Токрев

Кен Рюгуджи (Доракен) 

Утро начинается с тишины. Такой, в которой слышно, как солнце медленно пробирается сквозь занавески. Комната залита мягким золотистым светом, и в этом тепле ты чувствуешь его руку — тяжелую, теплую, уверенно лежащую на твоей талии. Кен спит, дышит размеренно, щекой уткнувшись в подушку рядом. Ты чуть поворачиваешься, чтобы разглядеть его лицо. Его волосы растрепаны, несколько прядей упали на лоб. В расслабленном выражении — спокойствие и чуть заметная улыбка. Он всегда выглядит сильным, почти суровым, но сейчас… таким уязвимым, родным. — Уже не спишь? — раздается его голос, хрипловатый после сна. Ты улыбаешься и киваешь, не отводя взгляда. — Просто смотрю на тебя. Он медленно открывает глаза, на мгновение щурится от света, а потом подтягивает тебя ближе к себе. Его ладонь скользит вверх по твоей спине, и в этом прикосновении столько заботы, как будто мир за пределами этой кровати не существует. — Не хочу вставать, — говорит он, уткнувшись в твою шею. — Можно еще пять минут? — Можно десять, — шутишь ты в ответ. Он усмехается, а потом, не дожидаясь ответа, прижимает тебя крепче. Его дыхание щекочет кожу. В этих утренних минутах — все, за что ты его любишь: сила без давления, нежность без слов, и ощущение, будто ты — его дом. Пока он снова засыпает рядом, ты позволяешь себе просто быть. В этой постели, в этих объятиях, в этом утре, которое вы разделяете — как муж и жена.

Ран Хайтани

Ты просыпаешься от легкого щекочущего ощущения — как будто кто-то водит кончиком пальца по твоему бедру. Еще не открывая глаз, ты уже знаешь, кто это. Ран всегда был тем, кто просыпается раньше, но не уходит, пока не удостоверится, что разбудил тебя… по-своему. — Доброе утро, красавица, — слышишь его голос, лениво тянущий слова. Он звучит, как бархат, чуть хриплый, но чертовски уверенный в себе. Ты приоткрываешь глаза — и видишь его. Он лежит, опираясь на локоть, волосы растрепаны, взгляд изучающий, с той самой ухмылкой, которую ты и ненавидишь, и любишь одновременно. — Ты опять на меня уставился, как будто я выставка, — ворчишь ты сонно, прикрываясь одеялом. — А ты разве не экспонат? Редкий экземпляр, только мой, — говорит он и смеется, склоняясь ближе. Он оставляет поцелуй на твоем плече, едва касаясь кожи. Его пальцы продолжают рисовать узоры на твоей талии, лениво, будто у него вся вечность впереди. И в этот момент тебе кажется, что время и правда замедляется. С ним утро — это игра, в которой он всегда побеждает, потому что ты не можешь устоять. — Сегодня никуда не иди, — шепчет он, глядя прямо в твои глаза. — Хочу, чтобы ты осталась в постели со мной. Целый день. Как жена, которая решила отдохнуть от мира. Ты усмехаешься, но внутри от его слов становится тепло. Потому что даже за этим флиртом, ленивой поддевкой, скрывается настоящая привязанность. Его способ показать, что ты для него — важнее всего. Он обнимает тебя, пряча лицо у тебя в шее, и ты позволяешь себе просто раствориться в этом моменте. С Раном каждое утро — как сцена из сна, в котором ты просыпаешься любимой. Ясухиро Муто (Мучо) Ты просыпаешься от ощущений, которые сразу поднимают пульс. Простыня немного скомкана у талии, воздух в комнате теплый, чуть влажный — и ты мгновенно осознаешь: ты не одна. Между твоих бедер — его дыхание. Теплое, хищное, нетерпеливое. Ты даже не успеваешь сказать его имя — Ясухиро уже действует. Его руки крепко держат тебя за бедра, не позволяя увернуться, но не причиняя боли. Наоборот — он изучает тебя медленно, будто не ел целую вечность, будто каждый твой стон — его награда за терпение. Ты выгибаешься, не в силах сдержать ни дыхание, ни голос, а он только усмехается, коротко, низко, и продолжает — жестко и искусно, как будто знает твое тело лучше, чем ты сама. — Уже проснулась? — его голос глухо звучит откуда-то снизу, почти ласковый, но с этим властным оттенком, от которого у тебя слабнут колени, даже если ты лежишь. Ты хватаешь его за волосы, не зная — притянуть или оттолкнуть, но он сам решает, когда поднимется. Его лицо появляется перед твоим: губы влажные, взгляд тяжелый, глаза — спокойные, но читается в них что-то опасное, дикое, как будто он все еще не насытился. — Доброе утро, любимая, — говорит он, целуя тебя глубоко, жадно, будто хочет, чтобы ты почувствовала, где он только что был. Твои щеки горят, тело все еще дрожит. А он — спокойно ложится рядом, подтягивает тебя к себе, одной рукой обнимая за талию. — Остальное — после кофе, — добавляет он лениво, и в его голосе ты уже слышишь обещание.  Сегодняшний день только начинается… и ты знаешь, что с ним он будет долгим. В лучшем смысле.

Кейске Баджи

Ты просыпаешься от того, что кто-то… жует. — Серьезно, Баджи? — твой голос еще хриплый от сна. — Что? — он поворачивается к тебе с полным ртом и невинным выражением лица, в одной руке зубами надкусанный круассан, в другой — кружка кофе. — Ты спала, а я проголодался. А потом подумал, что ты, наверное, тоже проголодалась. И я вот... принес. Он делает паузу, а потом с ухмылкой добавляет: — Себя. Ты закатываешь глаза, но не успеваешь ничего ответить — он уже оказывается над тобой, запах кофе и ванили смешивается с его теплым дыханием, и ты теряешь способность шутить в ответ. Баджи смеется, но взгляд становится серьезнее. Он убирает прядь волос с твоего лица, целует в висок, а потом — в губы. Долго. Настойчиво. — Знаешь, — шепчет он, прижимаясь к тебе бедром, — я иногда просыпаюсь и думаю: неужели это все правда? Что ты — моя. Что ты — рядом. Ты гладишь его по спине, и он замирает на пару секунд. Баджи, несмотря на весь свой дикий нрав, в постели с тобой — нежный. Точнее, он может быть грубым, жадным, голодным — но в основе всего этого всегда лежит любовь. И чувство собственности. — Хочу, чтобы ты не вставала сегодня, — его голос становится ниже, губы скользят к твоей шее. — Никуда. Даже завтрак подам. Ну, если ты… будешь вести себя хорошо. — А если нет? — улыбаешься ты, чувствуя, как его рука скользит под одеяло. Он резко целует тебя в шею, оставляя легкий след зубов, и шепчет прямо на кожу: — Тогда завтрак будет из тебя. Ты смеешься, хотя внутри все горит. И в следующую секунду он уже полностью переключается на тебя. Его поцелуи становятся жадными, движения — стремительными. Все это утро вы проведете неразлучно: в простынях, в дыхании друг друга, в страсти, которую не остановить. И только через пару часов ты вспомнишь… что круассан остался лежать на тумбочке. Одиноко. Холодный.

Манджиро Сано (Майки)

Ты просыпаешься не от движения, не от звука — от тишины. Не тревожной, а той самой, уютной, наполненной дыханием рядом. Его дыханием. Он лежит почти вплотную, лицом к тебе, глаза закрыты, длинные ресницы отбрасывают легкую тень на щеки. Он спит — по-настоящему. Спокойно. Безмятежно. Ты затаиваешь дыхание, боясь спугнуть этот момент. Видеть, как спит Майки, — редкость. Обычно он просыпается раньше и просто лежит, глядя на тебя, иногда гладит по волосам, а иногда молчит, будто что-то держит внутри. Но не сейчас. Сейчас он — просто твой. Не глава банды. Не человек с тяжелым прошлым. Не лидер, на чьих плечах мир. А просто мужчина, который любит тебя. Ты осторожно касаешься его лица, и в тот же момент он приоткрывает глаза. Светлые, как утро. Он не улыбается — просто смотрит. Долго. Тепло. Словно в первый раз. — Доброе утро, — говоришь ты тихо. Он не отвечает сразу. Его ладонь ложится на твою талию, чуть сильнее прижимая тебя к себе. Ему не нужны слова. Майки вообще редко говорит, когда по-настоящему чувствует. Он показывает. Прикосновением. Взглядом. Молчанием. — Ты знаешь, что ты мой смысл? — вдруг говорит он. Прямо, без пафоса. И это пробирает до глубины. — Когда я с тобой... мне не нужно быть сильным. Я просто хочу быть рядом. Он целует тебя в лоб. Потом — в губы. Медленно, сдержанно, но так, что тебя пронзает до самых пальцев ног. Его рука скользит под твою, сплетая пальцы. — Останься в постели. Со мной. Просто... побудь. И ты остаешься. Потому что с Майки время замирает. Потому что рядом с ним ты не просто любимая — ты часть его. Та, что держит его на плаву. Та, ради кого он просыпается с миром в душе.

Тайджу Шиба

Ты просыпаешься, не совсем понимая, где ты — подушка сбилась, простыни спутаны, кожа горячая, как будто вся ночь была огнем. И в центре этого жара — он. Тайджу сидит на краю кровати, спиной к тебе. Голый торс покрыт светом рассвета, мышцы напряжены даже в покое. Ты смотришь, как по его позвоночнику скользит отблеск утреннего солнца. Он будто высечен из стали. Но ты знаешь, какой он был ночью. Без тормозов. Без ограничений. Его голос, его вес, его ритм — все вспоминается телом, не словами. — Ты дрыхнешь как убитая, — говорит он, даже не оборачиваясь, но в голосе нет раздражения. Только знакомая хрипотца и едва уловимая насмешка. Ты не отвечаешь — просто тянешься к нему, и он поворачивается. Его глаза смотрят строго, будто он еще не решил, что делать с тобой этим утром. Но ты знаешь: он уже решил. Просто играет. Он опускается обратно на кровать — резко, будто не выдержал собственной сдержанности. Твое тело оказывается под ним за секунду, колени разведены, и его взгляд скользит вниз. Молча. Густо. Жадно. — Даже не думай вставать, — приказывает он, опускаясь между твоих бедер. Его голос становится ниже. Глаза темнеют. — Пока я сам тебя не отпущу. Его поцелуи — не нежность, а молитва. Его язык изучает тебя, как будто это — единственное, во что он верит. Дыхание сбивается, пальцы сжимают простыню, а он только сильнее прижимает тебя к себе. Ты теряешь себя в этих ощущениях, в том, как он шепчет между стонами: — Ты моя. Поняла? Ты киваешь, дрожишь, просишь еще — и он дает. Не уходит, не отпускает. Тайджу любит как шторм. Утром. Ночью. Всегда. А потом — просто прижимает тебя к себе. Молча. Крепко. Как будто боится потерять. И это молчание страшнее грома. Потому что в нем — его самая настоящая, тихая, невыносимо глубокая любовь.

Харучиё Акаши (Санзу)

Ты просыпаешься не от звуков, а от чувства. Будто кто-то наблюдает. Пристально. Жадно. И ты права. Он сидит на кровати, подогнув одну ногу под себя, а другую — свесив с края. Волосы растрепаны, губы приоткрыты, в глазах — пульсирующее безумие, но с каким-то сладким оттенком, знакомым тебе до боли. Санзу смотрит на тебя, как на преступление, которое он уже совершил… и будет совершать снова. И снова. — Доброе утро, — говорит он, голос низкий, охрипший от сигарет и сна. — Ты такая красивая, когда спишь. Такая… беззащитная. Ты не успеваешь ничего сказать. Он уже ползет к тебе — будто хищник, ленивый, но уверенный. Прижимается носом к твоей щеке, потом — к шее, медленно вдыхает тебя, как наркотик. И ты знаешь: ты и есть его наркотик. — Я почти разбудил тебя по-другому, — шепчет он, ладонью скользя по твоему бедру. — Было бы красиво, если бы ты открыла глаза, а я был бы у тебя… вот здесь. Его пальцы обводят внутреннюю сторону бедра. Мягко. Пугающе. Обещающе. — Санзу… — твой голос звучит сдавленно. — Тише, — он целует тебя резко, кусает губу, оставляя после себя вкус железа и желания. — Мне плевать, сколько времени. Мне плевать, где ты была до меня. Но сейчас ты моя. Только моя. Пока не умру. Его ладонь уже между твоих ног. Грубая, уверенная. Он смотрит, как ты изгибаешься под ним, и улыбается своей искривленной, безумной, восхищенной улыбкой. — Знаешь, что мне нравится в утре? — он дышит тяжело, жарко. — Что ты тут. Что ты проснулась. И что я могу сделать с тобой все, что захочу. Он не просто любит. Он одержим. Твоими стонами. Тем, как ты шепчешь его имя. Тем, как у тебя дрожат ноги, когда он опускается ниже, полностью поглощая тебя. А после — он долго лежит рядом. Не спит. Просто курит, обводит пальцами твои плечи и смотрит в потолок. Иногда тихо смеется. Иногда шепчет тебе что-то неразборчивое — как будто у него в голове играют сны, и ты в каждом из них. Ты не знаешь, где безумие, а где любовь. Но одно точно — Харучиё Санзу никогда не будет тобой просто наслаждаться. Он будет тебя поглощать.

Такаши Мицуя

Ты просыпаешься в тишине, едва шевельнувшись — мягкое одеяло уютно укутывает тело, а за спиной ощущается теплая ладонь. Она лежит на твоей талии, уверенно, но не сдерживая. Просто чтобы ты знала: он рядом. Он здесь. И ты в безопасности. — Уже проснулась? — шепчет он тебе в шею, а его голос — самый мягкий утренний кофе. Ты поворачиваешься к нему, и первое, что видишь — его глаза. Светлые, ясные, немного сонные. В них нет ни тени злобы, ни желания владеть — только бесконечное спокойствие и ласка. Он улыбается, целует тебя в висок, потом — ниже, по щеке, и останавливается на губах. Тепло. Долго. С желанием, которое он не прячет, но и не навязывает. — Доброе утро, любимая. Ты прижимаешься к нему сильнее. Его торс — теплый, гладкий, пахнет чем-то родным: чистым бельем, кожей и немного — тканью. Отголоски его работы. Он, конечно же, уже проснулся раньше и, скорее всего, пытался не потревожить тебя, пока набрасывал эскизы на планшете у кровати. Но теперь ты открыла глаза — и он весь твой. — Мне нравится, как ты выглядишь сейчас, — говорит он, гладя пальцами твое бедро, по которому съехала ночная рубашка. — Неспешная, немного ленивая… и моя. Он целует тебя ниже. Спускается по телу, не торопясь. В нем нет дикости, но страсть — настоящая, плотная, как теплое молоко. Ты чувствуешь, как его ладони уверенно обхватывают тебя за колени, разводят, и он смотрит тебе в глаза: — Я не тороплюсь. И ты не спеши. Я хочу, чтобы это утро ты помнила кожей. И он доказывает это делом. Он будто изучает тебя заново — губами, языком, руками. Ты таешь под ним, стонешь, дрожишь, а он не отпускает — просто шепчет: — Еще немного. Я с тобой. До конца. После — он нежно вытрет слезы с уголков глаз, поцелует в живот и укроет тебя одеялом. — Потом сделаю тебе завтрак. Но сначала — просто полежи со мной. Ты лежишь на его груди, слушая ритм его сердца. И понимаешь: с ним все будет хорошо. И день, и жизнь. Потому что Мицуя не просто любит. Он делает из любви дом.

Шиничиро Сано

Ты просыпаешься от легкого касания. Его пальцы медленно, будто извиняясь, гладят твои волосы, уходят к шее, к плечу. Он думает, что ты еще спишь, и не спешит будить. Просто любуется. Смотрит на тебя так, будто ты — его маленькое чудо, которое он боится потерять даже утром. Ты открываешь глаза, встречаешь его теплый взгляд и едва слышишь: — Прости. Не хотел разбудить. Просто… не могу не трогать тебя. Он целует тебя в лоб — мягко, сдержанно, как человек, который держит в руках сокровище и не хочет его повредить. — Доброе утро, Сано, — шепчешь ты, обвивая его рукой за шею, и он склоняется ближе. — Шиничиро. Просто Шиничиро. Я хочу, чтобы ты звала меня по имени. Только ты так делаешь. Он прижимается к тебе, не жадно, не навязчиво. Просто хочет быть ближе. Его тело теплое, пахнет кожей, мятой футболкой, чуть-чуть — мотоциклетным гаражом, но больше всего — домом. — Я приготовлю завтрак, — говорит он, но не двигается. — Но сначала дай мне… еще минуту. Просто полежать с тобой. Утро слишком хорошее, чтобы сразу вставать. Он целует тебя в плечо. Потом в шею. Потом — ниже. Его ладонь ложится на твою талию, пальцы слегка дрожат. Ты ощущаешь, как в его ласке нет дикого вожделения — только восхищение. Почти благоговение. — Знаешь, — шепчет он, прижимаясь к тебе плотнее, — я всегда считал себя неудачником. Пока не встретил тебя. Утро с тобой — это уже победа. Он не требует. Не берет. Он дарит. Каждое прикосновение — как извинение, каждая ласка — как клятва. И ты таешь под ним, не от страсти, а от ощущения, что ты любима. Настояще, глубоко, без масок. Ты целуешь его в губы, чуть хрипло шепчешь: — Не спеши. У нас есть все утро. И он улыбается. Потому что ты рядом. Потому что он — просто Шиничиро. И потому что это утро — ваше.

Бонус. Ран и Риндо Хайтани

Сначала ты чувствуешь чужое дыхание на шее — ленивое, горячее, тянущееся, как шелковый платок по коже. Затем — холодное кольцо в пупке. Потом — пальцы, много пальцев, скользящих слишком синхронно, чтобы это был кто-то один. Ты открываешь глаза и сразу попадаешь в ловушку. Над тобой — Ран, волосы растрепаны, губы приоткрыты, в глазах тот самый флирт, от которого становится тошно сладко. А за твоей спиной — Риндо, рука которого уверенно держит тебя за талию, а вторая скользит между бедер, играя в ритме, который знает только он. — Проснулась, принцесса? — Ран целует тебя в висок. — А мы тут уже начали, не обижайся. — Не захотели ждать, — шепчет Риндо прямо в ухо, его голос хрипловатый, чуть медлительный. — Ты слишком вкусно выглядела. Ты открываешь рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент Риндо чуть сильнее сжимает бедра, и ты только стонешь. Ран смеется. — Она всегда такая послушная с утра, — замечает он, опускаясь губами на твою грудь. — Особенно, когда мы вдвоем. Ты уже не различаешь, чьи руки где. Кто оставил засос на шее, а кто целует живот. Кто держит твои запястья, а кто шепчет, что ты их, только их. — Мы тебя поделили, помнишь? — Риндо облизывает край уха, и от этого по телу идет дрожь. — По утрам — пополам. — Но вечером она моя, — усмехается Ран, прикусывая сосок, и ты выгибаешься навстречу его телу. Они двигаются синхронно. Как два музыканта, играющие на одном теле. Один медленно, почти нежно. Второй — глубже, настойчивее, со своей ритмикой. Тебя разрывает между лаской и грубостью, между шепотом и стонами. — Скажи нам, кому хочешь кончить на пальцы? — дразнит Ран, опускаясь ниже, язык скользит, как змея. — Или может, на язык? — добавляет Риндо и разворачивает твое лицо к себе, целуя жадно, так, будто ты кислород. Ты не можешь выбрать. И не должна. Потому что ты принадлежишь им обоим. И они это знают. И в это утро ты снова вспоминаешь: с братьями Хайтани нет понятий «слишком». Есть только «еще».