будучи услышанным

Солнце мягко окутывает теплом верхушки гор, слизывает своими лучами снег, пытаясь дать растениям шанс вылезти из-под холодных пушистых хлопьев. Белый покров сверкает, слепя глаза. Небо окрашивается в несколько оттенков. Они плавно смешиваются, не давая каждому возможности на личное существование. Будто говорят, что друг без друга они неполноценны, не смогут существовать, не привлекут настолько, что люди будут останавливаться, чтобы полюбоваться. Яркий диск медленно ныряет за пики, последний раз освещая долину, где мирно течет жизнь.  Мой дом находится не совсем на окраине, но улица тихая, как впрочем и вся деревня. Здесь не ездят машины, соревнуясь количеством лошадиных сил, нет рекламных щитов, что пестрят своими искусственными оттенками, на каждом шагу нет злых, все время куда-то спешащих людей. Они гонятся всю жизнь, а потом, остановившись, понимают, что все уже ушло, а времени осталось не так много. Пытаются ухватиться за последние испаряющиеся шансы, чтобы оставить в памяти хоть что-то напитанное жизнью, а не бумажное с запахом краски для принтера и быстрорастворимого кофе.  Останавливаясь, нужно понимать, куда идти дальше. Я знал. Горы — то, что влекло меня с самого детства. Запах ужина, над которым я колдовал пару часов, смывает легкое беспокойство. Я крутился у плиты, как муха вокруг меда, чтобы потом выйти на задний двор, расставить тарелки, разложить приборы и выдохнуть. Потому что вот оно — долгожданное время прибытия. Время, когда нужно жить. И я хочу хвататься не за ускользающие шансы, а за настоящее, потому что оно перед глазами, а они у меня открыты. Небольшой сад, расположенный прямо за домом, состоит из фруктовых деревьев и нескольких кустов, название которых мне неизвестно, но я горю желанием узнать позже каждый квадратный сантиметр своего жилья и территории вокруг него.  В дороге нагулялся аппетит, и я берусь жевать приготовленное блюдо из риса и свинины. Обжаривая мясо, я несколько раз отвлекался, потому что рисоварка здесь, судя по всему, старая и периодически сбрасывала программу. Стойко перетерпев выходки старой техники, я приготовил рис, но, пробуя сейчас мясо, понимаю, что я умудрился его снаружи спалить, а внутри недожарить. Рис доварен, но недосолен. Что ж, в первый раз, без рецепта, и кухня не выпалена дотла, а значит я справился с миссией, которую сам же и поставил.  На природе кушать всегда приятнее, атмосфера более располагающая, а еще можно не утыкаться взглядом в телефон, листая ленту новостей или отвечая Намджуну, почему я сегодня отказываюсь идти с ним в какой-то клуб. Тут можно наблюдать за листьями фруктовых деревьев, колыхающимися на ветру, что обдувает тело, заставляя его остыть после жара плиты и нескольких часов, проведенных на кухне в попытках сделать вкусный ужин. Закидывая в рот очередной кусочек сырого уголька, вижу, что вдали за стройными яблонями и вишней мелькает синяя футболка, а смех хоть и доносится тихим шелестом, но настолько врезается в сознание своими знакомыми нотками, что я клацаю зубами. Перестаю жевать и прислушиваюсь, параллельно всматриваясь в силуэт, что мельтешит перед глазами недалеко от меня. Очевидно, это соседи, но это первые люди, которых мне почему-то хочется узнать поближе. Мало ли что, бежать придется именно к ним.  Края мне неизвестны, а потому лучше всего подружиться с местными жителями, чтобы узнать побольше и получше. Они ведь знают самые прекрасные уголки, куда нога туриста ступает редко. Так ведь всегда: на туристическом маршруте — лишь самые известные точки, координаты не всегда показывают сердце местности, в которой находишься. Сердце — это и есть жители. Они ведь хранят историю, легенды, самые смешные и до дрожи в сухожилиях жуткие истории.  Смех прекращается в ту секунду, как обнаруживают меня, всматривающегося в незнакомого человека. Сосед выпрямляется, он до этого рассматривал что-то на земле, обходя территорию будто по специальным тропинкам — по квадрату, и машет мне рукой. Кусочек недожаренного мяса попадает не в то горло, потому что я вижу, кто меня приветствует.   Я с ним не здоровался, но уже говорил. Это тот самый мужчина, пассажир, чье место под номером сорок семь.  Это он.  Веду себя, как самое глупое существо во Вселенной. Позже осознаю, что таким и являюсь, когда влечу на первой космической скорости в дом и захлопну дверь. Отдышусь, прикрою глаза и пальцами сильно надавлю на веки, чтобы попытаться растворить в подступающих от стыда слезах образ незнакомца. Моего соседа. Осознание колет жалом каждую клетку и парализует все тело. Отчего-то боюсь, но понимаю, что это глупо. Ведь не факт, что мы будем общаться. Он просто слишком вежливый и добрый, потому и поздоровался. И в момент, когда слышу два стука, понимаю, насколько же сильно облажался.  Дверь стеклянная. Моя спина плотно прижата к ней, и я по прежнему стою тут, а за ней даже не буду гадать кто, потому что, интуитивно предполагая, наперед даю себе ответ. Когда поворачиваюсь, чтобы сбежать в комнату, краем глаза цепляю его черты лица и улыбку. Такую искреннюю, без грамма усмешки или издевки улыбку, что внутри теплеет и пульсацией отдает по всей коже. Будто кровь бьется не в стенки эпителия, а прямо в него, а я обжигаюсь и начинаю гореть.  Жарко. На лбу выступает испарина, а стук в стеклянную дверь-предательницу повторяется, чем провоцирует выброс в кровь еще большей дозы адреналина. Мне нужно выйти к нему, чтобы узнать, зачем вообще пожаловал, но я выгляжу как больной лихорадкой: крупно дрожу, стираю пот со лба ладонью и кусаю губы снова и снова, чтобы перестать хотя бы немного нервничать. Черт. Это ведь не грабитель, не маньяк и даже не кучка зомби, что хотят съесть мой мозг, в котором сейчас настоящий хаос. Он пытается принять экстренное решение, а ноги, видимо отказавшиеся принимать участие в панике, идут к двери. Руки до сих пор слушают мозг, и из-за этого она остается запертой, хотя ключ никто и не проворачивал, но я так чувствую себя более безопасно.  — Вы любите клубнику? — он, наверное, меня понимает, а может и не совсем, но делает вид, что разговаривать через стеклянную дверь, когда есть возможность выйти на улицу и говорить лицом к лицу, это совсем не странно, а вполне себе в порядке вещей. Мысленно благодарю его и киваю. Потому что правда люблю, а кто не любит сочные ягоды?  Задумываюсь. Потому что может я и кажусь ему каким-то странным, но все-таки понимаю, что здесь какая-то несостыковка времени года и сезона, когда моя любимая ягода спелая, а не находится на стадии зеленых листьев и даже без цветов. Клубника в мае не созревает, в лучшем случае к концу июля, и мой взгляд задает вопрос, а этот мужчина слишком проницательный, потому что отвечает, даже не услышав его из моих пересохших и искусанных губ.  — С обратной стороны участка, где я остановился, находится парник, а там растет клубника, — объясняет, и я киваю. Вот же совпадение. Ну вот почему именно он и именно клубника? Почему хозяйка участка, к примеру, не высадила там малину или какую-нибудь ежевику? — Сам я ее не особо люблю и потому решил спросить у вас, как оказалось, не зря, — его улыбка ощущается как солнце, потому что оно также припекает мне щеки.  Очень надеюсь, что я не покраснел. Он смотрит мне в глаза, стоя все также за стеклянной дверью, а я, будто так все и должно быть, тыкаю аккуратно пальцем на стол, где все еще стоят остатки моего не совсем удачного, но первого самостоятельного ужина. Вижу, что мужчина сдерживает легкий приступ смеха. В его черных глазах искрами рассыпаются смешинки, но он тактично сдерживается и бросает короткий взгляд ниже глаз. Понимаю, что смотрит на щеки. Защитный жест — прикрываюсь ладонями, а он разворачивается и все-таки оставляет небольшую мисочку с ягодами на столе, а сам уходит, помахав рукой на прощание. Его плечи слегка дрожат, сдавая с потрохами — он смеется. Моя глупая реакция, наверняка красные щеки и взволнованный вид не остались незамеченными, и я чувствую новую волну стыда, что окатывает меня с головы до ног.  Только стыд этот навеян не грубостью, злыми фразами и моими проступками, как было ранее. Он какой-то мягкий, с доброй улыбкой и совсем не злой, скорее понимающий. На искусанных губах появляется что-то наподобие смущенной улыбки, и я насильно пытаюсь заставить себя перестать тянуть уголки губ вверх, потому что так чувствую себя еще более неловко, чем до этого, хоть мое выражение лица и остается никем не замеченным. Какое-то время постояв у двери, держась за косяк и крутя в мыслях наши встречи с этим мужчиной, думаю, что он точно записал меня в ряды неуклюжих дураков. Только вот кто виноват, что рядом с ним я будто теряюсь? Вся система жизнеобеспечения включается на максимум: легкие утопают в гипервентиляции, в крови потоп из гормонов, отвечающих за панику, счастье и растерянность. Глаза бегают по всему заднему двору, проверяя, что не столкнутся с его черными, руки неконтролируемо потеют, а губы терпят очередное поражение в войне, которую им не выиграть у зубов. Все равно искусанные, и никакие бальзамы не помогают.  Время уплывает, как и облака, что затянули небо. Стрелки на часах показывают уже половину десятого, и я, как агент спецназа, не включая свет на заднем дворе, решаю все-таки, что уже можно сходить забрать подарок и убраться. Кушать не хочется, но клубника так маняще блестит красными боками, что я не сдерживаюсь и мою две ягоды. Остатки еды выбрасываю в пакет, а сам останавливаюсь перед окном, даже не понимая, зачем смотрю туда. Пытаясь разглядеть что-то или, будет правильнее сказать, кого-то в темноте, потому что свет на моем участке по-прежнему игнорирует мое возбужденное состояние.  Клубника сладкая, немного отдает кислинкой, но так еще вкуснее. Вкус растекается по всему рту, а потом перебегает в желудок, и я мычу от того, насколько давно не ел любимую ягоду. Факт того, что она домашняя, прямо с грядки, дает ей еще больше насыщенного вкуса и сладости, яркого запаха с нотками влажной земли. Ощущаю, что она настоящая, как и человек, что принес мне ее. Показал настоящую любезность и гостеприимство, не то что я, закрыв перед ним дверь и не проронив ни слова.  Врезаюсь снова в стену собственного безмолвия, и настроение куда-то улетучивается. Тут так не хочется. Хочется не прерывать поток слов, делать, что давно хотел, что снилось ночами, а потом дополнялось фантазиями утром, когда садился делать задания, которые нужно скоро сдавать преподавателям на проверку.  Колли, уставшая от долгой дороги и тряски, сейчас раскинулась на диване, обняв лапами любимую игрушку в виде головы медведя. Не могу просто пройти мимо пушистого комка. Сев возле нее, аккуратно беру на руки и глажу шерсть, а кошка, как по запросу, дабы успокоить мои колючие мысли, заглаживает их своим мурлыканьем и шершавым языком, которым облизывает мою ладонь. Иногда мне кажется, что стресс в жизни заглушается вот такими трещащими звуками. Будь они от чего угодно, хоть от динамика телефона. Этот треск успокаивает, а мурлыканье кошек мне почему-то напоминает именно трещание. Глухое, мягкое и мирное. Чтобы заглушать неприятные мысли, зализывать трещины, что образуются на мечтах, и просто дарить любовь так, как она умеет ее проявлять. Ведь говорят, что кошки мурлыкают только тогда, когда им комфортно, когда они ощущают безопасность. Сами даже не представляют, насколько сильно способствуют восстановлению внутреннего баланса человека.  Так и засыпаю — со вкусом спелой клубники во рту, Колли под боком и надеждой, что завтрашний день будет еще лучше, чем сегодняшний. Я намерен подружиться, ну или хотя бы завести минимальное общение с мужчиной, имени которого даже не удосужился спросить. Но обо всем позабочусь завтра, когда первые лучи солнца вынырнут из-за гор, а сейчас долгожданный сон в слегка пошатывающемся беспокойстве. В надежде, что найдутся опоры, которые возведу сам, а может и с человеком, что поможет эти опоры укрепить. 

🏔️ 

Чай играет новыми нотками, когда выходишь пить его во двор, а перед глазами высокие, накрытые одеялом леса и ласкающиеся редкими облаками горы Сораксан. Они стоят неподвижно, крепко прижаты к поверхности все время крутящегося шара, который люди населяют несколько тысяч лет, а может и того больше, просто горы не разговаривают. Вдруг они скрывают в себе тайны человеческих судеб, что были задолго до появления первых упоминаний человека как такового? Может существовало что-то «до», а пришедшее «после» забрало всю известность себе, оставив теперь неизвестное «до» лишь в закоулках памяти Вселенной и где-то между слоями пород, что стали частью гор.  Уже неважно, потому что никто никогда не узнает, что было тогда, до привычного отсчета времени мира. Жизни, что сейчас льется потоками. Где-то медленно, а где-то как течение реки, которую я видел, когда ехал сюда. В место, что, надеюсь, станет домом.  Женщина, вручая мне ключи, как и ожидалось, сказала заезженную фразу «чувствуй себя как дома», а я почему-то воспринимаю ее слишком буквально. Мне хочется, и я сделаю все возможное, чтобы впустить это место внутрь себя. Чтобы стать привычным звеном в этой среде обитания, не быть ежом без иголок или белой вороной. Стать своим.  Чай не стынет в руках, а выливается большими глотками, и я предвкушаю планы, которые настроил себе еще сидя в поезде и слушая стук металлических колес о рельсы. Поэтому быстро закидываю в рот две крупные ягоды и мою небольшую тарелку, думаю, что ничего страшного, если занесу ее вечером, натягиваю свободные шорты, футболку, рубашку и незаменимые кроссовки. Впопыхах собираю сумку и не забываю покормить Колли, которая до сих пор кутается в пледе, что служил нам одеялом этой ночью, перебираться в спальню было слишком энергозатратно. Устал я гораздо больше, чем предполагал, еще и эмоциональная встряска перед сном совсем выбила из колеи. Зато проснулся я бодрым, видимо, горный воздух все-таки действует положительно на мое тело.  Сигареты остаются где-то в глубине памяти, потому что курить мне так и не хочется. Хоть мысль не единожды секундно проскальзывает в голове, но она не закрепляется там, уносясь куда-то далеко. Там другие мысли, куда более увесистые, о которых я предпочту не говорить вслух, даже не потому что разговаривать не люблю или не хочу, а чтобы просто не признаваться самому себе. Орган в груди слишком восприимчив, хоть и закрыт в клетке. Ему там хорошо, безопасно и, наверное, уютно. Мне хочется так думать, чтобы не допускать других умозаключений, что с каждой встречей становятся все красочнее и яснее.  Сумка на плече, бутылка с водой в руке, а фотоаппарат на шее. Впереди подъем на небольшую гору, а во мне плещется океан восторга и детской радости. Потому что я действительно хочу этого, потому что я ощущаю счастье. Сверкающее на солнце лижет не только долину и верхушки гор, но и мое лицо, а я со спокойной душой подставляюсь ему, даже не пряча руки. Не боюсь обгореть. Хочу согреться.  От дороги исходит жар, а в кроссовках становится невыносимо идти по деревне. Надеюсь, что в горах воздух не будет настолько пылать и охладится горными потоками ветра по мере того, как буду подниматься вверх. Высота горы Консанчо небольшая — всего четыреста двадцать два метра над уровнем моря, но считаю, что для первого восхождения за столь долгий период времени, что я не взбирался на верхушку горы, если не считать мои проблемы, достаточно внушительная. Люди всматриваются в новое лицо небольшой деревни, и я отвожу взгляд, потому что не знаю, как себя вести. Чувствую какое-то давление со стороны окружающих, хотя никто не обсуждает меня, а просто оценивает.  Путь к горе только один и сама тропа не тяжелая, а потому думаю, что справлюсь сам. Когда упираюсь прямо в подножие, усеянное кустарниками и редкими хвойными и листовыми деревьями, вслушиваюсь. Птицы наперебой щебечут, и я останавливаюсь, чтобы сфотографировать их на старенькую камеру, а потом непременно распечатать. Идея с разноцветными кнопками все еще живет во мне, и я поскорее хочу ее воплотить.  — Это сойка, — немного осевший голос и треск веток по правую сторону от меня.  Кустарники расходятся под напором морщинистых рук, а перед глазами показывается старик, не одаряя меня своим вниманием. Он смотрит на птицу, что сидит на ветке, и я прослеживаю, куда устремлен его взгляд, и замечаю небольшую пернатую. У нее на боку, прямо на кончике крыла, синий окрас, сама она сидит на небольшой ветке и издает странный звук, который отдаленно мне что-то напоминает, но вот только что именно, понять не могу. — Слышишь? Так звучит мой серп, — он вскидывает вверх инструмент, и острый кончик сверкает солнечным зайчиком на моей груди, а я киваю, мол понял. Старик подходит ближе к дереву, чтобы рассмотреть птицу. Под ногами шуршит трава, лаская слух и касаясь открытых участков кожи ног. На улице жарко, но в небольшой роще всяко прохладнее, чем в деревне. — Она считается птицей-пересмешником, потому что может подражать звукам, которые чаще всего слышит. Сойку эту я вижу часто, она будто ждет меня изо дня в день, чтобы наградить пением, — и как по запросу синекрылая начинает издавать тот же звук, что и до этого. Подражает тому, кого выбрала. Переняла частичку от того, кем заинтересовалась. Во мне что-то щелкает, и я закусываю больно губу, чтобы не улыбнуться. Мне бы хотелось научиться улыбаться по-доброму, искренне и тепло. Как он.  Мы стоим еще какое-то время, слушая пение и шелест листьев от ветра, что гуляет свободно между деревьями и кустами. Старик не замечает меня, делая вид, что рассказывал о своей лесной спутнице не мне, а какому-то дереву или, к примеру, дятлу, которого я обнаруживаю через несколько высоких тополей от того, на котором сидит сойка. Достаю фотоаппарат и делаю снимки, приближаю зумом и вижу, как птица взмахивает крыльями и улетает. Быстро нажимаю на кнопку, чтобы успеть запечатлеть момент полета. На кончике одного крыла синие перышки, а вот на втором синего нет. Оно немного короче, чем то, на котором есть синева. Думаю, что не могу лезть туда, куда не просят и отвечаю сам себе — хищники.  В нашем мире всегда так. Сильный пожирает слабого, ущемляет, давит и в итоге стирает с лица земли. Только вот небольшая загвоздка в том, что тот, кто меньше, не всегда слабее. Порой, даже проворнее, смышленее и с куда более обширным опытом, нежели тот же хищник. Сойка выпорхнула из лап того, кто больше, показала свою силу, желание жить.  Желание быть услышанной. Петь. Чтобы человек, которому она предана, знал ее, чтобы слышал, что она рядом, никуда не делась, все также сидит на ветках и привлекает хищников пестрым кончиком крыла. Теперь одного, но от этого не менее красивого. Она все еще летает. Маленькую птицу не так просто сломить, не так просто придавить, затоптать, лишить самого главного — полета. И она вопреки травме взлетает. Возможно, не так долго ей удается ловить поток воздуха и держаться в нем, но она это делает и не забывает, для чего была рождена.  В конце концов ее слышат.  Пока прокручиваю в голове мысли о птице, упускаю момент, когда старик ушел, не оставив и малейшего намека, что я не сошел с ума и был не один. Только кадр с сойкой в фотопленке остается напоминанием о словах старика и моих мыслях. Я продолжаю путь. Поднимаюсь недолго, спокойно переставляю ноги, иногда пью воду и останавливаюсь, чтобы посмотреть, как высоко поднялся. Тропинка вытоптана, и я понимаю, что на гору часто поднимаются местные, видимо, здесь есть то, к чему они каждый раз возвращаются, что ищут и находят. Вдали шумит вода, и это мотивирует начать шагать быстрее. Склон горы совсем не крутой, даже больше похож на холм, но высота все-таки куда более впечатляющая. Местами выстроен небольшой забор, состоящий из двух перекладин и редких столбцов, не больше метра в высоту. Двенадцать лет назад я поднимался на гору куда ниже, чем эта, но там были такие же постройки, напоминающие обычный забор. Позже я узнал, что это примитивная защита от лавины, чтобы снег разбивался на глыбы поменьше, даже если осунется. Такое здесь случается редко и последний раз было больше сотни лет назад, как говорит Википедия, но сооружения остались и служат какой-никакой защитой и успокаивают местных жителей.  Когда взбираюсь на вершину, захожу на созданную природой площадку и оборачиваюсь назад. Мне не открывается вид на всю деревню, потому что расположение горы Консанчо не позволяет, но вид все равно заставляет сердце сделать несколько громких ударов, а тело — замереть. Не передать словами, насколько захватывает дух. Как далеко, даже находясь на такой небольшой высоте, можешь увидеть. Кусочек деревни все-таки просматривается, и я вижу разноцветные крыши, несколько озер, о существовании которых даже не подозревал, и, конечно же, горный хребет. Он несомненно огромен, все глазами не охватить, а камера тем более не сможет передать. Но я все же достаю ее и делаю несколько снимков.  Воздух здесь и правда более холодный, хотя технически я сейчас ближе к солнцу. Знаю еще с уроков географии в школе, что с каждым километром вверх температура падает на какое-то количество градусов, и это всегда меня смешило, потому что «ну как это — ближе к солнцу и холоднее?». В моей голове это было не логично. Но сейчас и сам ощущаю эту закономерность, которая, конечно же, радует, потому что поднимался я минут сорок точно и немного устал. Ветер дает дышать свободнее и глубже, а потому и отдыха мне понадобится меньше.  На фоне постоянно слышу шум воды и понимаю, что не огляделся по сторонам. Иду на другую сторону небольшой равнины, что расположена на вершине горы, и вижу радугу. Она появляется в воздухе из-за мелких капель воды, которые зависают там, и прихожу к логичному выводу, что там есть водоем. Судя по звуку — водопад. Я слышал, что в этой местности такое может быть, но времени рассматривать карту у меня не было, а значит буду делать все наугад.  Пока солнце ласкает кожу, делая ее еще более карамельного цвета, я падаю в короткую траву и устремляю взгляд на небо. Облака медленно ползут по своим делам, собирая испарения, чтобы где-то в Сиетле обрушиться грозой, а может просто мягким весенним дождем. Несколько раз пушистые облака закрывают солнце, и я приподнимаюсь на локти, чтобы снова посмотреть на то, ради чего я сюда ехал. В животе закручиваются странные петли, расползаясь по телу. В голове, как ни странно, куча этих самых узелков с легкостью распутываются и опадают на дно черепной коробки тонкими нитями, что скатываются по позвоночнику. В пояснице щекочет, и я улыбаюсь, видя, как несколько бабочек передо мной быстро порхают своими крылышками, сливаясь с ветром. Они будто играют друг с другом. Падаю снова на спину и вдыхаю аромат теплой травы, земли и, наверное, свободы.  Нужно отнести небольшую тарелочку соседу и извиниться за свои детские проделки вчера вечером, а еще сходить в душ, потому что у меня такое чувство, что каждая букашка, ползающая на этой равнине, успела посетить мои голые руки, ноги и шею.  Умиротворение, легкая эйфория и мысли о клубнике, о человеке, который принес эту клубнику, а еще кузнечик, прыгнувший мне на колено, чтобы спеть свою песню, не дают провалиться в обеденный сон. Кажется, я тоже хочу петь, говорить и знаю, что есть тот, кто, возможно, захочет меня выслушать. Я попытаюсь.