Токрев

Кен Рюгуджи (Доракен) 

Высокий, спокойный, с суровым взглядом и золотым сердцем. Его уважает весь Токио — не просто как бойца, а как мужчину с честью. А дома? Он все такой же сдержанный… пока не схватить его за задницу, когда он чинит свой байк. День спокойный, даже ленивый. В гараже пахнет маслом, металлом и чуть-чуть — летней жарой. Ты стоишь у двери, наблюдая, как твой Доракен склонился над своим байком. В темной майке, с закатанными штанами, он сосредоточен на двигателе. Его руки в смазке, волосы собраны. А спина… и все, что чуть ниже спины — просто вызывают на преступление. Ты подходишь молча. Он тебя не слышит — полностью в работе. Ты подбираешь момент. Резко хватаешь его за задницу. С силой. Он замирает. Голова наклонена, спина напряжена. Видно, как его плечи чуть подрагивают. — Ты это… серьезно? — голос у него тихий. Очень тихий. А это всегда значит: «готовься». Ты прижимаешься к нему спиной: — Что? Это был осмотр ходовой. Все на месте, форма отличная. Он выпрямляется. Очень медленно. Поворачивается. В его взгляде нет злости. Только… тяжелое, сдержанное «ты нарываешься». — Ходовая, да? — говорит он, вытирая руки тряпкой. Подходит ближе, нависая. — Ты обычно спокойная. Что сегодня случилось? — Просто… ты слишком хорошо выглядишь, — спокойно отвечаешь ты, вглядываясь в любимые глаза. — Это преступление — не прикасаться. Он качает головой. Губы дергаются в усмешке. — Ты понимаешь, что я не из тех, кто забывает такие вещи? — А ты хочешь… наказать меня? Он берет тебя за талию, чуть приподнимает, усаживает на столик в гараже. Говорит прямо в ухо: — Не сейчас. Сейчас байк. А вот ночью — ты будешь на ремонте. Лично у меня. С полной разборкой. — Запишешь в график? — смеешься ты. Он касается твоего подбородка, взгляд — спокойный, но в глубине глаз уже пылает обещание: — Уже записал. С жирной галочкой: «под приоритетом».

Ран Хайтани

Пижон, флирт, ходячая опасность в шикарном костюме. Он играет со всем: с жизнью, с врагами, с тобой — в том числе. Но ты у него не просто очередная «девочка на вечер». Ты — та, кто может шлепнуть его, и он не только не обидится, но и захочет еще. Он дома. На диване. Нога за ногу, телефон в одной руке, в другой — бокал с вином. На нем — свободная белая рубашка, расстегнутая до середины, и домашние брюки. Красиво, конечно. Возмутительно красиво. Ран — из тех мужчин, которых хочется то целовать, то укусить. Ты проходишь мимо, будто случайно. Он не обращает внимания, погружен в какую-то беседу. Ты видишь, как он чуть наклоняется вперед, и… все. Ты не выдерживаешь. Две ладони. Прямо на задницу. Плотно. Он вздрагивает. Сначала — молча. Потом медленно оборачивается, лениво, будто ты только что нарушила сценарий, который он сам бы хотел придумать. — Ну ни хрена себе, — улыбка — хищная. — Это что было? Ты прижимаешься бедром к его колену: — Проверка прочности. Ты прошел, кстати. Очень даже уверенно. Он отставляет бокал, подается вперед, захватывает твое запястье, которое только что было у него на пятой точке: — Знаешь, принцесса… — он наклоняется ближе, горячее дыхание касается шеи, — если ты начнешь такие игры, я их обязательно закончу. Но не на твоих условиях. — И как же ты планируешь их закончить? — усмехаешься ты. Он встает. Поднимается в полный рост. Нависает. Рука все еще держит твою. — На тебе. Лицом вниз. Или как скажешь. Я — человек вежливый. — Это угроза или приглашение? — смеешься ты. — Это график на вечер. И ты только что заняла все слоты. Он разворачивается, будто бы идет обратно на диван. Но перед тем как сесть — слегка хлопает тебя по заднице. Смачно. С характером. — Равновесие восстановлено.

Тетта Кисаки

Хитрый, расчетливый, всегда на шаг впереди. Он тот, кто дергает за ниточки, а не тот, кого дергают. Хочет контролировать все — от планов до эмоций. Но ты — его слабость. Единственная, кто может нарушить его порядок. В том числе, схватив его за задницу… без объявления войны. Он работает за столом. Ровные стопки бумаг, два телефона, ноутбук. Все аккуратно, идеально. Ты сидишь на диване, делаешь вид, что занята. На самом деле ты просто наблюдаешь. За тем, как его рубашка чуть тянется, когда он тянется за ручкой. За тем, как он поджимает губы, сосредотачиваясь. Он раздражающе хорош. И сейчас идеально уязвим. Ты подходишь. Тихо. Он не поднимает голову. Только слегка шевелит бровью, когда ты проходишь за его спиной. И вдруг — две руки хватают его за задницу. С нажимом. С наглостью. Он замирает. Абсолютная тишина. Ты чувствуешь, как его тело напрягается. Он медленно отодвигается от стола, поворачивает голову. Очки сползли на нос. Взгляд — сквозь стекло, острый, как нож. — …Ты. Только что. Это сделала? Ты с самым невинным видом качаешь головой: — Проверка. Спонтанная. Все на месте. Очень даже… твердо. Он медленно снимает очки. Складывает их на стол. Поворачивается всем корпусом, теперь уже лицом к тебе. Выражение лица — ровное. Но глаза сверкают. — Ты понимаешь, что вторглась в мое личное пространство? — холодно. Почти как допрос. Ты не отступаешь: — А ты понимаешь, что выглядишь, как преступление безнаказанности? Пауза. Он встает. Очень медленно. Никаких резких движений. Он идет к тебе, будто лев к добыче, не сводя глаз с твоих. — Ты забыла, кто в этой паре отдает приказы? — Возможно. Напомни мне, — ты прикусываешь губу, не пряча ухмылку. Он подходит вплотную. Ловит тебя за подбородок. — Напомню. Подробно. Долго. И с последствиями. — Уже не жалею, — шепчешь ты. Он склоняется ближе: — И не вздумай потом просить пощады. Я играю до конца. Если ты осмелилась схватить Кисаки, то ты официально готова на все. 

Ясухиро Муто (Мучо)

Громила с тюремной харизмой и звериной мощью. Один взгляд — и уже страшно. Он не говорит много, но каждое его слово — как приговор. Никто не понимает, как ты его приручила. Но только ты знаешь, что под этой жесткой оболочкой прячется мужчина, который позволяет тебе прикасаться к нему так, как никто бы не посмел. Он у дома. В спортивках, майке и с полотенцем на шее. Только что закончил тренировку. Пар поднимается с его кожи — жаркий, терпкий, солоноватый. Ты выглядываешь на веранду, замечая, что он стоит, пьет воду из бутылки, скинув майку через плечо. Спина — как у бойца из древнего мифа. А зад… Это просто призыв к действию. Ты выходишь на улицу босиком. Подходишь сзади. Он чувствует, как ты приближаешься, но не оборачивается — привык, что это ты. И вот, когда он делает шаг вперед… Ты резко хватаешь его за задницу. Обеими руками. Он останавливается. Пауза. Очень долгая. Ты ощущаешь, как его тело буквально замирает в каком-то состоянии между «подумать» и «сломать». Он поворачивает голову через плечо. Голос глухой, низкий: — Ты… чего творишь? — Провожу инвентаризацию, — заявляешь ты. — Очень приятную, между прочим. Он медленно разворачивается, в упор смотрит на тебя сверху вниз. Скрещивает руки на груди. — Ты совсем страх потеряла, а? — в его голосе нет злости. Там другое. Что-то… греющее, если ты знаешь, где искать. Ты пожимаешь плечами: — Неа. Я просто хорошо изучила территорию. Знаю, где можно трогать. Где лучше шлепнуть. Где сжать. Он наклоняется. Его лицо близко-близко. И хотя он выше и страшнее любого, ты не отступаешь. — Ты вот это делаешь, а потом удивляешься, почему я тебя на руках таскаю до спальни. А потом ты кричишь, чтоб я «не так глубоко». Забыла? — Я не жаловалась. Я… констатировала, — усмехаешься ты. Он выпрямляется. Берет тебя на руки — без усилия. Как куклу. И идет в дом. — Все. Проверь теперь мою выдержку. Считай, сама подписала приговор. Ты: схватила Мучо за задницу. Мучо: решил, что вечер теперь твой, но ты — его.

Кейске Баджи

Дикий, громкий, неуправляемый. Смех как гроза, глаза как огонь, а волосы — вечно растрепанные, будто он только что вышел из драки или… постели. Он снаружи — как шторм, но дома, рядом с тобой, он становится почти ручным. Почти. Пока ты не хватаешь его за задницу, конечно. Он на кухне. В шортах и черной футболке. Жарит яичницу на сливочном масле, пританцовывает под рок, напевая вполголоса. Ты стоишь у дверей и наблюдаешь, как его тело двигается под музыку. Ты не то чтобы планируешь нападение. Это просто… происходит. Инстинкт. Животное желание. Ты влетаешь к нему со спины и шлепаешь по заднице. Смачно. С чувством. — ЭЙ! — он подскакивает, чуть не роняя сковородку. — ЧТО ЗА НАХ?! — Оборот. Глаза округляются. — А, это ты. Блять… сердце чуть не вылетело. Ты смеешься, подходишь ближе, руки — на его бедрах: — Ничего страшного. Проверка… твоей стойкости. Ты прошел. Очень даже успешно. Он облокачивается на стол, все еще прикрывая пятую точку: — Ну, ты и ведьма, честно. У меня аж искры из глаз пошли. Но если честно… мне даже понравилось. — Правда? — хищно улыбаешься ты. Он резко разворачивается, хватает тебя за талию и прижимает к себе: — Правда. Только знай — я тоже умею отвечать. Он поднимает тебя и усаживает прямо на кухонную стойку, между продуктами. — Считай, что обмен любезностями официально начался. — Так это я теперь должна ждать, пока ты схватишь меня? — шепчешь ты. Он ухмыляется, склоняется к уху: — Нет. Я сначала сделаю так, чтобы ты сама просила. Кейске Баджи — это не просто опасно. Это адреналиновая зависимость. И ты в нее влипла. Добровольно. С задницы и начала.

Тайджу Шиба

Гроза улиц, ходячий танк, священно-брутальный и пугающе харизматичный. Мужчина, который ломает людей голыми руками, но ты — его исключение. С тобой он мягче. Но не расслаблен. Он всегда под контролем. Именно поэтому, когда ты внезапно хватаешь этого гордого гиганта за задницу… Ты буквально вызываешь бурю. Он в гостиной, подтягивается на перекладине, установленной в дверном проеме. Пот струится по его спине, майка скинута, только спортивные штаны и злой взгляд сконцентрирован на потолке. Каждое его движение — как кадр из боевого фильма. Мускулы, ритм дыхания, трещание суставов. Ты смотришь на него — и у тебя в голове отключаются тормоза. Ты подходишь. Смотришь. Ждешь момент. Он как раз делает паузу между подходами. Ты резко и с вызовом хватаешь Тайджу за задницу. Обеими руками. Мир замирает. Он остается висеть на перекладине еще пару секунд. Потом — медленно опускается. Разворачивается. Медленно, угрожающе спокойно. Тихо: — Ты серьезно? Ты поднимаешь брови: — Серьезно. Проверка упругости. Мощно, кстати. Как будто твои ягодицы тоже качаются. Он делает шаг. Ты отступаешь. Он снова — шаг. Ты — назад. — Ты что, шутишь над святым телом? — говорит он, будто проповедник, читающий мораль. — Над тем, что дано мне свыше, чтобы карать грешников? — Я бы сказала… тело греховное, — усмехаешься ты, отступая к стене. — И оно просит прикосновений. Он резко прижимает тебя к стене. Не больно. Но без вариантов. Смотрит сверху вниз, глаза сверкают. — Ты реально решила меня дразнить, малышка? — Ну… ты ведь не убьешь меня за это? — шепчешь ты. Он склоняется, губы почти касаются твоего уха: — Я не убью. Я проучу. Тщательно. Несколько раз. И ты еще спасибо скажешь. И вдруг… он тоже шлепает тебя по заднице. Смачно. Громко. — Считай, что счет открыт. Тайджу — это огонь, замаскированный под церковную свечу. И ты подожгла фитиль с двух сторон.

Харучиё Акаши (Санзу)

Красавец с безумием в глазах, как лезвие, блестящее на солнце. Он опасный, непредсказуемый, с расщепленной моралью и сладкой зависимостью от хаоса. Но тебя он слушает. Иногда. Когда не хочется тебя сожрать — в хорошем смысле. Ты — его якорь. Но даже ты не знаешь, что случится, если схватишь этого психа за задницу. Но ты ведь все равно это делаешь. Без страха. А может — просто ради шоу. Он на балконе. В расстегнутом халате, босиком, с сигаретой в зубах и блаженным видом, будто весь мир у его ног, и он не знает, кого бы следующим взорвать — город или твое терпение. Ты подходишь. Он даже не оборачивается, только говорит, не глядя: — У тебя опять этот взгляд. Тот, после которого мне обычно больно или приятно. Не могу вспомнить — что чаще. Ты молчишь. И когда он откидывает голову, делая затяжку… хватаешь его за задницу. Жестко. С вызовом. Он замирает. На пару секунд. Сигарета чуть дергается в пальцах. Он выдыхает медленно, оборачивается, волосы липнут к лицу, а на губах — улыбка маньяка. — Серьезно? — хрипло произносит Хару. — Прям вот так? — А что? Это все равно твое лучшее оружие после языка, — спокойно отвечаешь ты, наклонив голову. Он подходит ближе. Не спеша. Легкая, кошачья походка. Глаза сверкают розово-сумасшедшие. — Ты, кажется, не понимаешь… ты только что активировала весь мой чертов режим «снять с тебя кожу, но ласково». — Я просто оценила, — смеешься ты. — С любовью. Он резко хватает тебя за запястья, прижимает к стеклянной двери балкона, его лицо — в миллиметре от твоего: — Оценила, да? Тогда придется устроить тебе практическое занятие. Что ты будешь делать, если твою задницу схвачу я? Грубо. Долго. Ты выдыхаешь: — Плакать. Кричать. Благодарить. — Моя хорошая девочка, — шепчет он, чуть облизывая губу. —Уже знаешь, что говорить. Пошли. Проверим, сколько ты выдержишь до истерики. Санзу — не просто огонь. Он горючее. И ты бросила в него спичку. Теперь держись.

Манджиро Сано (Майки)

Он молчит, даже когда думает громко. Его спокойствие пугает больше, чем чей-то крик. Он как гладь воды над бездной. Никто не знает, что творится у него в голове… Кроме тебя. Ты — его свет, якорь, воздух. Единственная, кто может прикасаться к его тьме без страха. Ты никогда не знаешь, как он отреагирует. Но сегодня ты решаешь… рискнуть. Тихо. Осторожно. Но дерзко. Он сидит на полу, спиной к дивану. Белая футболка, теплый свет из окна, волосы чуть растрепаны, взгляд — где-то в себе. В руках — старый комикс, но он больше смотрит в пустоту, чем читает. Он весь — в состоянии тишины, не мрачной, не страшной. Просто — замкнутой. Ты идешь мимо. Молча. И вдруг… останавливаешься. Смотришь на него. И опускаешь ладони прямо под его зад. Мягко. С любовью. Без намека на шутку. Он не двигается. Несколько секунд — как будто ничего не произошло. Он просто сидит. Но ты замечаешь: дыхание изменилось. Он будто вынырнул из собственных глубин. Он наклоняет голову назад — смотрит на тебя из-под длинных ресниц. Губы чуть дрожат. — Ты чего творишь? — шепотом говорит он. Не злобно. Даже не удивленно. Просто… по-настоящему. Ты опускаешься на корточки, обнимаешь его за плечи, шепчешь в ухо: — Просто… ты был слишком далеко. Я решила напомнить, что ты здесь. Со мной. В настоящем. Он опускает голову, лбом упирается тебе в грудь. Тихо, еле слышно: — Это сработало. Ты гладишь его волосы. Он — тяжело выдыхает, будто отпускает все напряжение. — Можешь делать, что хочешь, — говорит он спустя паузу. — Лишь бы не уходила. Он разворачивается, медленно, осторожно обнимает тебя за талию, прижимается лицом к животу. — Ты единственная, кого я не боюсь подпустить так близко. Даже с таким… — он на секунду дотрагивается до твоей ладони, которая все еще на его ягодицах, — …чувством юмора. — Ну, теперь ты точно в реальности, — улыбаешься ты. — Убедилась. Он поднимает на тебя глаза. Без улыбки. Но взгляд — мягкий, глубокий, бесконечно живой. — Только не исчезай, хорошо? — Никогда, Майки. С ним — не про бурю. С ним — про мгновение между ударами сердца. И в этих мгновениях он любит тебя сильнее, чем кто-либо может сказать вслух.

Такеоми Акаши

Бывший глава первого поколения «Черных Драконов», старший брат Санзу, а по сути — спокойная харизма в дорогом костюме. Он умеет быть строгим, умеет быть опасным, умеет держать дистанцию, пока не дело не касается тебя. С тобой он мягче. Глубже. Не теряет контроль — он сам его тебе отдает. Иногда. Но ты сегодня хочешь поиграть с огнем — и по-особенному. Он стоит у зеркала в спальне. Примеряет рубашку, закатывает рукава. Пиджак лежит на кресле, галстук — перекинут через руку. Ты сидишь на кровати, наблюдая. Эстетика дорогого мужчины. Стальной взгляд, расслабленная осанка, мужская грация. Он не торопится. Все делает с привычной точностью. Идеальный образ — словно выходит на сцену. А потом ты поднимаешься. Подходишь к нему. Он замечает тебя в отражении: — Уже оцениваешь, да? Или есть предложения? Ты молча подходишь ближе. Он отвлекается, поправляет часы на запястье. И в этот момент ты кладешь руки ему на бедра и хватаешь его за задницу. Не резко. Уверенно. Медленно. Как будто знаешь, что имеешь на это полное право. Потому что — имеешь. Он замирает. Очень надолго. В зеркале — его взгляд встречается с твоим. Губы чуть дрогнули. Потом — легкая полуулыбка: — Интересный способ сказать «доброе утро». Ты шепчешь, глядя в глаза через отражение: — Просто решила убедиться, что ты не забываешь, кто твой главный критик… и главный фанат. Он разворачивается. Его руки ложатся тебе на талию. Тон спокойный, низкий: — Значит, решила напасть на бизнесмена сзади. Где твои принципы, а? — Я замужем, — говоришь ты, поднимая брови. — Мои принципы — это ты. И я ими пользуюсь по прямому назначению. Он хрипло смеется. Редко. Бархатно. — Черт, я не заслуживаю тебя. Но знаешь что? — он делает шаг вперед, прижимает тебя к себе, — я отработаю каждое прикосновение. Даже если придется снять этот костюм раньше времени. Ты шепчешь: — Я только «за». Мне он все равно мешает. Он гладит твою спину, касается затылка: — Знала, за кого выходила. И знала, куда руки класть. Такеоми — как темное вино. Крепкое, теплое, глубокое. И ты умеешь пить его медленно — пока не закружится голова.

Шуджи Ханма

Его смех, как пощечина. Татуировки — как предупреждение. Он любит боль, хаос и момент, когда все рушится. Но рядом с тобой он… не добрее — он честнее. Все то же сумасшествие, только направленное на тебя. И ты — его любимая провокация. Ты не просто можешь его тронуть. Ты можешь делать что угодно. Особенно, если хочешь увидеть, как бесстрашный Ханма теряет равновесие. Он стоит у открытого окна. Футболка черная, как его юмор, сигарета дымится в пальцах, а в голове, судя по выражению лица — полный балаган. Он напевает себе под нос. Что-то веселое, с ноткой анархии. Ты смотришь на его спину. Высокий, дерзкий, и твой. Ты подходишь. Тихо. Он не поворачивается — он всегда знает, когда ты рядом. — Привет, лапуля, — произносит хрипло, не оборачиваясь. — У тебя опять эта ухмылка, да? — А ты опять уверен, что все под контролем, — усмехаешься ты. — Я обожаю, когда ты так говоришь, — Шуджи усмехается в ответ. — Обычно после этого я получаю или по морде, или поцелуй. Ты приближаешься, как кошка. И внезапно хватаешь его за задницу. Жадно. Уверенно. Он замирает. Сигарета чуть не падает. Потом он поворачивается через плечо, глаза расширяются, уголок губ поднимается: — Ты реально… вот прям схватила? — Ты много раз говорил, что обожаешь, когда я «беру, что хочу», — говоришь ты невинно. Он медленно разворачивается. На лице — выражение, будто ты кинула ему вызов… и он в восторге. — Ладно. Считай, у тебя минус еще одна жизнь. Осталось семь. — А что, ты тоже кот? — Нет, — шепчет он, подходя ближе, обхватывая твое лицо одной рукой, — я демон. У нас свои правила. И ты только что подписала контракт. Он поднимает тебя на руки с легкостью, будто ты весишь как перышко. — И если уж ты полезла туда… — снова усмехается он, — придется теперь отвечать. Полностью. Всей собой. Ханма — это не просто безумие. Это адреналиновая любовь. И ты — его любимая зависимость.

Сейшу Инуи (Инупи)

Холодный. Строгий. Сдержанный. Он носит в себе прошлое, будто оно пришито к его коже — огнем, болью и тишиной. Но ты… ты для него как дом после пожара. Он не из тех, кто легко показывает чувства, но с тобой — он учится. И вот однажды ты решаешь сделать ход, который выбьет этого ледяного красавца из равновесия. Он стоит у стиральной машины. Сложил рукава толстовки, сосредоточен — разбирает белье, проверяет карманы, аккуратно. Как всегда. Ты стоишь в дверях, наблюдаешь. Смотришь на его широкие плечи, легкую сутулость и волосы, чуть растрепанные после душа. Сейшу — не тот, кто делает что-то наполовину. Даже стирка у него — как ритуал. И ты решаешь… Нарушить обряд. По-своему. Ты тихо подходишь. Он не поворачивается — слышит твои шаги, но думает, что просто пришла поболтать. И тут… ты хватаешь Инупи за задницу. Дерзко, но с лаской. Он замирает. В прямом смысле. Секунда. Две. Он медленно ставит корзину с бельем на пол. Выпрямляется. Все еще не оборачивается. — Ты только что…? — Да, — невинно отвечаешь ты. — И мне понравилось. Очень. Он поворачивается. Лицо — идеально спокойное. Но ты знаешь его слишком хорошо. Легкий румянец на щеках. Плечи напряжены. Он смотрит на тебя. Без слов. Потом тихо: — Ты… ты делаешь это, чтобы посмотреть, как я отреагирую? — Нет, — ты делаешь шаг ближе. — Я делаю это, потому что у меня шикарный парень. И у него шикарная задница. Он проводит рукой по лицу. Закрывает глаза на секунду. А потом… улыбается. Тонко. Тихо. И от этого улыбка — как целый мир. — Ты… — он вздыхает, — такая странная. И такая моя. Он подходит. Обнимает за талию. Целует в висок: — Только предупреждай в следующий раз. У меня чуть сердце не остановилось. — Учту, — хихикаешь ты. — Или нет. Буду держать тебя в тонусе. — Если ты — мой стресс, — шепчет он, — я хочу быть твоим успокоительным. На всю жизнь. С Инупи все иначе. Там, где другие загораются, он тает. И ты — его весна.

Минами Терано (Саус)

Дикая мощь, выбитая из джунглей хаоса. Он — не человек, он — стихия. Голос — как раскат грома, смех — как взрыв, а в глазах — бешенство, которому ты почему-то не боишься улыбаться. Ты — его якорь. Его «маленькая». Он может сломать кого угодно. Кроме тебя. Потому что ты — его слабость, его укрощение. Его дом. Он в саду за домом. Голый по пояс, в шортах, весь в поту, таскает мешки с землей — решил сам сделать грядки, которые не дают ему покоя уже какую неделю подряд.  Ты сидишь на ступеньках с лимонадом. Просто наблюдаешь. Он огромный, как скала. Спина играет мышцами, кожа блестит от солнца, волосы завязаны в грубый пучок, а из наушников гремит трэп. И ты такая: Да, это мой мужчина. И я сейчас совершу преступление. Против его задницы. Ты поднимаешься. И когда он, не подозревая ничего, наклоняется над очередным мешком… Хватаешь его за задницу. Обеими руками. Со звуком. Со вкусом. С вызовом. Саус буквально замирает, приподнимается медленно, как цунами, разворачивается… Глаза округлены. Сначала — шок. Потом — озарение. Потом — звериная ухмылка.  — Эй, малышка… Ты что творишь, а? Ты только что шлепнула меня по заду?! Ты, не моргнув: — Ага. И намерена повторить. Он вытирает лоб тыльной стороной руки, подходит к тебе в два шага. Тело мощное, тень от него накрывает полностью. Минами склоняется — лицо близко, дыхание горячее, улыбка — хищная: — Знаешь, что случается, когда ты так делаешь? —  его зрачки моментально становятся  расширенными. — У меня сразу… в голове картинки. Где ты — сверху, подо мной, над раковиной, в саду… Весь день работать уже не могу. — Может, мне стоит делать это чаще? — выдыхаешь ты, но стоишь твердо. Он резко хватает тебя на руки, прижимает к себе, целует в шею: — Делай. Но только если потом примешь ответственность. За каждый чертов эффект, который ты вызываешь. — Я твоя ответственность, — улыбаешься ты. — И твоя проблема. — Ты моя чертова вселенная! — рычит он. С Саусом нет середины. Есть ад, есть рай — и все в тебе.

Изана Курокава

Красота, будто выточена из фарфора, а внутри — трещины. Глубокие. Бездна за глазами, одиночество, впитавшееся в кожу. Он привык, что любовь — это что-то недостижимое, как миф. Что к нему прикасаются либо с интересом, либо из жалости. Но ты — другая. Ты к нему не прикасаешься. Ты берешь. Он дома. В гостиной, с ногами на диване, читает что-то, уткнувшись в планшет. Свет приглушен, волосы растрепаны, взгляд слегка усталый, но спокойный. На нем черная майка и спортивные штаны — редкий момент, когда он просто… Изана. Без трона. Без короны. Ты подходишь. Молча. Легко. Он даже не смотрит — знает, что это ты. Его плечи расслаблены, доверие почти физически ощущается в воздухе. Ты обходишь диван, проходишь сзади. Наклоняешься. И смачно хватаешь его за задницу. Пауза. Тишина. Он не двигается. Ты уже почти начинаешь думать, что он не отреагирует, когда… — …ты только что…? — Ага, — невинно отвечаешь ты. Он медленно отрывает взгляд от планшета. Оглядывается через плечо, прищуривается: — Ты… серьезно? — Сто процентов, — ты киваешь, ухмыляясь. Он откидывает планшет в сторону. Очень медленно. Разворачивается. Смотрит тебе в глаза. Его лицо абсолютно нейтральное. Но ты знаешь — внутри у него ураган. — Ты схватила меня. Просто. Взяла. Меня. Изану Курокаву. За зад. — Проблема? — ты склоняешь голову. Он делает шаг ближе. Голос опускается до шепота: — Нет. Проблема — это ты вся. Потому что ты — первая, кто смогла меня удивить… и мне это нравится. Он поднимает пальцы к твоему подбородку, поднимает твое лицо. Глаза в глаза. И почти по-детски честно: — Не отпускай меня никогда. Даже если будешь вот так шлепать. Даже если с ума сведешь. — Договорились, — улыбаешься ты. — Но знай — сзади ты очень соблазнителен. Я просто жертва обстоятельств. Он хмыкает. Целует тебя в лоб. — Ну что ж… тогда считай, что ты развязала войну. — Какую? Он шепчет: — Войну прикосновений. Я намерен выигрывать. Изана — не тот, кто умеет любить легко. Но ты — та, кто ему доказывает: даже треснувшее можно держать в руках, не разбивая.

Чифую Мацуно

Верный, как пес. Светлый, как утро после кошмара. Он — добрый парень из опасного мира, который любит искренне, глубоко… и, конечно, тебя. С ним легко, тепло, уютно. Он немного смущается твоих приколов, но никогда не отталкивает. И именно поэтому ты хочешь поддразнить его. Чуть-чуть. Ну ладно… не чуть-чуть. Он на кухне. Стоит у плиты, готовит яичницу. С фокусом, как будто работает в ресторане. Фартук на нем завязан криво, волосы торчат в разные стороны, и он вполголоса напевает себе под нос какую-то дурацкую мелодию из рекламы. Ты заходишь. Тихо. Он увлечен, не замечает тебя. Идеальный момент для атаки. Ты подходишь сзади. Руки — сразу на его задницу. С усилием. С намерением. Он чуть не уронил лопатку. Яичница — в опасности. — А-А-ААА! — взвизгивает он, подпрыгивает. Оглядывается, в глазах — паника. Потом узнает тебя. — Ты… ты что творишь вообще?! — Проверяю, свежий ли завтрак, — спокойно отвечаешь ты. Он хлопает ладонью по лбу: — Господи, ты пугаешь меня сильнее, чем Баджи! — Ага. Зато моя атака вкуснее, — хитро улыбаешься ты. Он глядит на тебя, все еще красный, но в глазах уже блестит смех: — Это… это было преступление. Против моей невинности. Ты подходишь ближе, обнимаешь его сзади: — А я думала, ты давно не невинный. Он чуть склоняет голову, пряча улыбку: — Не с тобой, нет. И вы оба смеетесь. Он снова берется за лопатку: — Ладно, все. Завтрак почти готов. Но за такую наглость ты теперь моешь посуду. — Хорошо, — шепчешь ты. — Но с тебя — десерт. И не на кухне. — Ты меня убьешь, — выдыхает он, будто собирает волю в кулак. — Я серьезно. Убьешь… но с улыбкой. Чифую не нужно пугать. Он и так твой — весь. Смешной. Румяный. Нежный. И твоя любовь его делает только сильнее.

Хаджиме Коконой

Тихий, красивый, как дорогая вещь в витрине. Всегда знает, как подать себя, как войти в комнату, как сделать, чтобы на него смотрели. Он не из тех, кто теряет контроль. Сдержанный. Ровный. Безупречный. До тебя. С тобой — он может быть настоящим. А ты иногда проверяешь: можно ли сорвать с него этот безупречный фасад. Спойлер: можно. Особенно, если схватить его за задницу. Он стоит перед зеркалом. Подбирает серьгу. Чуть поправляет ворот рубашки. Полуразобранный, красивый, будто сошел с обложки. Ты лежишь на кровати, наблюдаешь. Он — произведение искусства. А ты — его дерзкий критик, который вот-вот испортит всю композицию. Специально. Он поворачивается к комоду, что-то ищет среди украшений. И вот тогда ты поднимаешься. Бесшумно подходишь сзади. И хватаешь его за задницу. Без предупреждения. С силой, с притяжением, с намерением. Слышится звук украшения, упавшего на пол. Он замирает. Очень. На полсекунды — он перестает быть Коко. Ни образа, ни маски, ни стиля. Только он. Ошарашенный. Горящий изнутри. Он поворачивает голову. Медленно. Прищур. Голос — тише обычного: — Ты. Только что. Коснулась. Меня. Там? — Ага. Имеешь что-то против? — ты пожимаешь плечами. Он прикусывает губу. Его взгляд скользит вниз — на твои руки. Потом обратно в глаза: — Знаешь, я обычно контролирую ситуацию. Но сейчас у меня как будто… система зависла. — Хочешь, перезагружу? — ты улыбаешься, подходишь ближе. Он усмехается. Поднимает брови: — Ты смеешься, но знаешь, что хуже? — Что? Он наклоняется ближе, почти касается губами твоего уха: — Мне это понравилось. — «Понравилось» — это мягко сказано, — улыбаешься ты. — Я видела, как ты залип. Он отступает, ведет пальцем по своему воротнику: — Будешь так продолжать — я забуду, как говорить. А ты знаешь, сколько денег стоит мой внешний вид, когда я теряю самообладание?  — Примерно столько же, сколько твоя задница,  — шепчешь ты. — Не волнуйся. Я ценю искусство. Он смеется — тихо, тепло, с придушенной искрой в глазах: — С тобой я — галерея на вынос. Берешь, что хочешь, как хочешь… и я даже не спорю. Коконой — это утонченность, которой ты дала трещину. И теперь он сам хочет, чтобы ты разбивала его заново.

Риндо Хайтани

Опасный ленивец. Он — как яд в красивом флаконе: улыбается медленно, говорит в полголоса, лениво облизывает губы, когда смотрит на тебя. Рядом с ним — всегда ощущение, что он что-то задумал. Но именно ты умеешь перехитрить хищника. И сегодня ты это делаешь. Без слов. Одним уверенным движением. Он сидит на балконе. В жарком вечернем воздухе, в свободной рубашке, растекшийся в шезлонге, как кот, которого нельзя тревожить. Телефон в руке, бокал чего-то дорогого — на перилах. Он тихо хмыкает, уткнувшись в экран. Не замечает тебя. Ты подходишь — босиком, с грацией. Останавливаешься за его спиной. И, не говоря ни слова… Руки скользят под Риндо и хватают за задницу. Дерзко. Ласково. Властно. Тишина. Он замирает. Прямо физически. Ты видишь, как он медленно — очень медленно — опускает телефон. Поворачивает голову. — Серьезно? — Очень, — отвечаешь ты с невинным видом. Он поднимает бровь: — Ты только что схватила мою роскошную задницу без разрешения? — А разве тебе не понравилось? — ты склоняешь голову. Риндо смотрит. Долго. А потом делает вид, что размышляет: — Слушай… я вообще-то привык, что это я — коварный и опасный. А тут ты меня взяла и поймала. Он поворачивается полностью, опирается локтем на подлокотник, изучает тебя: — У тебя план был? Или ты просто решила, что теперь ты главная? — Ты думаешь, я делаю это без плана? — ты подходишь ближе, садишься на подлокотник, гладишь его волосы. Он закрывает глаза на секунду, тихо смеется: — Я не знаю, что страшнее — твоя дерзость… или то, как она мне нравится. — Вариант «и то, и другое» звучит красиво. Он открывает глаза. В них — огонь. Пряный, ленивый, хищный. — Я подчинюсь, — говорит он, потянувшись ближе. — Но ночью… я возьму реванш. — Посмотрим, кто кого, — шепчешь ты Он улыбается — медленно, как змея: — Опасная ты девочка… — он наклоняется к твоему уху, — моя любимая. С Риндо — это всегда игра. Но когда играешь ты — он с радостью проигрывает. Хотя потом обязательно захочет реванш… в постели. До утра.