Токрев

Кен Рюгуджи (Доракен)

Поздний вечер. Квартира залита мягким светом от лампы в углу. Доракен только что вышел из душа — волосы все еще влажные, майка прилипла к телу. Он опускается рядом с тобой на диван, чуть уставший, но как всегда спокойный. Ты чувствуешь, как внутри все сжимается от волнения. — Кен, — твой голос тише обычного. Он поворачивается к тебе, взгляд — внимательный, чуть тревожный. Он всегда чувствует, когда с тобой что-то не так. — Что-то случилось? Ты киваешь, не в силах сказать сразу. Он слегка наклоняется ближе, положив ладонь на твою. Его пальцы — теплые, сильные. Ты глубоко вздыхаешь. — Я беременна. Пауза. На мгновение в комнате становится слишком тихо, даже часы будто замолкают. Его глаза широко раскрываются — впервые за долгое время ты видишь в них неуверенность. Но потом, очень медленно, на его лице появляется выражение, которое ты никогда раньше не видела — почти благоговейное. — Ты… серьезно? Ты просто киваешь, стараясь сдержать слезы. Он опускает голову, будто собирается с мыслями, потом резко притягивает тебя к себе, прижимая к груди. — Боже… — тихо выдыхает он, прижимая губы к твоим волосам. — Спасибо тебе. Спасибо за это. Его голос дрожит. Он держит тебя крепко, как будто боится, что все это — сон. И в этом объятии ты чувствуешь всю его любовь, всю его готовность быть рядом, защищать, заботиться. — Я не подведу. Клянусь. Мы справимся.

Кейске Баджи

Ты слышишь, как хлопает входная дверь — Баджи, как всегда, заходит шумно. Бросает куртку на спинку стула, откидывает волосы с лица и тут же идет к тебе. — Малышка, я дома! — кричит он, будто вы живете в замке, а не в маленькой квартире. — Ужин есть? Или опять «здоровая фигня», которую ты называешь едой? Ты улыбаешься, но внутри все дрожит. Он подбегает к тебе, чмокает в лоб, а потом замечает, что ты как-то странно на него смотришь. — Что такое? — прищуривается. — Ты болеешь? Ты молчишь секунду. Потом смотришь ему в глаза — темные, внимательные. И говоришь: — Я беременна. Он моргает. Один раз. Второй. Тишина. А потом — как по команде — он резко выпрямляется, отступает на шаг, хватает себя за волосы: — Чего?! — почти орет. — Бе-ре-мен-на?! — Да, — говоришь ты чуть тише. — От тебя. Он как будто зависает. Несколько долгих секунд просто стоит, будто не может осознать. А потом происходит нечто удивительное — его лицо медленно расплывается в широченной, по-детски искренней улыбке. — Черт возьми! Серьезно?! Это… это наш ребенок? Он подбегает, хватает тебя за руки, потом вдруг, не сдержавшись, прижимается лбом к твоему животу, даже если там еще ничего не видно. — Блин, я... Я сейчас взорвусь! — смеется он, и у тебя в груди все сжимается от того, как много счастья в его голосе. — Я буду отцом. Я — офигенный отец, слышишь? Он поднимается, смотрит на тебя с такой нежностью, которую раньше скрывал за бравадой и дерзостью. — Я люблю тебя. И этого пацана… или малышку… уже тоже люблю. Клянусь, я буду рядом. Всегда. Он целует тебя — крепко, немного неуклюже от волнения, но так по-настоящему, что у тебя перехватывает дыхание.

Тайджу Шиба

В доме тихо. Впервые за долгое время. Ты сидишь за столом, не в силах найти себе места. Тайджу ушел тренироваться ещё до рассвета, вернулся только к ночи — весь в поту, молчаливый, как всегда. Но ты знала: именно сегодня ты скажешь. Он входит на кухню, в спортивной майке, волосы слегка влажные от душа. Заметив твою напряженность, он замирает. — Что-то случилось? Ты киваешь. И, не давая себе передумать, говоришь прямо: — Я беременна. Он не двигается. Не дышит. Просто смотрит на тебя — взгляд тяжелый, непроницаемый, как лед. Ты не знаешь, чего ждать. Тайджу всегда был как буря в тишине — сдержан, пока не сорвет крышу. — От меня? — голос тихий, но в нем чувствуется напряжение. — Да. Он медленно проходит к тебе. Останавливается рядом, будто борется с собой. Его ладони опираются о край стола по обе стороны от тебя, и ты будто оказываешься в капкане — но не страшном, а напряженно-взвешенном. — Ты уверена? Ты киваешь. Он отводит взгляд, будто в нем кипит тысяча мыслей. Затем — выдох. Глубокий, долгий. — Черт... — шепчет он. — Я не знаю, как быть хорошим мужем. А теперь... отцом? Ты берешь его за руку. Его пальцы — крепкие, почти твердые, но они сжимаются вокруг твоих бережно. — У тебя получится, — говоришь ты. — Если ты рядом, я ничего не боюсь. Он смотрит на тебя долго. А потом вдруг — осторожно, будто боится что-то разрушить, — опускается на одно колено, прижимая ладонь к твоему животу. — Это мой ребенок, — его голос становится чуть хриплым. — Я поклянусь перед Богом, что защищу вас. И не позволю себе остаться тем, кем был. Ты впервые видишь в его глазах не гнев, не силу, а… страх. И любовь. Глубокую, настоящую. — Спасибо, — шепчет он. — За то, что доверила мне такое. Он не улыбается. Но ты знаешь — он счастлив. По-своему. По-твоему.

Изана Курокава

Ты находишь его на балконе. Вечерний ветер играет его волосами, а глаза смотрят куда-то в ночь — в привычную пустоту, откуда он родом. Он курит, хотя ты просила бросить. Он упрям. Но рядом с тобой — все же мягче, чем с остальными. — Изана, — тихо зовешь его. Он оборачивается — тонкая тень на лице исчезает, сменяясь настороженной теплотой. Он всегда будто боится, что однажды ты уйдешь, как все остальные. Ты делаешь шаг ближе, в сердце — тревожный гул. — Я беременна. Он замирает. Сигарета падает на пол, догорая между бетонными плитками. Ты не знаешь, о чем он сейчас думает — его лицо почти каменное. Только глаза — широко раскрытые, уязвимые. — Ты… правда? — он почти не верит, будто боится надеяться. Ты киваешь. Несколько секунд он просто стоит. Потом вдруг разворачивается к тебе полностью, шаг — быстрый, почти нервный. Его руки находят твою талию — неуверенно, как будто он боится тебя сломать. Смотрит тебе в глаза. — Это мой ребенок? — шепотом произносит Изана. — Твой, — улыбаешься ты. — Наш. И тогда… ты впервые видишь, как Изана Курокава ломается. Не громко. Не истерично. Просто глаза наполняются слезами, которых он не проливал, наверное, с детства. Он прижимает лоб к твоему и выдыхает: — Я не знаю, как жить, когда есть что терять… но ради тебя… ради него… или нее… я научусь. Я должен. Он обнимает тебя так крепко, как будто держит не только тебя, но и шанс на новую жизнь. Он не говорит "спасибо". Он не скажет "я счастлив". Но ты чувствуешь это — во всем его теле, в дрожащем дыхании, в том, как он впервые за долгое время действительно живет.

Ран Хайтани

Ты заходишь в спальню. Он сидит на подоконнике, закинув одну ногу на другую, рассеянно крутя телефон в руках. На фоне играет какой-то джаз, и в воздухе витает легкий запах его парфюма — пряный, дерзкий, знакомый. — Ран, — говоришь ты тихо. Он поворачивает голову, одаривает тебя своей фирменной ухмылкой. — Малышка. Выглядишь как будто собралась меня убить… или соблазнить. Ты не реагируешь. Он замечает это сразу. Его взгляд становится острее, как у змеи, что следит за движением. — Что-то случилось? — Я беременна. Пауза. Его улыбка исчезает медленно, будто тает во льду. Он моргает. Потом делает то, чего ты не ожидала: смеется. — Ладно, хорошая попытка. Я почти поверил. Ты не смеешься. Ран замирает. И теперь смотрит на тебя иначе. Совсем иначе. — Ты… не шутишь? — Нет, Ран. Я серьезно. Это твой ребенок. Молчание. Ты впервые видишь, как он теряет почву под ногами. Его пальцы сжимаются на подоконнике. Он опускает взгляд, как будто ему нужно собраться. И когда снова смотрит на тебя — в его глазах нет ни тени привычной легкости. Только чистое, обнаженное «я». — Я никогда не думал… — выдыхает он. — Что со мной такое может случиться. Он подходит, медленно. Протягивает руку и кладет ее тебе на живот — почти нерешительно. Его ладонь теплая, дрожит слегка. — Он… или она… это часть меня? Ты киваешь. Он хмыкает и отводит взгляд, будто пытается спрятать эмоции, но голос все равно выдает: — Я… блин. Знаешь, я всегда думал, что не доживу до тридцати. Что все, что у меня будет — это кровь, пули и музыка. А теперь ты говоришь мне, что я… отец? Он делает шаг назад, обхватывает голову руками. — Это пиздец как страшно, — признается он. — Но... если это с тобой — я хочу попробовать. Хочу быть рядом. Ради тебя. Ради него. Или нее. Ради нас. Он подходит, целует тебя — на этот раз не играючи, не соблазняя. По-настоящему. — Только пообещай мне, — шепчет он. — Что не уйдешь. Что останешься. Со мной. С нами. И ты обещаешь.

Хаджиме Коконой (Коко)

Вы сидите в дорогом ресторане. Вечер — тихий, будто нарочно созданный для серьезных разговоров. Коко листает меню, будто выбирает акции, а не ужин. На нем темная рубашка, волосы аккуратно уложены. Он безупречен — как всегда. Ты нервничаешь. У тебя в руках бокал воды, не вина. Он это замечает первым. — Что-то не так? — спрашивает, не отрываясь от меню. Но ты знаешь: он уже сосредоточен на тебе. — Коко… Я беременна. Он замирает. Очень медленно опускает меню на стол. Смотрит на тебя — долгим, тяжелым взглядом, в котором ты читаешь не панику, а расчет. Мол, если это правда — каков следующий шаг? — Ты уверена? Ты киваешь. Он облизывает губы языком, будто вдруг пересохло во рту. И только потом откидывается на спинку кресла. — Так вот, значит, как жизнь решила поменять правила, — тихо говорит он, почти себе. — И не предупредила заранее. Ты боишься, что он сейчас встанет, уйдет. Или начнет говорить о "неподходящем времени", "опасной жизни". Но он этого не делает. Вместо этого он медленно тянется через стол, берет тебя за руку — нежно, почти осторожно. — Я привык вкладываться в надежные инвестиции. Но ты… — он делает паузу, смотрит прямо в глаза, — ты — единственная моя инвестиция, в которой дело не в деньгах. А теперь еще и этот… новый актив. Ты хмыкаешь, а он — чуть-чуть улыбается. И ты видишь: в этой улыбке нет ни доли насмешки. Только облегчение и… легкий страх. Настоящий. — Я никогда не думал, что стану отцом. Все, что у меня было — это бренды, сила и контроль. А теперь ты даешь мне нечто, что невозможно купить. Самое ценное. Он встает. Подходит, опускается рядом на колено. Кладет ладонь на твой живот — как будто уже охраняет сокровище. — Я не обещаю, что буду идеальным. Но я клянусь: ты и наш ребенок будете в безопасности. И я сделаю все, чтобы вы были счастливы. По-настоящему. Ты не сдерживаешь слез. А он их вытирает, как будто это тоже теперь его работа — заботиться. О тебе. О вас.

Кисаки Тетта

Ты находишь его в кабинете. Тетта сидит за столом, в темноте, освещенный только экраном ноутбука и тенью очков на лице. Он даже не смотрит на тебя, когда ты заходишь. Он занят — как всегда. — У нас будет ребенок, — говоришь ты без предисловий. Холодно. Четко. Так, как он привык. Тишина. Экран гаснет. Он снимает очки. — Повтори, — просит он. Голос — не резкий, но стальной. — Я беременна. От тебя. Ты не отводишь взгляд. Ни на секунду. Он встает. Очень медленно. Подходит к тебе, шаг за шагом. Останавливается в метре. — Это проверка? — Нет. Он внимательно всматривается в твое лицо. В каждой секунде — расчет, сомнение, страх потерять контроль. Он не верит. Не может поверить. Потому что все, что не просчитано — опасно. А ты сейчас — опасность. — Почему ты говоришь об этом так просто? — Потому что ты поймешь только так, — твой голос не дрожит, и он впервые за долгое время не знает, что ответить. Он отворачивается, идет к окну. Молчит. Ты не идешь за ним. — Знаешь, — произносит он наконец, — я всю жизнь строил свою силу. Использовал людей. Манипулировал. Чтобы добиться одного — быть наверху. Выжить. Управлять. Он разворачивается. Смотрит прямо в глаза. — А теперь ты говоришь мне, что я… стану отцом? Ты киваешь. И вдруг — на его лице что-то ломается. Не выражение, не поза. Внутри. Как будто треснул лед. Он подходит к тебе, не торопясь. Не как хищник. Как человек. — Я не знаю, как это… любить кого-то просто так. Без цели. Без расчета. Ты берешь его руку и кладешь на свой живот. Кисаки не отнимает ее. — Попробуй. И начни с этого. Он не говорит «я счастлив». Не говорит «я справлюсь». Он просто остается. С тобой. В тишине. С рукой на твоем животе и сердцем, которое впервые не на поводке.

Ясухиро Муто (Мучо)

Ты ждешь его дома. Он возвращается поздно — как обычно. Тяжелые шаги по коридору, глухой щелчок ключей. Он бросает куртку на вешалку, медленно проходит в гостиную, не глядя в твою сторону. — Чего звала? — его голос сух, как наждачная бумага. Ты стоишь посреди комнаты. Ничего не говоришь сразу. Он поднимает взгляд, прищуривается. — Что с тобой? — Я беременна, — произносишь ты четко. Сдержанно. Как приговор. Он останавливается. И вот тут наступает молчание. Не то напряженное, которое бывает в ссорах. А то — пугающее, глухое, когда даже воздух замирает. — Повтори, — его голос становится ниже, опаснее. Не потому что он зол — потому что он не верит. — Ты все правильно услышал. Он подходит ближе. Лицо каменное. Но в глазах — шторм. Ты не отступаешь. — От меня? — От кого же еще? Он сжимает кулаки. Ненадолго. Затем медленно выдыхает, будто борется с бурей внутри. — Я никогда… — он делает шаг в сторону, потом возвращается. — Не думал, что вообще кому-то позволю быть настолько близко. Ты молчишь. Он продолжает, уже тише: — А теперь… ты носишь моего ребенка? Он смотрит на тебя — в глазах все еще сомнение, тревога, но где-то в глубине появляется другое. Пугающее его самого. Мягкость. — Это… ответственность. Это правило. Это мой закон теперь. Он резко подходит ближе и кладет руку тебе на живот. Без нежности, но твердо — как клятву. — Я не знаю, как быть отцом. Но если ты моя — и он мой, — значит, я защищу вас. От всего. Даже от себя, если потребуется. Он не улыбается. Не прижимает к себе. Просто остается рядом. А для него — это уже подвиг.

Какучё Хитто

Вечер. Тихий, как он любит. Ты ждешь его на крыше — месте, где вы часто бываете вдвоем. Он появляется без звука, как всегда, в легкой куртке, волосы треплет ветер. Он подходит и садится рядом, не спрашивая, почему ты его позвала. Он просто рядом. Всегда. — Какучё, — говоришь ты спокойно, будто это просто ещё одна звезда в небе. — Я беременна. Он не двигается. Совсем. Проходит пять… десять… пятнадцать секунд. Ты начинаешь думать, что он не расслышал. Но он слышал. Он просто смотрит вперед — в город. Молчит. Пальцы на колене чуть сжимаются. — От тебя, — добавляешь ты, тише. — Ты будешь папой. Он медленно поворачивает голову. В его лице — ни страха, ни шока. Только что-то глубокое. Слишком глубокое, чтобы выразить словами. Он смотрит на тебя так, как будто впервые в жизни не знает, что сказать. В его глазах — неуверенность. Он всегда был сильным. Но сейчас — растерян. И тронут. До костей. Он опускается перед тобой на одно колено. Берет твою руку. И с той самой бесшумной нежностью, которая в нем всегда была, прижимает ее к своей щеке. — Ты серьезно? — наконец шепчет. Почти не слышно. — Это не сон? Ты качаешь головой. Он наклоняется, осторожно касается губами твоего живота, как будто боится сделать что-то неправильно. — Я не знаю, как быть отцом, — честно признается он. — Но я знаю, как быть рядом. Всегда. Пока дышу. Он поднимает голову, смотрит на тебя снизу вверх — в его глазах дрожат слезы. Он не плачет. Он — слишком сдержан. Но они там. — Спасибо, — шепчет он. — За это. За тебя. За… шанс стать кем-то настоящим. Он встает, обнимает тебя крепко, надежно. И больше ничего не говорит. Ему не нужно. Его молчание теперь — твоя броня.

Шуджи Ханма

Ты находишь его на крыше какого-то заброшенного здания. Он стоит на краю, курит, смотрит вниз на уличные огни, будто это не город, а шахматная доска, и он уже выиграл. Услышав твои шаги, он не оборачивается. — Эй, лапуля. Ты чего такая серьезная? Похожа на человека, который пришел сообщить приговор, — усмехается он, затягиваясь дымом. Ты подходишь ближе. Шуджи все еще с ухмылкой. — Я беременна, — произносишь спокойно. Без драмы. И вот теперь он оборачивается. Пауза. Не та театральная, к которой он привык. Настоящая. Жестокая. Настолько тишина, что слышно, как где-то вдалеке каркнул ворон. — Ты шутишь, — выдыхает он. — Нет. Он подходит ближе. Пальцы по привычке в карманах. Глаза прищурены. Он ищет подвох. Всегда ищет. Мир для него — лотерея с поддельными билетами. — Я? Отец? — фыркает. — И кто, интересно, решил, что мне можно доверить такую должность? Ты не улыбаешься. Только смотришь. Прямо. Глубоко. И вот тут он теряет ухмылку. Он делает шаг назад, присаживается прямо на бетонный край, смотрит куда-то в пустоту. — Это... по-настоящему, да? Ты молча киваешь. — Блять, — говорит он, впервые не весело. — Я даже не знаю, что я больше чувствую: страх… или то, что впервые в жизни мне не пофиг. Он поднимает голову, смотрит на тебя. А в его глазах — тени. Усталость. И хрупкость, которую он скрывает за десятью слоями безумия. — Что ты от меня хочешь? Чтобы я стал примером? Отцом с приторной улыбкой? — спрашивает почти с вызовом. — Нет, — отвечаешь. — Просто будь рядом. Стань тем, кем только ты можешь быть — его отцом. Или ее. Без фальши. Без маски. Он встает. Подходит. Берет твою ладонь и прижимает ее к своей груди — к быстро бьющемуся сердцу, которое ты, похоже, единственная слышишь. — Это не игра, да? — тихо. — Нет. Это — жизнь. Он выдыхает и — впервые за все время — не смеется. — Тогда ладно. Я в деле, лапуля. До конца.

Такеоми Акаши

Дождь. Он всегда любил дождь. Говорил, что под ним легче прятать слезы — не свои, конечно, а чужие. Он сидит на веранде, в пальто, с сигаретой в пальцах, которую больше крутит, чем курит. Смотрит в серое небо. Все в нем сегодня — тишина. Ты выходишь к нему босиком. Он сразу замечает. Отрывает взгляд. — Заболеешь, — тихо говорит. Ты садишься рядом. Молча. Несколько секунд — только дождь, и ваши дыхания. — Такеоми, — произносишь ты. Он не отвечает, но ты знаешь: слушает. — Я беременна. Он не двигается. Ветер гасит сигарету. Он медленно опускает взгляд на свою ладонь. Будто впервые замечает, что она дрожит. — От меня? — Конечно. Он закрывает глаза. И когда открывает — там все, что ты раньше не видела: боль, недоверие, надежда, страх. — Я… даже не знаю, как реагировать, — признается Акаши. — Я столько раз подводил тех, кто мне дорог. Иногда кажется, что быть живым — это уже больше, чем я заслуживаю. Ты берешь его ладонь. Кладешь ее на свой живот. — Тогда, может, пришло время начать верить, что ты все же достоин. Он смотрит на твою руку, на свою. Его пальцы медленно сжимаются, будто он держит не тебя, а целый мир, который готов рассыпаться. — Это… шанс? — тихо спрашивает. — Жизнь решила дать мне его? После всего? — Нет, — мягко отвечаешь. — Я дала тебе его. Потому что верю. В тебя. Он опускает голову. И ты впервые видишь, как слеза скатывается по его щеке. Не из слабости. Из благодарности. — Тогда я не подведу. Ни тебя. Ни его. Или ее. Клянусь. Он прижимает лоб к твоему животу. Закрывает глаза. И ты чувствуешь, как впервые за долгое время он дышит спокойно.

Шион Мадараме

Ты ловишь его в раздевалке зала, где он как обычно шумит с кем-то, смеется над чужими шутками и кричит громче всех, чтобы никто не догадался, как часто бывает один. — Шион, мне нужно поговорить, — спокойно говоришь ты, стоя в дверях. Он тут же замирает. Не потому что понял, о чем речь — а потому что ты слишком серьезная. Это не про шопинг и не про то, что он снова забыл выкинуть мусор. Он бросает полотенце и идет за тобой, даже не переодевшись. В коридоре он нервно чешет затылок. — Окей, выкладывай, киса. Только не говори, что ты хочешь развода или чего-то там серьезного, потому что я сейчас свалюсь. Ты вдыхаешь глубоко. — Я беременна. Пауза. И вот он — миг абсолютной тишины. — Чего? — спрашивает он. Почти выкрик. — ЧЕГО?! Ты киваешь. Сдержанно. Уверенно. Он смотрит на тебя, как будто только что получил удар под дых. — Э-э-э, ты точно? На сто процентов? Типа, не "может", а… "точно-точно"? — Точно. Он садится прямо на лавку в коридоре, широко расставив ноги и уставившись в пол. — Бля-я-я… — тянет он. — Я… ну… это ж круто, да? Типа… офигеть как круто, но… Он поднимает на тебя глаза. И в них — паника. — Но ты же знаешь, я не самый, м-м-м, стабильный тип… Я даже курицу нормально приготовить не могу, ты серьезно думаешь, что я… буду нормальным папой? Ты подходишь. Опускаешься рядом. Берешь его за руку. — Я знаю, что ты шумный. Безбашенный. Иногда — как ребенок. Но ты — мой. А значит, и этот малыш будет твоим. Таким же настоящим. Таким же живым. Он выдыхает. Смотрит на ваши руки. — Ну… раз уж ты веришь, — он чешет нос, потом вдруг резко улыбается, хоть и нервно, — тогда ладно! Давайте сделаем из него крутого пацана… или самую крутую девчонку во Вселенной! Погнали, короче! Ты теперь — супермама, я — супер… эм… Шион. Он резко поднимается и… неловко прижимает тебя к себе, сжимая так сильно, как будто боится отпустить. — Не знаю, как у нас получится… но я, черт возьми, постараюсь. Ради тебя. И ради этого пупса внутри. Окей? И ты знаешь — он и правда постарается. По-своему. Громко. Без фильтра. Но всем сердцем.

Кейзо Араши (Бенкей)

Ты заходишь в додзё, где он тренируется один. Удары деревянного меча раздаются четко, размеренно. Он замечает тебя сразу, но не останавливается. Он всегда знает, когда ты приходишь — твое присутствие для него, как дыхание: не громкое, но необходимое. Ты стоишь в дверях, молча. — Что-то случилось? — спрашивает он, не оборачиваясь, но замирая на полудвижении. — Да, — тихо отвечаешь. — Я беременна. Удар не завершается. Его руки остаются поднятыми, но ты видишь: пальцы дрожат. Он медленно опускает боккен. Вешает его на стену. Поворачивается к тебе. Лицо — спокойное. Слишком спокойное. Но ты знаешь его давно. Внутри него сейчас буря. — От меня? — глухо спрашивает он, будто все еще боится ошибиться в надежде. Ты киваешь. Медленно. Уверенно. Он подходит ближе. Один шаг. Второй. Но не бросается. Просто останавливается перед тобой. Смотрит в глаза. — Это честь. — Голос его тих, почти шепот. — И ответственность, которую я не позволю никому нарушить. Он берет твою руку и сжимает ее в своей — большой, теплой, надежной. — Я был солдатом, бойцом, главарем… Но теперь я стану тем, кем еще никогда не был. Отцом. И я не позволю страху или прошлому сделать из меня труса. Ты видишь, как он опускается на колено. Его лоб прикасается к твоему животу. — Спасибо… за то, что веришь, что я смогу быть лучше. Он не плачет. Бенкей не из тех, кто показывает слезы. Но тишина, с которой он держит тебя, сильнее любой клятвы. И ты знаешь — за тобой теперь стоит стена. Живая. Несокрушимая. Имя ей — Кейзо.

Харучиё Акаши (Санзу)

Он лежит на кровати, полуголый, прикрыв глаза. Линии шрамов и татуировок пульсируют с каждым вдохом. В комнате запах дорогих сигарет и чего-то химического. Ты подходишь к нему, и он лениво приоткрывает один глаз. — Ты опять пришла со своим "надо поговорить"? — усмехается, не двигаясь. — Или… хочешь поиграть в "угомони психа"? Ты садишься рядом. Смотришь на него спокойно. — Я беременна, — произносишь ты просто. Он замирает. На долю секунды — абсолютно. Как будто ты выстрелила. Как будто время оборвалось. — Что ты сказала? — голос становится ниже. Медленнее. Опаснее. Но не злой — испуганный. — Ты слышал. От тебя. Это точно. Я была у врача. Он резко садится. В его глазах — ярость, страх, недоверие. Бешеный коктейль, который он называет «я сам». — Ты шутишь, да? Это розыгрыш? Новый способ меня сломать? Кто тебе сказал так сделать? — Харучиё, — спокойно произносишь ты. — Это реальность. Не паранойя. Не шутка. Это жизнь. Он встает. Начинает ходить по комнате, растрепав волосы, что-то бормочет себе под нос. — Я не могу быть отцом. Я сломлен. Я опасен. Я... я чёрт возьми не знаю, кто я на самом деле! Ты подходишь к нему, берешь за руку. Он резко оборачивается — дыхание сбито, глаза бешеные. — Но ты знаешь, кто я — говоришь ты твердо. — И я выбрала тебя. Он медленно падает на колени. Как будто в нем выключили ток. Смотрит на твой живот, будто это проклятие… а потом — будто это надежда. — Он будет лучше, чем я… да? Или она… — шепчет Хару. — Без шрамов. Без боли. Просто — живая. Он касается твоего живота губами. Осторожно. Трепетно. — Я все еще псих. Я все еще сломан. Но если ты дашь мне шанс… Я стану клинком, который защитит вас. Даже если мне придется снова погрязнуть в крови. Он поднимает взгляд. Улыбается — впервые без безумия. Чисто. По-настоящему. — Мамочка, — выдыхает Акаши. — Мы с тобой теперь не просто пара психов. Мы теперь семья.

Вакаса Имауши

Вы сидите в маленьком кафе, где он всегда заказывает свой любимый холодный чай с жасмином. Он слушает музыку в одном наушнике и лениво помешивает лед в стакане. Обычный день. Тепло. Слишком мирно для того, что ты собираешься сказать. — Вака, — ты наклоняешься ближе, кладешь ладонь на его запястье.  Он тут же выключает музыку. Смотрит на тебя. Глаза — внимательные, как у хищника, но мягкие. Для тебя — всегда мягкие. — Я беременна. Пауза. Он не дергается, не делает резких движений. Он просто смотрит. И… замирает. В его взгляде — тишина. Но ты уже видела это раньше: это не безразличие. Это он пропускает через себя целую вселенную. — Малыш? — тихо, почти шепотом. Ты киваешь. Он медленно улыбается. По-настоящему. Той улыбкой, которую никто не видит, кроме тебя. Глубокой. Теплой. Он убирает твои волосы за ухо, а потом берет твою руку и прижимает к своим губам. — Я… не думал, что доживу до этого момента, — говорит он наконец. — Не думал, что этот мир вообще оставит мне что-то… светлое. Он встает из-за стола, подходит к тебе, обнимает. Мягко. Тихо. Как только он умеет. Люди в кафе не замечают. А ты — запоминаешь навсегда. — Мы назовем его так, чтобы имя звучало, как ветер. Или как улыбка. Как музыка в наушнике, когда весь мир шумит, а ты — спокойна. Он прикасается лбом к твоему. — Спасибо, что выбрала меня. Спасибо, что… доверила мне жизнь. Я защищу вас. Не кулаками. Не словами. А просто — буду рядом. Каждый день. Пока дышу.