будучи услышанным

Пальцы подрагивают, и стеклянная тарелка так и хочет выскользнуть из рук. Я уже в который раз перехватываю ее покрепче и продолжаю стоять, как вкопанный, перед его участком. Невысокий забор, по его периметру зеленым ковром стелется трава, а прямо возле деревянных досок виднеются маленькие фиолетовые цветы. Обращаю внимание на все незначительное, лишь бы дать себе хоть минуту форы и не постучать в дверь. Знаю, что он дома, потому что, вернувшись, увидел, как он поливал что-то на участке, мелькая все в той же синей футболке.  Уже довольно сильно стемнело, и включили фонари. Ветер стих, а по коже все равно бегают мурашки, соревнуясь между собой. Колени подрагивают, и я уже думаю, что не такая уж и плохая идея — оставить тарелку на крыльце поздно ночью с запиской, в которой напишу слова извинения. Слишком боюсь с ним разговаривать, будто никогда раньше этого не делал. Был бы тут Намджун, он бы меня приободрил, точно сказал бы, что все получится, и протараторил бы быстрый курс «Как вести себя с людьми, от которых у тебя потеют ладони и сердце громыхает в желудке». Он бы смог меня настроить на нужную волну, а вот я — нет. Потому что этими самыми волнами меня смывает, хочется присесть, а лучше — домой и под одеяло, чтобы обдумать, как все лучше сделать, что говорить и вообще что делать при нем. Я никогда не был любимчиком судьбы и странной штуки под названием везение. Почему решил, что сегодня будет как-то по-другому?  — Добрый вечер. Это конец. Пишите «пропало» огромными буквами красной краской, потому что ситуация критически опасная. Я едва удерживаю пустую тарелку в руках и с усилием пытаюсь сохранить ноги в вертикальном положении, а они так и хотят подвести меня, подгибаясь. Так невовремя. Он подходит к ограждению, кладет руки на него и, немного наклоняясь вперед, будто в этом есть надобность, смотрит на меня. И ждет. Конечно, он ждет ответ. Люди ведь придумали буквы, чтобы складывать их в слова, а потом в предложения. Ну же, Ким Тэхён, не порть репутацию, что и так разваливается, на глазах у человека, которому хотелось бы быть хотя бы приятным, а не вызывать недоумение и замешательство. Прямо как сейчас на его лице.  — Я сделал что-то не… — Добрый, — выкрикиваю. Вот же придурок. Ну вот зачем? Почему это происходит именно со мной? Я держу голову ровно, но тем не менее не смотрю ему в глаза, не хочу увидеть там то, что боюсь заметить. Отторжение, злость, усмешку. — Вечер. Закончить фразу у меня получается куда мягче, но я все равно не знаю, что происходит у мужчины в голове, потому что выставлять себя в самом ужасном свете я умею, а вот залезать в голову не научился. Не мое это — копаться в чужих мыслях, бороздить выстроенные лабиринты, состоящие из извилин мозга. В себе — да. Там проще, все родное, изученное, но не менее запутанное. Я даже в собственных закоулках заблудший, что уж говорить о других. Туда нельзя. Там не моя территория. Меня туда не звали. — Вы в гости? — по голосу не скажешь, что он огорчен моим резким ответом. Только вот вопрос ставит меня в ступор, потому что нет, не в гости, но отчего-то тянет согласиться.  — Тарелка, — вдыхаю поглубже чистый воздух и слышу на фоне сверчков. Это должно успокаивать, наверное, но не сейчас. Сейчас мысли путаются, пытаясь собраться хотя бы в одну дельную, но не получается. Как назло кто-то сидит в черепной коробке и путает нити. Со всем этим волнением даже не заметил, как небо пожирают темные тона, солнце давно исчезло за пиками гор, оставляя сумерки править человечеством. — Клубника, — не выходит. У меня просто не получается нормально говорить.  Никчемный. Родители правы. Зачем только начинал? Знал ведь, что так будет. Только опозорился еще больше. — Вот, это ваше, — я быстро преодолеваю расстояние между нами, протягиваю руку с вымытой посудой, а он забирает ее.  И касается.  Руки теплые. Обжигающие. Нет, скорее согревающие. Мои-то ледяные, какая бы погода на улице ни была. Хоть жаркое лето, хоть зима с вьюгой. Все время замерзаю, ничего не может согреть. Никто не пытался. А он, как оголенный провод в воде, неосознанно кончиками подушечек пальцев коснулся, а я, погруженный в нее, завибрировал от импульсов, расползающихся по телу слабой дрожью. Разряд тока, что прямо к сердцу, зачем-то ускорил его работу.  — И все-таки, ваш ответ? — не удержавшись, поднимаю голову и вижу, как он наклоняет свою набок и улыбается. Какая же у него теплая улыбка. Солнце сегодня не так мягко ласкало своими лучами мою кожу, как сейчас он своей улыбкой. Замечаю ямочку на одной щеке и забываю сделать вдох. Почему я так много придаю значения деталям, когда волнуюсь? Почему я всегда волнуюсь рядом с ним?  — Если только ненадолго, — слова даются легче, чем я предполагал.  Он улыбается еще шире, хотя до этого мне казалось, что еще ярче невозможно, еще сильнее во мне не может повыситься уровень серотонина, дофамина, окситоцина и добить потопом эндорфина в венах, артериях и капиллярах. Я кишу, как рой, давно забытыми ощущениями. Он открывает калитку, и я стряхиваю с себя пыльцу какой-то призрачной надежды на человека, имя которого до сих пор не спросил. Это желание выстреливает мне в голову, точно попадая в центр, что отвечает за мой речевой аппарат и ломает его. Иначе я не могу объяснить неожиданную даже для самого себя фразу, что вылетает слишком быстро, чтобы я смог ее остановить. — А как вас зовут? — и даже не дожидаясь его ответа и тем более встречного вопроса, представляюсь. — Я Ким Тэхён.  Ну вот, сейчас он точно выгонит меня со своего участка, по которому мы медленно шагаем, обходя дом и направляясь на задний двор, который не видно с моего участка. Когда перед глазами вырастает беседка, два раскладных стула, с которыми обычно в фильмах ездят на рыбалку, и немного сбоку стол, я понимаю, что попал на поздний ужин. Меня позвали. — Значит, Тэхён, — медленно проговаривает, а я на миг забываю, как дышать. — Совсем из головы вылетело, я Чон Чонгук, — это звучит слишком. Так нельзя. Мне щиплет глаза, а я даже не могу найти этому адекватное объяснение. «Из-за своего имени, прозвучавшего с его уст» звучит слишком безумно.  Мне нравится.  И его имя мне тоже нравится. Хочется распробовать на языке, перекатывая каждую букву, смакуя и расщепляя на отдельные вкусовые нити. Но тут я сдерживаюсь и просто киваю. Он рукой показывает на стулья, и я сажусь на один из них. — Клубника была вкусная, спасибо… вам за нее, — его имя хочется произнести, но почему-то я ощущаю, будто недостоин. Будто мне еще нельзя, не заслужил, не достаточно сделал, а точнее вовсе ничего.  — Можно на ты, если не против. — Не против, — легко соглашаюсь, потому что никогда не любил формальностей. Даже плевать на возраст, хотя я не против был бы называть его хёном или наоборот слышать, когда он меня так зовет. Плаваю в своих мечтах, пока Чонгук уходит от меня, переставая мелькать перед глазами. Когда его нет несколько минут, начинаю чувствовать себя некомфортно и возиться на стуле. Пальцами сминаю легкий свитшот винного цвета и периодически вытираю вновь вспотевшие ладони о ноги, которые грызут комары. Чонгук возвращается с охапкой тонких колотых дров, и я догадываюсь, что сейчас будет. Внутри что-то приятно тянет, воспоминания кинолентой проматываются в голове, подкидывая картинки, когда в лагере разжигают костры и поют песни под гитару. Жаль, нет гитары и тех беззаботных лет, но есть мужчина, рядом с которым хочется думать о том, что происходит в настоящем, а не копаться в воспоминаниях. Они значения не имеют, имеет лишь то, что здесь и сейчас. Например, Чонгук, который ставит аккуратно тонкие полена друг к другу, делая «домик», а внутрь подкладывает сухую кору и сено, чтобы быстрее его разжечь. Я наблюдаю так внимательно, будто вершится магия, будто фокусник показывает, как обстоят дела в шляпе, когда вынимает из нее кролика. Руки складываю на коленях, одной подпираю подбородок и не отвожу взгляд от его рук. Они ведь есть в моем блокноте. С узловатыми пальцами, ровным срезом ногтей, аккуратной ногтевой пластиной, с немного сухой кожей на обратной стороне ладоней. И теплые. Теперь я знаю, что они теплые, как и его улыбка.  Интересно, он весь состоит из тепла, греющих чувств и эмоций? Все его действия ощущаются, как мягкие волны, словно соленые воды залива? — Поможешь мне? Только если не боишься, — он протягивает мне спички, и я беру их без промедления.  Поднимаюсь с места и приседаю на корточки прямо напротив Чонгука. Он смотрит за мной. Когда я поджигаю спичку, подносит к маленькому огоньку, что немного согревает мои пальцы, небольшой кусок коры. Тот быстро подхватывает пламя, позволяя лизать сухие волокна жаркими языками. Чонгук кладет ее внутрь костра, и мы вдвоем видим, как солома вспыхивает моментально, обволакивая огнем поленья.  — У тебя хорошо получилось, — он поднимается и кивает на стулья, а я опускаю взгляд, пряча щеки.  Чувствую на них жар не от костра, а от его взгляда на себе. От его добрых глаз и его слов. Он порадовался за меня, хотя я сделал такую мелочь. Для родителей это была бы непозволительная роскошь. Даже факт того, что я стал оплачивать квартиру сам еще на втором курсе университета, не стал поводом для радости за собственного сына. Куда больше они радовались, когда увидели, как моя одногруппница пыталась строить глазки, наигранно хихикала и постоянно накручивала длинные волосы на указательный палец. Меня тошнило от ее вида, духов и фальшивости.  Его улыбка совсем не такая. Она самая что ни на есть искренняя и настоящая. Я бы скорее усомнился в собственном существовании, чем в истинности его эмоций.  Он живой.  И его голос, наполненный различными оттенками, слишком сильно на меня действует. До такой степени, что хочется улыбаться самому. Не поддаваться не получается. Я добровольно понемногу сдаюсь. Дрова начинают приятно трещать, а Чонгук садится на стул прямо напротив меня и просто молчит. Мы ни слова не роняем, уставившись на огонь. Он подсвечивает его лицо, делая тон кожи еще притягательнее. Будто кто-то взял и пролил на него особенный оттенок. Попросил художника просидеть столько, сколько потребуется для создания нужного оттенка, чтобы подошло именно ему. И правду говорят — искусство живет в человеке, потому что художник смог. Он создал искусство, делясь своим, создавая новый виток, которым обладает Чонгук. У него такие манящие пропорции лица, что я с трудом заставляю себя отвести взгляд, потому что понимаю — пялюсь. И он, скорее всего, чувствует мои расширенные зрачки, что прямо на него всецело направлены, пытаются запомнить, высмотреть каждую деталь, и он позволяет.  — Сейчас вернусь, — он, ничего не объяснив, направляется в сторону дома, и я осознаю, что дышал через раз, совсем короткими вдохами.  Возле костра тепло, но внутри меня совсем не от этого теплом обдает каждый орган. Бабочек у меня в животе нет. Это не их среда обитания. Они бы там были неуместными, чужими и совсем не вписались бы в атмосферу тех мест. Но тепло растапливает темноту, что ела меня годами, с моих девятнадцати, и дает слабый толчок дать прорасти хоть чему-то светлому внутри. Чему-то новому, ранее неизведанному.  На плечи приземляется плед. Я вздрагиваю едва заметно, и Чонгук, не нарушая личных границ, укрывает меня. Кажется, я испытываю все известные виды оцепенения, потому что и слова вытолкнуть из себя не могу, даже простого «спасибо». Зато мои глаза ярко и громко описывают все, что творится внутри.  — Ты дрожал, — видимо, недостаточно тепла для моего тела. Даже не заметил, как мурашки поднимают волоски на коже, а меня потряхивает. А может дело вовсе и не в тепле… — я подумал, что с пледом будет не так холодно, — Чонгук снова садится на свое место, и я вижу у него в руках термос. Когда только успел?  Он не требует ответов на свои слова, не задает вопросов, просто молча дает мне чай. Я обхватываю крышку от термоса, служащую чашкой, и делаю глоток. Глаза сами прикрываются, а я издаю звук, похожий на мычание. Будто сижу дома, и Колли рядом, а не мужчина, от которого в голове рой кишит и желудок скручивает приятными щекочущими спазмами.  — Это смородиновый, — он объясняет, а я делаю еще пару глотков и облизываю губы. Не кусал, надо же. — Нравится?  — Очень. Не всегда удается ответить без того, чтобы не задуматься на долгие секунды, но когда это происходит, думаю, что кажусь ему нормальным соседом. Надеюсь, что это не последняя наша встреча. Мне бы хотелось еще. Чаще, дольше и не так молчаливо, но пока что на последнее я не могу влиять. Надо привыкнуть немного. Лишь бы он позволил.  Плед мягкий, и я зарываюсь в него носом, отпив еще немного чая. Чувствую его запах. То ли духи, то ли гель для душа, не понимаю, но осознаю одно, и очень четко — он пахнет приятно и так, что легко запомнить. Какой-то древесный парфюм насквозь пропитывает плед, и я не замечаю, как слишком долго дышу им. Наверное, это странно. Но Чонгук снова не издевается и не ухмыляется. Лишь улыбается и… Заинтересованно смотрит?

🏔️

Переступив порог своего дома, не могу отдышаться. Я бежал. Не от Чонгука, а от тепла, которое начало залезать под кожу. Мне стало натурально жарко. Я испугался, признаюсь. Ощущаю, как Колли трется о ноги и мурлыкает, но в голове так шумно, что едва это слышу. Она соскучилась по мне, поэтому поднимаю ее на руки и сам опускаюсь на пол, подпирая спиной входную дверь. Глажу, чешу за ушками и целую в мокрый нос, а кошка ластится и принимает мои касания, трется об меня в ответ. Я немного успокаиваюсь. Колли скучала весь день, пока меня не было, а я сейчас скучаю по нормальному сердцебиению и двадцати вдохам в минуту. Говорят, это норма. Только вот мой раздражитель, вызвавший временную патологию, сейчас, наверное, заносит плед в дом и собирается пойти в душ. За ним я не замечал ни единого изменения, а вот я после того, как бездумно сидел и вдыхал его аромат, терял голову. Мысли путались, слова разучились складываться в предложения, а я каждый раз краснел все сильнее и сильнее. Он улыбался. И потом я начал сходить с ума. Смотрел на него и не мог поверить, что он правда разрешил провести с ним время. Правда готов был выслушать, что я забыл купить Колли поводок, и потому она не выходила еще ни разу на улицу. Он хотел, и я это видел по взгляду, но отмахнулся, сказав, что это не важно. Любая эмоция лежит прямо на его особенном оттенке кожи, прямо на кончике носа и на округлостях щек, в ямочке на левой и незаметной пыльцой на ресницах. А я считываю, все вижу и запоминаю. Понимаю, что он и вправду хотел бы услышать о моей кошке, но он задает такой вопрос, который сбивает все ранее выстроенные кирпичики смелости. Моей по отношению к нему. — Ты один сюда приехал? — Чонгук задал этот вопрос, а я перешел от строительства кирпичной стены к воздушным замкам. За мгновение возвел огромный, с конусообразными крышами на каждой из башен, с развевающимися флагами из своих мечт. Лепил аккуратно, но быстро, наверное, слишком для того, чтобы он держался стойко и служил двум людям. Не в этот раз. Не в этой жизни. Не со мной. — Один. — И у тебя нет пары? — заминка. И у меня, и у него. Стоп. Что? — То есть… Я хотел сказать… Тэхён, прости, я не имел в виду, что у тебя не может быть, то есть… Господи, что я несу? — он встает со своего стула и отходит в сторону. Я вижу, что трет руками лицо. Неужели переживает? Только вот не могу понять, почему? Это ведь нормальный вопрос и я бы на него ответил, не будь занят стройкой. Но когда собираюсь с мыслями, чтобы дать Чонгуку ответ, он разворачивается и с заметной грустью не только на лице, но и в голосе, говорит: — Это неважно. Мы ведь просто соседи, а такую информацию соседям знать не обязательно. Это не должно ощущаться так болезненно, но именно это и происходит. Ноги сами пружиной подкидывают вверх, и я сбрасываю плед с плеч. Он падает на стул, а я перестаю отвечать за свои действия, за свои слова и за свои ощущения, что вызывает во мне этот мужчина. Не хочу этого лишаться. Но эта фраза звучала так, будто весь мой воздушный замок и не замок вовсе, а потом я вспоминаю, что главное тут то, что он воздушный. Ветер срывает конусообразную крышу и дробит стены. Крепость рушится, а я хочу опасть рядом с ней. Слишком контрастный вечер. Сначала волнение о том, чтобы не показаться глупым, потом волнение от нахождения рядом с Чонгуком, а теперь волнение, потому что я хочу произнести то, о чем пожалею. Волнуюсь шумным океаном. И шум этот такой громкий, что превращается в слова. Они оседают на моем языке и бризом срываются с губ. — Нет никого у меня, но не лишай меня этой возможности, Чон Чонгук. И сбегаю. Ухожу быстрым шагом, запрещая поворачивать голову, не прощаясь, потому что не хочется, чтобы на такой ноте произошло наше прощание. Вечер слишком теплый, а мне сейчас холодно сидеть на полу, подперев входную дверь спиной. Я уже жалею о сказанных словах. Понял ли он меня правильно? Не мне отвечать на этот вопрос. А я сказал то, что хотел? Определено да. Два стука в дверь бьют прямо мне по сердцу и сдавливают легкие. Тут даже глазка нет, чтобы посмотреть, он ли это. Не могу открыть, ужасно боюсь, прямо до снова и снова потеющих ладоней, до мушек перед глазами и вмиг сухого рта. Спустя некоторое время все же выглядываю в окно, так и не осмеливаясь поднять специальные плотные вставки, что не снял еще с прошлого вечера, чтобы взглянуть через стеклянную дверь. Небольшой камень, а под ним белая бумажка. У меня впервые в жизни ёкает.