Токрев

Вы с Шиничиро давно вместе. Он провожает тебя до дома, чинит тебе в квартире все, что только может сломаться,  даже при малейшем скрипе, приносит еду, когда ты болеешь, и каждую твою истерику принимает как нечто святое. Целует в лоб. Обнимает. Смотрит — так, будто в тебе весь смысл.   Но вы все еще не спали.   Не потому что не было желания — ты часто ловила, как его взгляд скользит по твоим бедрам, как он сжимает кулаки, когда ты целуешь его чуть дольше, чем обычно. Он всегда останавливался, отступал. Слишком бережно. Слишком уважительно. Как будто боится испортить то, что между вами.   Но ты уверена. Не потому что «пора», а потому что с ним — можно. Потому что ты хочешь себя — ему. И только ему.    Ты приходишь в его мастерскую почти под самый вечер — солнце уже садится, его лучи цепляются за грязные окна, отбрасывая теплый свет на разбросанные инструменты, блестящие части мотоциклов и толстые папки с заказами.   Шиничиро стоит у байка, в синем комбинезоне, закатанные рукава оголяют предплечья, покрытые тонкой дорожкой масла. Он смотрит на тебя сначала рассеянно — уставший, погруженный в работу. А потом взгляд меняется. Его глаза скользят по тебе медленно, будто ты — самое интересное, что он видел за весь день. Может, и за всю неделю.   — Уже закрываемся, — говорит он, вытирая руки тряпкой, не отрывая от тебя взгляда.   — Я знаю, — отвечаешь ты, подходя ближе, — специально пришла. По тебе соскучилась.   Он хмыкает, уголки губ поднимаются в той знакомой, лениво-довольной улыбке.    Ты подходишь вплотную, кладешь руки ему на грудь — через ткань чувствуешь, как под ней стучит сердце. Его пальцы все еще держат тряпку, но уже вяло, рассеянно.   — Я планировал сегодня задержаться, — признается он.   — Я подожду, — с улыбкой произносишь ты.   Шиничиро кивает, улыбаясь. Ты ни за что не помешала бы ему. И вы оба об этом знаете.   — Возьми в подсобке мою футболку, — сказал Шин. — Иначе вся измажешься в масле.   Долго не думая, ты быстро переоделась, а затем вернулась к нему.   — А это точно не мешает тебе? — спрашивает он, соскребая масло с пальцев и кивая на твое присутствие.   Ты сидишь на верстаке в его старой футболке — слишком большой, пахнущей металлом, сигаретами и им. На тебе нет ничего под ней. Ты знаешь это. Он знает это. И все же делает вид, будто занят. Как всегда.   Ты спрыгиваешь, медленно подходишь. Его спина — широкая, напряженная. Он пахнет теплом, металлом и чем-то родным. Он — усталый, красивый до раздражающей неприличности.   Ты касаешься его плеча.   — Может, тебе стоит… немного отвлечься?   Он замирает. Разворачивается. Его взгляд скользит по твоему лицу, потом по телу — по силуэту под тканью, задерживается на бедрах.   Ты тянешься к нему, целуешь — сначала легко, но он отвечает сразу жадно, рвано, будто держал себя в руках все эти чертовы месяцы. Его ладони хватают тебя за талию, вжимают к себе. Все горит. Даже воздух.   — Ты правда… хочешь этого? — хрипит он, чуть отстранившись, его губы все еще касаются твоих. — Со мной?   Ты не говоришь. Просто берешь его ладонь и проводишь под подол футболки — туда, где ты уже теплая, влажная, звенящая от желания. Его пальцы касаются — и он замирает.   — Вот, — шепчешь. — Почувствуй. Скажи, что это не твое.   Он выдыхает хрипло, срываясь, как будто ты ударила прямо в сердце.   — Блять… ты горячая… ты ведьма, клянусь…   Он почти падает на колени. Не из театральности, а будто потому, что ноги больше не держат.    Шиничиро разворачивает тебя, мягко раздвигает бедра, ты опираешься о верстак, футболка задирается. Он вжимается лицом — не спеша. Почти благоговейно.   Сначала — поцелуи. Внутренняя сторона бедра, под животом, ближе… Его дыхание обжигает. Ты вся натянута, как струна.   — Если я начну… ты потом сама меня с этой мастерской не вытащишь, — шепчет он.   — Тогда начни, — отвечаешь ты. — Я не уйду.   Он касается тебя языком. Сначала легко — вдоль, потом снова. Широко, горячо. Он облизывает тебя снизу вверх, пока твои пальцы не сжимаются в его волосах. Потом задерживается на клиторе. Делает медленные круги. Чуть надавливает. Затем резко ослабляет. Снова. Он играет, изучает, ловит твои стоны, как сигналы.   Ты дрожишь, но он только сильнее разводит бедра, будто хочет добраться глубже. Его язык проникает внутрь, шевелится, погружается, а потом резко возвращается к клитору — и начинает работать ритмично. Пульсирующее давление, перемежающееся с легким сосанием.   Ты вскрикиваешь. Он стонет в ответ — и вибрация этого стона у тебя между ног доводит до безумия.   — Такая вкусная… — бормочет он, скользнув двумя пальцами внутрь. Медленно, глубоко, пока язык продолжает ласкать клитор. — Детка, ты знаешь, как сильно ты меня сводишь с ума?   Он двигает пальцами ритмично, мощно, идеально совпадая с работой языка. И ты не держишься. Стонешь, извиваешься, хватаешься за край верстака — и кончаешь. Ярко, взрывообразно. Тело сжимается, пульсирует, он не отрывается, облизывает, пока ты не вздрагиваешь от слишком сильной чувствительности.   Только тогда он отстраняется, весь блестящий, дыхание рваное. Он проводит пальцем по твоей щеке, целует уголок губ.   — Я вообще-то байк собирал, — усмехается Шин. — Но теперь, похоже, собираю себя по кускам.   Ты уже сидишь на краю верстака, все еще тяжело дышишь после его языка, колени дрожат, а внутренняя сторона бедер блестит.    — С ума сойти… — бормочет он, убирая с твоего лица прядь волос. — Ты еще хочешь?..   Ты тянешь его ближе, обхватываешь ногами его талию. Через тонкую ткань шорт  чувствуешь, насколько он уже готов. Его член пульсирует, натянут, тяжелый — он весь на грани.   — Хочу тебя. Прямо сейчас. Здесь.   Он срывает с себя комбинезон, футболку, вытирает руки тряпкой, торопливо. Потом смотрит на тебя, немного сбитый, как будто до конца не верит.    — Подожди, — выдыхает он. — Я… я принесу...   Ты сразу понимаешь, что он ищет. Презерватив. Конечно. Ты киваешь.   — Верхний ящик, — шепчешь ты, — слева. Я видела, когда ты искал ключи.   Шиничиро смеется неловко, подбегает к верстаку, достает маленькую коробочку. Руки дрожат, когда он рвет упаковку, но когда надевает — движение уверенное, нужное.   Он подходит к тебе снова, встает между твоих ног, проводит рукой по твоей талии. Его ладонь — горячая, чуть шершавая, и ты вся уже горишь.   — Если будет больно, скажи. Если слишком грубо — тоже. Я… — он смотрит тебе в глаза. — Я просто не хочу сдерживаться. Больше нет.   Ты берешь его за шею и притягиваешь.   — Так и не сдерживайся. Возьми меня, Шини. Сделай, как хочешь.   Он целует тебя резко, шумно. И в этом поцелуе все — голод, страх, восхищение тобой. Потом он входит. Медленно, но глубоко, и ты вскрикиваешь, хватаясь за его плечи.   — Черт… — он застывает, дыхание сбилось. — Ты такая теплая… как будто создана лишь для меня.   Он двигается — сначала аккуратно, но с каждым движением его сдержанность тает. Он держит тебя за бедра, притягивая ближе, и толкается глубже, сильнее. Ты слышишь, как твоя спина стукается о столешницу в ритм его движений.   — Посмотри на себя… — шепчет он. — Такая красивая, вся раскрытая… на моем чертовом верстаке. Кто знал, что ты сведешь меня с ума вот так?   Ты стонешь его имя, и он срывается — движения становятся быстрее, резче. Пот с его груди капает на твою кожу, волосы растрепаны, и он вжимается в тебя, будто хочет быть внутри до конца. До самого сердца.   Ты чувствуешь, как нарастает волна, как его пальцы сжимают тебя крепче, а дыхание становится все громче, все прерывистей.   — Я… почти… — он срывается на стон, уткнувшись лбом тебе в плечо. — Кончаю, малышка, держись…   Он замирает внутри, тело содрогается, и ты ощущаешь, как он кончает — долго, тяжело, с полной отдачей. Он все еще внутри, пока ты дрожишь, обвивая его ногами, задыхаясь вместе с ним.   Потом он осторожно выходит, снимает презерватив, завязывает, выбрасывает в мусорку. Возвращается к тебе — неуверенный, растрепанный, но совершенно твой.   Он прижимается щекой к твоему животу, целует пупок. — Это был не просто секс. Ни секунды. Ты же знаешь, да?   Ты киваешь. Улыбаешься. — Я давно это знаю.   Шиничиро целует твой живот, пальцы все еще дрожат, как будто его трясет от всего, что только что произошло. Он поднимает голову и смотрит на тебя, взгляд слегка затуманенный, но полный того самого… обожания, от которого у тебя внутри все переворачивается.   — Идем, — шепчет он. — Я не могу оставить тебя тут — на холодном дереве. Тебе нужен плед. Подушка. Уют. Но, блять… ты никуда не денешься от меня сегодня.   Он легко подхватывает тебя на руки, и ты обвиваешь его за шею. Его кожа липкая от пота, дыхание все еще тяжелое. Вы проходите через мастерскую — голые, покрытые поцелуями и следами ночи. Ты прижимаешься к нему сильнее, чувствуя, как он все еще напряжен.   На диване он опускает тебя осторожно, будто боится растревожить. Но ты сразу тянешь его за руку, и он опускается рядом. Ты целуешь его — нежно, медленно. А потом садишься сверху, обхватывая его бедра коленями.   — Еще один раз, Шини, — шепчешь ты, прикасаясь к его щеке. — Но теперь — я хочу смотреть, как ты теряешься из-за меня.   Он выдыхает хрипло и откидывается на подушку.   — Черт… ты с ума сошла. Но, если это безумие — я в нем навсегда. Подожди…   Он тянется к тумбочке, достает второй презерватив. Движения спешные, неловкие, он порой даже морщится от собственной торопливости, но это — его особая нежность. Он надевает его, и ты видишь, как член снова тверд, пульсирует от желания.   Ты скользишь по нему, водишь по влажной головке, и он стонет, упрятав лицо в твою шею. Потом ты опускаешься — медленно, плавно, как будто растворяешься в нем. Он захватывает воздух сквозь зубы.   — Ты… гребаная богиня, — сипло выдыхает он, хватаясь за твои бедра. — Твое тело… блять, я в тебе тону.   Ты начинаешь двигаться. Медленно. Волнообразно. Ты чувствуешь, как он глубоко входит в тебя с каждым твоим движением. Он подается навстречу, но сдерживает себя — хочет дать тебе все, что ты берешь сама.   — Смотри на меня, — просишь ты.   И он смотрит. Его глаза горят. Взгляд цепляется за твою грудь, за твои губы, за ту дрожь, что проходит по твоему телу, когда ты ускоряешься. Он срывается:   — Твоя... ты меня убиваешь, клянусь, ты так двигаешься... — он тяжело дышит, пальцы сжимаются на твоих бедрах. — Я сейчас...   Ты наклоняешься, прижимаешься грудью к его груди, двигаешься быстрее, пока не чувствуешь, как он срывается — целиком, полностью, крепко вжимаясь в тебя, утыкаясь лицом в твою шею, крича твое имя, будто молитву.   Ты двигаешься чуть дольше, пока твоя волна не догоняет его. Ты вскрикиваешь, сжимаешь его внутри, и он держит тебя, пока ты не стихнешь, дрожа в его объятиях.   Он снимает презерватив, выбрасывает, потом бережно укладывает тебя рядом, затаскивает плед, накидывает его на вас обоих. Его ладонь гладит твой живот, и он шепчет в полусне:   — Если ты скажешь остаться — я не уйду отсюда больше никогда.   Ты прижимаешься лбом к его груди и шепчешь:   — Тогда оставайся.   И он остается. Навсегда.