таки первое — слишком уж четко шла мысль. Говорил он, правда, все равно медленно, да так и не сообразил, как легко Матвей мог бы свернуть ему шею. А может и без того это знал, но ему было все равно. Не любил Матвей это. Химическое сознание ему не нравилось. — Чего, не спросишь, по какой я статье? — недоверчиво осведомился он. — Без разницы, — рассеянно омахнулся Тормоз. Странно, что без разницы. Всем была разница. Всем всегда была какая-то разница. Словно поняв, о чем Матвей думает, Тормоз пояснил: — Иной раз самые худшие вещи тут вообще совершают те, кто чалится по пустячку. — Это типа какие вещи? Тормоз улыбнуться и снова по-дурацки пожал плечами. Да черта с два он не знал. — А ты, что, с Цыгой что ли живешь? — ехидно поинтересовался он и крепко присосался к фильтру. Сигарету он тоже держал как-то странно, не по-местному. Меж указательным и средним, но придерживая большим, как если бы привык держать мундштук. Изящно у него это получалось. — Ага. — Ка-айф, — мечтательно протянул Тормоз, выдыхая сизый дым в рассеянную полосу света. В чем кайф, Матвей не знал, да и не хотел. — А ты в какой? — Я живу в кинотеатре. — У вас тут и кинотеатр есть? — вяло удивился Матвей. — Ага, — подтвердил Тормоз и соскочил с бочка. — Приходи, если будет время. Девяносто восьмую не занимай. Он прошёл мимо и по пути бросил совершенно незначительный взгляд. Так можно было посмотреть на предмет, на самую очевидную в мире данность, но Матвей поймал этот взгляд на себе с непонятным трепетом и лишь тогда заметил его веснушки. Всё его лицо от подбородка до лба покрывали эти неуместные бледные веснушки. И мелочь вроде, но Матвей его почему-то таким запомнил. Веснушки и вакуумная пустота глаз. Какая-то больная неодушевленная глупость. Тормоз растворился из поля зрения, и спустя мгновение из-за арки послышалось шкрябанье. Он с упорством поковырял косяк, но вскоре затих. — Эй, а открой мне дверь, — позвал он, немного помолчав, и Матвей нехотя поднялся на ноги. Пройдя мимо раковин, он резко дёрнул за ручку и махнул ему в открытый коридор. — Спасибо, — учтиво поблагодарил Тормоз, как ни в чем ни бывало, и, приосанившись, зашагал прочь. Матвей закрыл за ним дверь и вернулся в свое укромное место. Еще какое-то время он сидел, обнимая свои колени, но поняв, что все расстройство исчерпало себя, поднялся и вышел из туалета. Тормоз был жутко чудной. Когда он возвращается домой с работы, она вертится перед зеркалом в их комнате в одном белье. Чулки, каблуки, помада — единственная сфера жизни, в которой она преуспела. Комплект кажется дорогим и новым, то ли она нашла заначку, то ли ей кто-то подарил. Плохо, если первое, плохо, если второе. Она видит его и сияет от радости. Нетерпеливо выбегает в коридор. — Матвейка, зацени! Она кружится и позирует, а он старается смотреть в пол. Странно всё это, думает. У Гошика по-другому. — Ну, круто, скажи, круто! — восклицает она, прижимаясь пышной грудью к его плечу. Комплименты клянчит. Он вяло угукает, но ее это не устраивает: — Ну-у, — надувается она. — Ты ж мужчина! Давай! Мне нужен мужской взгляд. Она упрямо давит на его щеки острыми ногтями и заставляет смотреть. — Очень красиво. Тебе идет, — уверяет он и не врёт ни секунды. Она светлеет и ускакивает в комнату. Он снимает ботинки, и у него болят ноги — у него, на самом деле, вообще все болит. В прочем, это даже приятно. Он ждет ее в коридоре в одних дырявых носках. Она мельтешит, натягивая короткую юбку из джинсы, и извивается, надевая топ. Ненавидит одежду по размеру. Считает, что полнит. — Надень куртку, — просит он, и она молча передразнивает. Выходит она всё-таки в своей коротенькой курточке. У него от вида этой курточки всегда сердце йокает, так она мило смотрится. Вот, сейчас она его спросит. Пустая фраза, ни к чему не обязывающая. Она просто спросит, а он просто ответит «да». Она подходит и перекидывает руки через его плечи. Сверлит нос к носу. — Любишь маму? — спрашивает она. — Да, — выдыхает он без раздумий. Ответ не меняется, сколько бы раз она ни спросила. Она улыбается и клеймит его щеку жирным поцелуем, а затем исчезает за дверью. Вскоре, в подъезде стихает стук ее каблуков. Она не вернется до завтра. Матвей надевает тапки и идет на кухню. Садится за стол и в тишине докуривает тлеющую в пепельнице сигарету с отпечатком губ. Перед сном он крутит фарш, жарит котлеты, ужинает, и оставляет сковородку на плите наполовину полной. Она всегда приходит голодная. За чисткой зубов он не находит в себе силы стереть поцелуй. На следующее утро поцелуй смазывается и начинает больше походить на безобразный налитый фингал, но он не смывает его даже тогда. В ту неделю она не приходит. На прогулке он еще какое-то время оглядывался по сторонам, невольно выискивая Тормоза в толпе, но на улице его не оказалось. Тем вечером в кинотеатр идти от чего-то было боязно. Не хотелось, чтобы он думал, что Матвей ищет встречи. А за ужином, жуя сухое тушеное мясо с гнилой картошкой, Чеба оживлённо прокомментировал: — О, великолепная шестёрка в сборе. Матвей обернулся и увидел Тормоза. Тот сидел с краю, рядом с Анютой, и о чем-то увлечённо болтал с набитым ртом. Будто почувствовав на себе взгляд, Тормоз повернул голову, и они встретились глазами. Его губы медленно растянулись в кислой усмешке, он скривился от неясного злого веселья и простодушно пожал плечами. Ирина Петровна. Его звали Ирина Петровна Тормоз.