Токрев

Вакасa Имауши

  Он стоит у алтаря идеально ровно, как будто так родился — с безупречной осанкой, спокойным выражением лица и тем взглядом, в котором сложно прочитать что-то постороннему. Но ты знаешь: именно сейчас его сердце бьется глубже, тяжелее, чем обычно.   Гости перешептываются, музыка мягко заполняет зал, но для него все это — фон. Он смотрит на двери и слушает только собственное дыхание.   Когда створки медленно распахиваются, он выдыхает так тихо, что никто не услышит. И затем ты появляешься в проходе, а мир Вакасы останавливается.   У него почти не меняется выражение лица. Только глаза становятся другими: мягче и чуть светлее. Он смотрит на тебя, будто впервые в жизни видит что-то настолько прекрасное, что оно кажется нереальным.   Твои шаги звучат глухо, а он ровно стоит, едва заметно поджав пальцы на руках — это единственное, что выдает его волнение. Его взгляд не отрывается от тебя ни на секунду.   Ты идешь ближе, шлейф тихо скользит по полу, свет мягко ложится на ткань… И его грудь поднимается чуть резче, словно он снова может дышать.   Когда ты доходишь до алтаря, он делает едва заметный шаг навстречу. Только для тебя. Он наклоняется чуть ближе, его голос низкий, мягкий, будто прикосновение:   — Ты прекрасна.   Он произносит так, словно это не комплимент, а признание. И ты чувствуешь, что он говорит гораздо больше, чем в этих словах.   Вакаса берет твою руку, его пальцы холодные от волнения, хотя внешне он кажется абсолютно спокойным. Его ладонь обхватывает твою аккуратно, почти благоговейно.   — Я думал, что смогу держать себя в руках, — тихо признается он, — но когда увидел тебя…   Он прерывает фразу, слегка улыбается краешком губ — так тихо, так честно, что сердце сжимается.   — …я понял, что уже давно принадлежу тебе полностью.   Его взгляд мягкий, глубокий, как омут, в который хочется падать.   — Спасибо, — шепчет он чуть слышно, — что идешь ко мне.   — Я всегда буду идти только к тебе одному, — мягко произносишь ты, едва сдерживая слезы.   И в этот момент становится ясно, что за спокойствием Вакасы скрывается такая сильная любовь, такая тихая верность, что она ощущается сильнее любой громкой клятвы.  

Кейзо Араши (Бенкей)

  Он стоит у алтаря — высокий, крепкий, как непоколебимая стена. Внутренне собранный, с привычной суровой серьезностью на лице. Но его плечи напряжены, пальцы едва-едва шевелятся. Первый признак того, что Бенкей нервничает.   В зале тихо, музыка еле слышно играет. А затем открываются двери.   И как только ты делаешь первый шаг — Бенкей словно замирает.   Его глаза расширяются, дыхание перехватывает на секунду. Крупная ладонь, сжимающая край рукава, чуть дрожит. Он смотрит на тебя так, будто мир стал слишком ярким, слишком красивым, чтобы быть реальностью.   Ты идешь к нему, и выражение его лица медленно меняется: суровость тает, появляется что-то мягкое, теплое, почти болезненное по силе. Он будто влюбляется в тебя заново с каждым шагом.   — Боже, — выдыхает он негромко, и это слышишь только ты. — Какая же ты…   Он запинается, потому что слова просто не приходят ему на ум.   Когда ты доходишь до алтаря, он на секунду даже не знает, куда девать руки — такой сильный мужчина, а растерянность в нем сейчас почти трогательная.   Потом он аккуратно берет твою ладонь — огромная, теплая, нежная, несмотря на силу. Его пальцы слегка дрожат, но он сжимает твою руку уверенно, будто говорит этим: «Я здесь. Всегда буду. Только для тебя».   Он наклоняется ближе к тебе, его голос низкий, тихий, но такой искренний, что перехватывает дыхание:   — Я… никогда в жизни не видел никого и ничего красивее.   Ты чувствуешь, как он делает медленный вдох, будто пытаясь прийти в себя. На его лице появляется мягкая, теплая улыбка — настоящая, редкая, как подарок.   — Знаешь, — продолжает он, — я всегда думал, что мне не бывает страшно. Но сейчас… я боюсь только одного — потерять тебя.   — Ты никогда меня не потеряешь, любимый, — успокаивающе произносишь ты.   Он мягко притягивает твою руку ближе к груди, туда, где под ладонью бьется его сердце — огромное, сильное, но стучащее сейчас слишком быстро.   — Спасибо, что выбрала меня, — говорит он тихо, почти шепотом.   И по тому, как Бенкей смотрит на тебя — тепло, глубоко, с такой преданностью, от которой кружится голова, — ты понимаешь, что именно этот мужчина станет твоей самой надежной защитой, мягким приютом и силой, на которую можно опереться всегда.

Риндо Хайтани

  Он стоит у алтаря чуть напряженный, будто попал в пространство, слишком яркое для него. Руки аккуратно сцеплены перед собой, взгляд опущен — не потому, что он занят чем-то еще, а потому что старается успокоить самого себя.   Внутри него бушует тихий хаос. Сердце бьется быстро, пальцы едва заметно дрожат, и он повторяет про себя: «Не нервничай. Просто подожди. Просто подожди…»   И вдруг двери открываются.   Ты делаешь первый шаг в свадебном платье — и мир Риндо обрывается. Он поднимает взгляд и будто перестает существовать звук вокруг.   В его глазах вспыхивает удивление — чистое, детское. Он даже делает небольшой вдох, будто увидел что-то невозможное.   — Это… ты?.. — почти беззвучно, губами. — Это ты!   Ты идешь к нему по проходу, а он весь будто растворяется. Он не двигается, но ты чувствуешь, как его эмоции меняются: сначала шок, потом тихое восхищение, потом что-то теплое, почти сияющее.   Его губы дрожат в мягкой улыбке — редкой, честной. В глазах появляется блеск. Он не прячет его, потому что просто не успевает.   Чем ближе ты подходишь, тем сильнее он теряет спокойствие: его пальцы сжимаются, дыхание сбивается, а взгляд не отводит ни на секунду.   Когда ты останавливаешься рядом, он поднимает голову чуть выше и смотрит так, словно боится, что ты исчезнешь.   Он тихо наклоняется к тебе, и голос у него низкий, мягкий, дрожащий:   — Ты… так красива, что у меня сердце болит.   Он стесняется своих слов — ты слышишь это по тому, как он сглатывает, как взгляд на секунду падает вниз. Но он снова смотрит на тебя, будто собирается с силами, и добавляет:   — Я не думал, что кто-то может сделать меня таким счастливым.   Он берет твою руку — аккуратно, почти трепетно. Его пальцы холодные от волнения, но сжатие — твердое, уверенное.   — Я… — он делает вдох, и в голосе слышится нервная улыбка, — обещаю, что постараюсь быть лучше. Для тебя. Всегда.   — Мы со всем справимся, — воодушевленно произносишь ты.   Ты видишь, как он мягко улыбается — той самой улыбкой, которую он показывает только тем, кого любит всем сердцем.  

Харучиё Акаши (Санзу)

  Он стоит у алтаря, сцепив руки перед собой так крепко, будто удерживает ими собственное сердце, чтобы оно не вырвалось наружу. Выражение лица спокойное лишь отчасти, а глаза — затуманенные, напряженные, как будто он борется с чем-то внутри себя.   Санзу нервничает. Настолько сильно, что почти начинает ненавидеть самого себя. Он никогда не нервничал в своей жизни, а теперь происходит что-то, о чем он бы никогда не подумал.   И вот двери открываются.   Первые ноты музыки звучат — и он мгновенно поднимает голову. Стоит тебе только появиться и его взгляд дрожит. Прямо заметно дрожит.   Хару будто потерял способность дышать. Плечи подрагивают, губы приоткрыты — он просто смотрит, широко раскрытыми глазами, как ты идешь по проходу в белом платье.   — …черт… — шепчет он, и его голос ломается.   Он проводит языком по губам, будто пытается вернуть себе контроль. Но он уже потерян — полностью.   Ты идешь к нему, и он не может отвести взгляд ни на секунду. На его лице — смесь обожания, растерянности и такого глубоко спрятанного счастья, которое он не умеет показывать.   Каждый шаг, который ты делаешь, будто вонзается ему под ребра — сладко, больно и слишком сильно.   Когда ты подходишь к алтарю, он делает шаг навстречу почти автоматически, словно тело само тянется к тебе.   Его глаза блестят. Это не слезы, но почти они.   Он наклоняется ближе настолько, что ты ощущаешь его дрожащий выдох у своей щеки. Его голос тихий, хриплый, будто он говорит сквозь ком в горле:   — Ты… не представляешь, что ты сейчас со мной делаешь.   Он берет твою руку — двумя ладонями сразу, крепко, так, будто боится, что кто-нибудь может вырвать тебя прямо из его пальцев.   Он смотрит на твою руку в своей, потом поднимает взгляд на тебя… и в его глазах — целый мир. Мир, где ты — центр, смысл и его спасение.   — Я… — он сглатывает, дыхание сбивается, — клянусь, что не думал, что заслужу это. Что заслужу тебя.   Его губы дрожат, и он наклоняется ближе еще на миллиметр.   — Но раз это случилось… — голос становится ниже, плотнее, — я никому. Никому не позволю разрушить то, что у нас есть. Ни людям. Ни судьбе. Ни… даже самому себе.   — Я люблю тебя, — улыбаешься ты. — Больше всего на свете, Хару.   Он выдыхает, чуть ослабляя хватку, но пальцы остаются вцепившимися в твою ладонь так, будто это его последняя связь с реальностью.   — Ты — мое спокойствие, — тихо добавляет он. — И мое безумие.   Санзу любит так, как живет — до края, до костей и до полного разрушения. Но теперь — в этом разрушении есть ты.  

Манджиро Сано (Майки)

  Он стоит напротив алтаря почти как статуя — неподвижный, спокойный, словно все происходящее вокруг не касается его напрямую. Белые волосы мягко спадают на лицо, взгляд направлен куда-то вниз, и только те, кто знает его хорошо, заметили бы, что он дышит чуть глубже, чем обычно.   Он не нервничает. Он просто ждет.   Внутри у него странная пустота, легкая и тревожная. Слишком много раз он кого-то терял. Слишком много раз мир исчезал из-под ног. И сейчас он боится, что все это может оказаться сном.   Музыка сменяет тон, и медленно открываются. И затем появляешься ты. Майки поднимает взгляд. И все.   Он не двигается, не вздыхает, не улыбается, но его лицо меняется едва заметно: в глазах появляется тот мягкий, глубокий свет, который бывает у него только в моменты абсолютной искренности. Как будто весь мир стал на один оттенок ярче.   Ты делаешь шаг, и Майки на секунду прищуривается, будто пытается удержать эту картину глубже, чтобы сохранить в себе.   Потом второй шаг — и его пальцы незаметно сжимаются в кулак.   Третий — и его губы дрожат в слабой, почти неощутимой улыбке.   Когда ты доходишь до середины прохода, он делает едва уловимый вдох, как человек, который наконец понял, что видит реальность, а не очередную призрачную надежду.   Ты приближаешься. Шлейф тихо шелестит, свет играет на ткани. И он смотрит так внимательно, будто боится моргнуть.   Ты останавливаешься перед ним.   Он медленно, очень медленно поднимает руку и берет твою ладонь. Его пальцы теплые, мягкие, в движениях — необычная тщательность, почти хрупкость. Майки смотрит на ваши сцепленные руки, и потом поднимает глаза.   — Ты пришла, — говорит тихо, еле слышно.   В его голосе — такая простая и чистая радость, что от нее ломит сердце.   Он наклоняет голову чуть ближе:   — Я всегда думал, что мне не положен такой свет.   Он касается твоих пальцев своим большим пальцем, будто успокаиваясь, будто проверяя, что ты настоящая.   — Но ты стоишь передо мной, — продолжает он, — и я… чувствую, что у меня наконец есть дом.   Его улыбка крохотная, почти детская — не для публики, только для тебя.   — Я буду беречь тебя, — шепчет он, — по-настоящему. Не так, как раньше, а так, как ты заслуживаешь.   Он неожиданно делает шаг ближе, не нарушая правил церемонии, но сокращая расстояние почти до нуля.   — Спасибо, что выбрала меня, — говорит тихо. — Даже такого.   — Я всегда буду выбирать тебя, Манджиро.   Его глаза опускаются на миг — и поднимаются снова, уже мягкие, теплые, спокойные.   Это тот Майки, которого почти никто не видел. Тот, который чувствует всем своим сердцем.  

Изана Курокава

  Он стоит у алтаря неподвижно, будто высеченный из мрамора. Его руки свободно опущены вдоль тела, пальцы расслаблены, хотя по тому, как они время от времени слегка подрагивают, можно понять, что он нервничает.   Слишком много мыслей в голове. Слишком много теней прошлого. Но когда музыка начинает меняться, когда все взгляды поворачиваются на двери, он делает медленный, осторожный вдох.   Ты появляешься. И Изана застывает.   Его глаза расширяются так, будто он увидел тебя впервые в жизни — хотя он знал, что будет красиво, знал, что сердце сожмется, но он не был готов к тому, что почувствует удар. Резко и глубоко, до боли в ребрах.   Ты идешь к нему, и каждый твой шаг, как снятие очередного слоя его защиты.   Изана смотрит на тебя, не моргая, и в этот момент он совершенно не похож на холодного, уверенного в себе лидера.   Он — мальчишка, который впервые видит чудо и боится, что оно исчезнет.   Он прижимает губы друг к другу, пытаясь сохранить хладнокровие, но в глазах появляется блеск — не слезы, а их опасная предвесть.   Когда ты доходишь до половины пути, его дыхание становится тяжелее. И чем ближе ты подходишь, тем быстрее бьется его сердце — он сам чувствует его пульсацию под кожей.   Ты останавливаешься перед ним.   Изана смотрит на тебя так внимательно, будто пытается запомнить каждую линию, каждый отблеск света на твоем лице. Как будто боится, что, если моргнет, все исчезнет.   Он поднимает руку медленно, осторожно — незаметно для остальных, но ты чувствуешь эту дрожь в его движении.   Он берет твою ладонь — и сжимает чуть сильнее, чем нужно, словно пытается убедиться, что ты реальна.   Изана подносит твою руку ближе, его голос тихий, почти шепот:   — Я не верю, что ты стоишь передо мной.   Он смотрит тебе в глаза, и впервые — без маски, без игры, без колючих слов. Чисто и открыто.   — Все в моей жизни было неправильно, — тихо говорит он. — Я терял, падал, ломался… А ты все равно решила быть со мной.   Он отводит взгляд на секунду, словно боится, что ты увидишь в его глазах слишком много.   Потом снова встречается с твоим взглядом:   — Я не знаю, чем заслужил тебя.   Он наклоняется ближе, его лоб почти касается твоего, голос дрожит, но мягко:   — Но я умоляю судьбу… умоляю все, что только можно, чтобы я никогда тебя не потерял.   Он делает маленькую, осторожную улыбку — честную, хрупкую, страшную по своей искренности.   — Ты — единственная в моей жизни, которую я хочу удержать. До самого конца.   — Не потеряешь, — тихо говоришь ты, касаясь его щеки.   И в этот момент ты понимаешь, что Изана не просто любит. Он обрел в тебе то, чего ему всегда не хватало — принадлежность, дом, смысл. И он держит твою руку так, будто в ней его спасение.  

Хаккай Шиба

  Хаккай стоит у алтаря, чуть наклонив голову. Его пальцы нервно перебирают манжет рукава, выражение лица напряженное, будто он пытается не дать чувствам переполнить его.   Он повторяет про себя:   «Все хорошо… все хорошо…».   Но он не верит своим словам. Не потому, что боится свадьбы. Он боится, что все это — слишком прекрасно, чтобы быть правдой.   Музыка меняется, гости оборачиваются. И когда двери открываются, он поднимает взгляд и теряет дар речи.   Увидев тебя в свадебном платье, он словно перестает дышать. Его глаза расширяются, губы приоткрываются — он выглядит так, будто его оглушили.   Ты делаешь первый шаг — и по его лицу медленно растекается потрясение. Не ужас, а восторг.   — Ох, боже… — почти неслышно срывается с его губ.   Он прикрывает рот тыльной стороной ладони, не потому, что так надо, а потому что иначе он просто расплачется.   Да, Хаккай на грани слез. От счастья, от любви, от того, как ты прекрасна.   Ты идешь к нему, и он едва держится, чтобы не шагнуть навстречу прямо сейчас. С каждым твоим шагом он будто дышит все глубже, все тяжелее, как человек, которому дали самый дорогой подарок в мире и сказали: «Это твое».   Когда ты подходишь ближе, он уже не прячет блеск в глазах. Он просто смотрит — открыто, чисто и искренне.   Ты останавливаешься перед ним. Он делает глубокий вдох, и, кажется, на секунду забывает, что нужно говорить, двигаться, жить.   Хаккай берет твою руку — осторожно, будто держит что-то хрупкое и драгоценное.   — Я… — он сглатывает, — я не знал, что человек может быть… настолько красивым.   Он смотрит на тебя так, будто ты — чудо.   — Ты… моя невеста… — повторяет он, как будто проверяет реальность, — правда… моя…   Он на мгновение отводит взгляд, выдыхает, затем снова смотрит прямо тебе в глаза:   — Знаешь, я всегда думал, что мое сердце слишком слабое, слишком мягкое. Но когда я вижу тебя — оно становится сильным.   Он улыбается — широко, светло, по-доброму, так, как умеет только Хаккай.   — Спасибо… что даешь мне шанс любить тебя. По-настоящему. Каждый день.   Он подносит твою руку ближе к своим губам, не целуя, просто касаясь кожей дыхания.   — Я обещаю, что сделаю все, чтобы ты всегда улыбалась.   Твои слова ему не нужны — он уже счастлив настолько, что будто светится изнутри.   С тобой Хаккай — не просто влюбленный. Он — человек, который нашел смысл, надежду и свое собственное, самое чистое счастье.  

Сейшу Инуи

  Он стоит перед алтарем прямо, почти натянуто. Его руки спокойно сложены перед собой, но ты бы заметила: пальцы время от времени едва-едва подрагивают. Только это и выдает, насколько он взволнован.   Вокруг шум гостей, музыка, легкое волнение — но он ничего не слышит. Для него этот момент, как ходьба по тонкому льду, под которым скрыто все его прошлое.   Двери открываются, Инуи поднимает голову. И, увидев тебя в белом платье, он будто перестает существовать.   Его глаза расширяются чуть шире, чем обычно. Дыхание застревает в груди, но никакой бурной реакции. Только абсолютная тишина внутри. Та, которая бывает, когда человек видит то, что для него слишком важно.   Ты делаешь шаг, и в его взгляде появляется легкая, почти невидимая дрожь.   Затем второй шаг, и уголки его губ чуть приподнимаются — минимально, так, что заметишь только ты.   Третий шаг, и Сейшу опускает взгляд на пол на полсекунды — будто ему нужно время, чтобы справиться с тем, что душит грудь.   Когда ты подходишь ближе, он снова смотрит на тебя — прямо, честно, будто пытается впитать каждую деталь, каждую линию.   Ты останавливаешься перед ним.   Он выдыхает — немного резко, будто наконец вспомнил, что нужно дышать. И протягивает к тебе руку.   Руки у него холодные от напряжения, но движение уверенное, мягкое. Он берет твою ладонь медленно, аккуратно и почти бережно, будто боится причинить боль. Сжимает чуть крепче, чем нужно, — так он держит то, что боится потерять.   — Ты… красивая, — говорит он тихо. Без театра, без пафоса. И внезапно в его глазах появляется тень старого страха.   Сейшу смотрит на тебя внимательно, вроде бы спокойно, но ты чувствуешь, что он ищет подтверждение, что все это реально.   — Я никогда не думал, что… — голос срывается, он отводит взгляд в сторону, — что кто-то будет стоять здесь ради меня.   Он делает вдох, поднимает глаза и продолжает уже увереннее, глубже:   — Но ты здесь. Со мной.   Тон становится чуть тише, но искреннее:   — И я обещаю, что никогда не отпущу твою руку. Ни при каких обстоятельствах.   Его пальцы слегка сжимают твою ладонь, теплее и крепче.   — Ты — то, что делает мое будущее светлым, — наконец произносит он.   — Я ни на секунду не сомневалась в своем выборе, Инупи, — тихо говоришь ты, сдерживая слезы. — И я никогда тебя не оставлю.   И в эту секунду Сейшу Инуи — не человек, который потерял все. Он тот человек, который впервые по-настоящему нашел. И держит тебя так, будто знает, что теперь он не один.  

Хаджиме Коконой

  Он стоит у алтаря ровно, элегантно и спокойно. Как будто просто пришел на очередную официальную встречу. Но те, кто знают его достаточно хорошо, могли бы заметить, что его плечи чуть жестче обычного, подбородок приподнят на долю миллиметра выше, чем надо, а пальцы в карманах брюк сжаты.   Коконой волнуется. Но, конечно, делает вид, что все идеально под контролем.   Музыка смягчается, и гости оборачиваются.   Ты появляешься в дверях — и он мгновенно поднимает взгляд. И в ту же секунду его маска дает маленькую трещину. Еле-еле заметную.   Его глаза расширяются едва заметно, дыхание зависает, а губы на миг приоткрываются, словно он получил удар по сердцу, но приятный.   Он смотрит только на тебя. Словно весь зал исчез, растворился.   Ты делаешь шаг, и его взгляд становится мягче, глубже, будто на дне зрачков загорается свет. Второй шаг, и он выдыхает, медленно, контролируемо, но чуть дрожащим дыханием. Ты видела эту реакцию у него только дважды в жизни — когда он был слишком счастлив, чтобы оставаться полностью собранным.   Третий шаг, и на его губах появляется легкая, теплая, почти нежная улыбка, будто он говорит глазами: «Вот же ты… моя».   Когда ты доходишь до алтаря, он делает маленький, незаметный для всех шаг вперед — только для того, чтобы быть к тебе ближе. Он протягивает к тебе руку. Движение плавное, уверенное, но ты чувствуешь, что его ладони теплые, почти горячие. Он действительно волнуется.   Коко берет твою руку — аккуратно, но уверенно. Пальцы смыкаются чуть крепче, чем нужно, — будто он удерживает невесту, даже если мир захочет вырвать ее.   Он наклоняется к тебе ближе, его голос низкий, мягкий, с той бархатной нотой, которая появляется только в моменты абсолютной искренности:   — Ты выглядишь так, что я едва стою на месте.   Он улыбается шире — но только уголками губ, красиво и тепло.   — Я думал, что подготовился, — тихо признается он, — но когда увидел тебя — все внутри просто перевернулось.   Он поднимает глаза прямо в твои. И там — бесконечная мягкость, упрятанная за сталью.   — Ты моя невеста, — произносит он, будто пробует эти слова на вкус, — и я правда не знаю, чем заслужил такую красоту, такую доброту… такую тебя.   Он делает еще один крошечный шаг ближе, будто не может остановиться.   — Но раз уж ты выбрала меня, — его голос становится ниже, чуть серьезнее, — я сделаю все, чтобы ты ни разу не пожалела об этом.   Он подносит твою руку ближе к своим губам, а взгляд не отрывает ни на секунду:   — Ты — мое лучшее решение. За всю жизнь.  

Чифую Мацунo

  Он стоит у алтаря и нервно теребит манжет пиджака.   Волосы идеально уложены, галстук поправлен в третий раз, рубашка сидит ровно, но все это не помогает скрыть, что он волнуется до дрожи.   — Спокойно, Чиф, спокойно, — шепчет он себе под нос, но пальцы все равно дрожат.   Он смотрит в сторону дверей, потом отводит взгляд, снова смотрит — будто боится, что в самый важный момент сердце просто выскочит из груди.   Музыка меняется, и гости тут же притихают. И когда двери медленно раскрываются, он поднимает глаза и замолкает. Полностью.   Взгляд цепляется за тебя, как за солнце после долгой зимы. Ты делаешь первый шаг — и его дыхание сбивается, ладонь поднимается к губам, будто он пытается скрыть свое потрясение.   — Ч-чего… — выдыхает он, но голос ломается. — Ты…   Ты идешь к нему по проходу, а Чифую смотрит так, будто видит тебя впервые. Как будто он никогда не понимал, насколько ты красива, до этой самой секунды. Пальцы его дрожат еще сильнее, он даже делает шаг назад, будто не верит своим глазам.   Его эмоции бьют через край, и он совершенно не пытается их скрыть.   Когда ты подходишь ближе, его глаза блестят — он не плачет, но близко. Очень близко.   Ты останавливаешься перед ним.   Он смотрит на тебя долго и молча, будто пытается вернуть себе способность говорить. Теперь он улыбается — широко, искренне и чуть растерянно.   — Ты… — тихо начинает он, — ты просто нереальная. Ты понимаешь? Я не знаю, что сказать.   Он смеется — нервно, трепетно, счастливо, и только потом берет твою руку.   Его ладони теплые, чуть влажные от волнения.   Он сжимает твою руку так, будто именно она держит его в реальности.   — Я столько раз представлял этот момент, — признается он, глядя на ваши сцепленные пальцы, — но то, что я вижу сейчас — это лучше всего, что я мог вообразить.   Он поднимает взгляд, и голос становится мягче, глубже:   — Ты — моя семья. Моя любовь. Мой человек.   Он делает шаг ближе, почти вплотную.   — И я обещаю, что буду защищать тебя и любить так, чтобы ты каждый день знала: я выбрал тебя не случайно. Я выбрал тебя, потому что не смог бы жить с мыслью, что рядом с кем-то другим должна быть ты.   Он слегка касается своим лбом твоего, выдыхая дрожащим дыханием:   — Спасибо, что идешь ко мне. Правда. Спасибо.   — И всегда буду идти только к тебе, — говоришь ты едва слышно.   Он улыбается снова — такой чистой, светлой улыбкой, что зал будто становится теплее.   И ты понимаешь, что Чиф любит так, что никто и никогда не усомнится в его чувствах. Он — тот, кто будет держаться за твою руку всю жизнь, и каждый раз смотреть на тебя с этим самым трепетом.