Токрев

Ты стоишь под горячими струями воды, уронив голову на прохладный кафель. Вчерашняя ссора все еще саднит где-то под ребрами. Ран рявкнул что-то про то, что ты слишком много переживаешь из-за него, а ты — про то, что он никогда ничего не объясняет. После чего хлопнула дверь, и наступила тишина. А потом вы оба делали вид, что спите, повернувшись друг к другу спинами. Вода шумит, смывая пену, и ты почти не слышишь, как открывается дверь ванной. Только чувствуешь, что сзади повеяло прохладой из коридора, а затем тяжелая дверца кабины отодвигается. — Помещаюсь? — его голос низкий, чуть хриплый со сна, без привычной едкой усмешки. Ран заходит, и вода тут же начинает стекать по его плечам и груди, оставляя темные дорожки на бледной коже с россыпью татуировок. Он неспешно, словно боясь спугнуть, подходит вплотную. Ты чувствуешь жар его тела даже сквозь влажный воздух. А потом руки. Длинные и сильные пальцы обхватывают твою талию, притягивая к нему. Ран утыкается носом в твою макушку, в мокрые волосы, и просто замирает на секунду. — Доброе утро, — выдыхает он, и в этом «доброе» столько усталости, словно он не спал всю ночь. Ты не отвечаешь. Просто ждешь. Твои ладони непроизвольно ложатся поверх его запястий. — Прости, — говорит Ран тихо, почти беззвучно. Это слово так не вяжется с его образом — опасного члена Бонтена, того, кого боятся даже свои. Он не любит извиняться. Он вообще не любит быть уязвимым. — Я был мудаком. Та мелочь… она не стоит твоих слез. — Я не плакала, — шепчешь ты, хотя горло сжимается. — Лгунья. Он чуть отстраняется, разворачивая тебя лицом к себе. В полумраке ванной его глаза выглядят странно прозрачными, без обычной ленивой усмешки. Ран смотрит внимательно, как на деталь механизма, которую нужно починить. — Слушай сюда, — одна его рука скользит по твоей щеке, большим пальцем смахивая не то воду, не то соленые дорожки. — Я тебя люблю. Никогда не сомневайся в этом. И если я ору про ерунду — это не значит, что я уйду или разлюблю тебя. Просто я долбаный идиот. Ты выдыхаешь почти судорожно, со всхлипом. И утыкаешься ему в ключицу, обнимая за шею. Ран подхватывает тебя и приподнимает так, что теперь ты чуть выше. Вода стучит по вашим спинам, по его волосам, которые выглядят почти черными, когда намокают. — Больше не дуйся, — бормочет он, целуя уголок твоих губ. Потом подбородок, скулу, кончик носа. Черепашья скорость, словно у него все время мира. — Хочешь, я каждое утро буду таскаться с тобой в душ и ныть, как сильно ты мне нужна? Потому что это правда. Ты почти смеешься, все еще мокрая и с красными глазами. — Ты невыносим. — Знаю. — Ран широко, по-настоящему улыбается. И ты вспоминаешь, почему влюбилась в него: не за холодную эстетику уличного короля, а за эту теплую и мальчишескую улыбку. — Твоя невыносимость. Он прижимает тебя к себе крепче, так, что ребра трещат, и вода теперь совершенно точно горячая — и снаружи, и где-то глубоко внутри, где еще утром была корка льда. — Я тоже тебя люблю, — шепчешь ты ему в плечо. — Даже когда ты мудак. — Справедливо, — усмехается Хайтани, лениво проводя носом по твоей шее. И добавляет совсем тихо, почти неслышно: — Моя хорошая. У нас всегда все будет хорошо. Вы стоите так еще долго, пока вода не начинает остывать, пока пальцы не сморщиваются, а мир снаружи — с его группировками, разборками и вечной грязью — не перестает существовать. Хотя бы на эти несколько минут. Только ты и он. Ран замирает. Его пальцы, лежавшие на твоей талии, чуть сжимаются. Что-то меняется в его лице — улыбка сползает, уступая место чему-то более темному и тяжелому, но без капли прежней холодности. Он смотрит на тебя так, словно ты — единственная реальная вещь в этом мире, где все остальное — чертовы декорации. Он ставит тебя на ноги и отступает на шаг. Водяные струи теперь бьют только по твоей спине, а Ран оказывается перед тобой, мокрый, с прилипшими ко лбу волосами. И вдруг медленно опускается на колени. Кафель холодный, но он не замечает. Его огромные, темные, с хищным интересом и нежностью одновременно глаза смотрят на тебя. — Ран, что ты… — Извиниться по-человечески не особо вышло, — обрывает он, проводя ладонями по внешней стороне твоих бедер. — Попробую по-мужски. Ты не успеваешь ни возразить, ни вздохнуть. Он разводит твои ноги шире, и его длинные пальцы скользят от коленей вверх, поглаживая чувствительную кожу внутренней стороны бедер. Ран наклоняет голову, и его обжигающее дыхание касается тебя там, где ты особенно уязвима. — Смотри на меня, — приказывает он, и это даже не приказ, а мольба, запакованная в стальную интонацию. — Хочу видеть твое лицо, когда буду вымаливать прощение. Его  медленный и плоский язык делает первое движение по влажной плоти. Ты вздрагиваешь, а пальцы впиваются в его мокрые волосы. Ран мычит довольно, отзываясь вибрацией на самое чувствительное место, и продолжает — широкими, неторопливыми движениями, обводя, углубляясь и дразня. Он знает твое тело так же хорошо, как знает всех своих врагов. Может быть, даже лучше. — Ран… — выдыхаешь ты, больше не пряча голоса. — Тише, — он отрывается на секунду, тянется к твоему рту для короткого, почти невинного поцелуя, но его пальцы тем временем уже там — один скользит внутрь, медленно, под наклоном. Ты вскрикиваешь в его губы. — Я не закончил. Второй палец присоединяется к первому, осторожно растягивая, ища тот угол, который заставит твои глаза закатиться. Ран наблюдает за каждым твоим движением, каждым вздохом, каждым непроизвольным сжатием бедер вокруг его запястья. Он не торопится. Он, кажется, вообще не знает слова «торопиться», когда дело касается тебя. Его язык возвращается туда, где пульсирует самое горячее, где каждый микродюйм словно наэлектризован. Он чередует круговые движения с легкими и почти невесомыми поцелуями, а пальцы внутри продолжают работать — сгибаются, раздвигаются и надавливают на ту упрямую точку, от которой мир начинает расплываться. — Нравится, когда так? — его голос вибрирует прямо сквозь тебя, и в нем больше нет ни капли вчерашней злости. — Да… да! — Умница. Он ускоряется ровно настолько, чтобы ты перестала дышать. Одной рукой придерживает тебя за талию, второй продолжает размеренно, глубоко двигаться внутри. Язык теперь работает жестче и увереннее. Каждое движение — это «прости меня». А каждое нажатие — «я не хочу тебя терять». Ты откидываешь голову назад, ударяясь затылком о кафель, но не чувствуешь боли. Только напряжение — до резкости и до мурашек по всему телу, до почти неприличного и сорванного стона. Ран чувствует момент. Он всегда его чувствует. Пальцы ускоряются в последний раз, язык давит сильнее, а губы смыкаются вокруг самого центра, всасывая, не давая отстраниться. И когда ты кончаешь, дрожа и вцепившись ногтями в его плечи, Хайтани лишь довольно урчит, продолжая двигать пальцами, продлевая и растягивая удовольствие до последней судороги. Он поднимается только тогда, когда ты обмякаешь, тяжело дыша. Его пальцы медленно выходят — он проводит ими по своему бедру, оставляя влажный след, и наклоняется к твоему лицу. — Я прощен? — в его глазах снова та самая ленивая усмешка, но руки, когда он притягивает тебя к себе, дрожат. Совсем чуть-чуть. Не для посторонних, а только для тебя. — Да, — выдыхаешь ты. — Но будь мудаком пореже, ладно? — Не обещаю, — Ран целует твой висок, убирая мокрые пряди с лица. — Но пытаться буду. Ты смотришь на него — растекшиеся по вискам темно-фиолетовые пряди, приоткрытый рот и тяжелое дыхание. Ран только что стоял перед тобой на коленях, а теперь возвышается, загораживая собой свет, и в его позе нет ни капли прежней игры. Он ждет. Он хочет тебя так, что это читается без слов — в его напряженных мышцах пресса, в том, как его пальцы сжимаются в кулаки, чтобы не наброситься раньше времени. И ты решаешь сама. Твоя ладонь ложится ему на грудь и медленно опускается вниз, по животу, по жесткой дорожке волос и ниже. Ран замирает, даже будто перестает дышать. Его член уже упирается тебе в бедро. — Ну давай, — шепчет он, и в голосе прорезается хриплый, почти умоляющий надлом. — Пожалуйста. Ты нежно обхватываешь его пальцами, чувствуя, как пульсирует под кожей каждая жилка. Ран выдыхает сквозь зубы, запрокидывая голову, и его кадык судорожно дергается. Твой большой палец проходит по влажной головке, собирая капельки предэякулята, смешивая их с водой. — Кто здесь главный? — дразнишь ты, хотя сама уже горишь не меньше. — Ты. Всегда ты. — Он почти стонет, когда ты сжимаешь чуть крепче и проводишь от основания до кончика. — Только ты. Боже… Ты не останавливаешься. Нежно, но уверенно мастурбируешь ем. Каждый твой палец знает, что делает. Каждое движение заставляет мышцы его живота напрягаться, а из груди вырываться сдавленные, неприличные для одного из руководителей Бонтена звуки. Но заканчиваешь ты быстро, потому что сама не можешь больше ждать. Приподнимаешься на небольшом бортике, направляя его член к своему входу. Ран помогает автоматически, когда его руки ложатся на твои бедра, поддерживают, но не управляют. Ты опускаешься медленно, дюйм за дюймом. Его член входит в тебя под горячей водой так чертовски хорошо. Ты чувствуешь каждую миллиметровую растяжку, каждый толчок пульса внутри себя. Ран закусывает губу до крови, и его пальцы впиваются в твою кожу. — Вот за это, — выдыхает он с такой глубиной, с таким облегчением, словно только что вернулся домой после войны, — я тебя особенно люблю. Твой голос прерывается, когда он полностью внутри. Ты смотришь на него сверху вниз — на мокрого, поедающего тебя глазами Рана Хайтани, опаснейшего человека в этом городе, который смотрит на тебя так, будто ты — его личная вселенная. И он не ждет больше ни секунды. — Моя очередь, — рычит он тихо. Ран подхватывает тебя под ягодицы, не выходя, приподнимает и тут же толкается обратно — глубоко, на всю длину. Ты вскрикиваешь, вцепляясь ему в плечи. Начинается то, от чего у тебя темнеет в глазах. Он трахает тебя качественно — как умеет только он. Каждый толчок выверен, наполнен силой и при этом без капли жестокости. Он наклоняется, кусает твою ключицу и шею, шепчет что-то неразборчивое между ударами бедер. Вода хлещет по вашим спинам, пар застилает зеркала, а ритм становится только быстрее и глубже. — Так хорошо, — всхлипываешь ты, теряя связь с реальностью. — Ран, так хорошо… Он меняет угол — чуть приподнимает тебя за бедра, направляя так, чтобы каждый толчок приходился ровно туда, где накапливается взрыв. Ты уже не можешь сдерживать стоны, а он не может сдерживать себя. — Смотри на меня, — командует он, но это хриплая и отчаянная просьба. — Я хочу видеть, как ты кончаешь на мой член. Прямо сейчас. Его пальцы находят твой клитор — большим пальцем жестко и идеально давит в такт толчкам. Ты ломаешься. От кончиков пальцев до корней волос, от пяток до макушки. Кричишь, дрожишь и сжимаешь его внутри собой так сильно, что Ран громко и неприлично стонет, откидывая голову назад. Но он не останавливается. Продолжает двигаться сквозь твои конвульсии, и каждое его движение теперь — это сплошной низкий и нечеловеческий рык. Ты чувствуешь, как он напрягается внутри тебя, становится еще тверже и пульсирует. — Где? — выдыхает он, на секунду замирая. — Внутри, — шепчешь ты, теряя сознание от переполнения. — Хочу тебя внутри. Ран издает короткий, почти звериный стон, вжимает тебя в кафель спиной, замирает на секунду и кончает. Горячо и глубоко, толчками, которые ты чувствуешь каждой своей клеточкой. Его лицо в твоей шее, сбитое дыхание, трясущиеся руки на твоей талии. Вы стоите так, вцепившись друг в друга, под почти остывшей водой. Ноги вас не держат, а сердце колотится где-то в горле. — Никогда, — шепчет Ран тебе в макушку, не выпуская из объятий. — Никогда больше не ссорься со мной на ночь. Мне нужен доступ к телу для примирения 24/7. — Договорились, — смеешься ты. И он целует тебя, все еще находясь внутри тебя, и  все еще не веря, что такая девушка досталась самому опасному мудаку из Бонтена.