будучи услышанным

Рука зависает в воздухе, пальцы пытаются догнать пылинки, плавно скользящие в слоях воздуха. В комнате немного душно, но это из-за того, что уже позднее утро. Горячий воздух заходит в щель приоткрытого окна, а ветер продирается в комнату, подхватывая пылинки. Кружит их, выкручивает, разворачивает, и не дает мне даже маленького шанса прикоснуться хотя бы к одной.  Колли под боком потягивается, облизывает лапу и начинает умываться. Мне бы тоже следовало, но бодрит получше ледяной воды воспоминание о записке, которая так и осталась сложенная вчетверо. Разворачивать белый лист бумаги оказалось куда страшнее, чем я предполагал. Потому она и осталась лежать на кухонном столе. Выкинуть точно нет желания, прочитать хочется настолько сильно, что одеяло откидывается в сторону, и я, поцеловав Колли между ушек, набираюсь смелости и иду. Деревянный пол приятно ощущается под ступнями. Дом небольшой, но уютный, со всеми удобствами, даже кондиционер имеется.  Стол вот тоже есть, а на нем все также одиноко лежит белый квадратик со словами, написанными его почерком. Интересно, а как он пишет? Какой рукой? Быстро это сделал или выводил каждую букву? Зацикливаться смысла нет, потому что я никогда не узнаю — не осмелюсь задать подобный вопрос. Возможно, когда-то увижу. Может, он при мне будет составлять список, забыв, что существуют заметки на телефоне, возьмет бумагу и оторвет нужный размер, чтобы потом мягко скользнуть карандашом, выводя буквы.  Оглянувшись по сторонам, замечаю лишь кошку, вальяжно ступающую бесшумной походкой за мной. Она подходит к миске и, не обнаружив там завтрака, смотрит голубыми глазами на меня.  — Момент, — оттягивать время я умею превосходно.  Даже не прикоснувшись к записке, открываю холодильник, где храню баночки с паштетом. Открываю одну из них и чайной ложечкой отделяю половину в миску Колли. Ставлю перед ней, не забыв погладить по спинке, на что она выгибается, доказывая, что реально принадлежит семейству кошачьих, и приступает к еде. Проголодалась. Мельком смотрю на микроволновку и вижу на экране, как цифры меняются и двенадцать пятьдесят девять ускользает, за секунду меняясь на тринадцать ноль ноль. Мне бы тоже позавтракать, хотя, наверное, правильнее сказать пообедать, но кое-что все-таки остается важнее тостов и чая.  Записка. От него.  Чувствую легкое волнение, неприятно облизывающее пустой желудок. Сердце начинает пропускать удары, а потом в момент ускоряется до аномальных показателей, заставляя легкие судорожно сжиматься. Ловлю какие-то приступы, не понимая, что за диагноз мне поставил бы врач, увидев такую картину. На лице наверняка пролегла складка между бровей, а губы растянуты во что-то наподобие улыбки. Какой-то нервной. Это не ощущалось бы настолько страшно, если бы не мои слова вчера. Но я ведь был честен.  Может, я жил, собирал все неудачи, чтобы в этот день, прямо сейчас, стоя на кухне, разворачивая белый лист бумаги, увидеть цифры. Цифры, что заставят затаить дыхание, а потом, в неверии прикрыть глаза и прошептать самому себе под нос. — Не может быть.  «20:00» Там нет ни слова, но я надеюсь, что мои догадки верны. Я отказываюсь верить, что ошибаюсь. Только не в этот раз.  Это встреча? Он назначил мне встречу?  Смотрю еще и еще раз на записку, там не появляются слова, но мое воображение рисует «выйди из дома, а я буду тебя ждать, только не опаздывай». Что бы это ни значило, я приду, выйду, прибегу, приползу, закрою дверь дома на ключ и встречусь с ним. Это приглашение, и я соглашаюсь. Про последствия подумаю когда-нибудь потом. Сейчас главный вопрос — как прожить семь часов и не сойти с ума? Я ведь придумаю все возможные сценарии, от самого нереального до самого грустного, где он просит меня больше никогда не попадаться ему на глаза. Отчего-то думаю, что Чонгук не такой, он так не поступит, не даст ложную надежду.  Он тоже придет. Тоже будет ждать. Его заинтересованный взгляд вчера вечером ведь был направлен на меня? Я точно видел. Он смотрел.  Это действительно тяжело. Каждая минута тянется не сладкой нугой, а липкой древесной смолой, в которую каждый влезал по неосторожности. Родители потом наверняка ругали за испорченные вещи, потому что эта липкая субстанция никак не хотела отстирываться, и все попытки не увенчались успехом. Мои так не делали. Им было без разницы, зачастую они просто не знали, что я куда-то влезал. Всем занимались няни и воспитатели, а те не ругали, а спокойным тоном объясняли, чтобы я не лазил по деревьям, потому что могу упасть и в худшем случае сломать что-нибудь. Послушный ребенок, никогда не пререкающийся, понуро опускающий голову и соглашающийся — ежедневная картина на протяжении времени, когда я не жил у бабушки и дедушки.  Проще было кивнуть и пойти на уступки, чем создавать проблемы незнакомым людям. С дедушкой же мы делали рогатки и потом сбивали жестяные банки камушками, а с бабушкой собирали ягоды. Я сидел и наблюдал, как она печет блины и наливает много сгущенки, потому что в детстве я обожал сладкое. Мою любовь к ним нельзя было измерить. Не придумали еще таких единиц, линеек, мерных колб и аппаратов, способных определить, насколько сильно я был им предан.  Сейчас вся моя любовь концентрируется лишь в одном живом существе. Оно лежит на подоконнике между ваз с цветами, которые я полил от нечего делать, и иногда просыпается, чтобы облизать лапу, а потом помыть мордочку. Колли — мой очаг любви. Она купается в ней, как в лучах предзакатного солнца, теплом воздухе и витающем в комнате запахом сирени. Букет до сих пор стоит, в некоторых местах маленькие цветы завяли, но в целом он смотрится живым и пахнет прекрасно. Это немного отвлекает от мыслей, что всего через полтора часа я встречусь с Чонгуком.  Снова смогу вдохнуть запах его древесного парфюма, точно зависну на ямочке на щеке и забуду все существующие слова, а еще о способности адекватно думать. Книгу я не нашел, хоть вещей брал и не много, но она будто испарилась. О телефоне я почти забыл, а телевизор включать просто не хотелось. В мыслях иногда проскальзывало осознание, что нужно бы написать Намджуну, но потом другой человек быстро перетягивал канат моего внимания на себя и о сообщениях я быстро забывал. Хотелось живого общения, и с одним конкретным человеком.  Полчаса до выхода, и я понимаю, что весь день ничего не делал, а только думал, думал, думал. О том, что надо бы начать собираться, вспомнил лишь сейчас, когда времени уже катастрофически не хватало. Я не называл это свиданием, но даже просто встреча в моей голове будоражила каждый нейрон, каждый его отросток вибрировал от жажды встречи, хотя бы секундного пересечения взглядов. Помешанность — не то, что я хотел бы обрести, но не могу сопротивляться этому желанию. Быть ближе, смотреть, разговаривать. Последнего хочется больше всего, потому что только с ним начал ощущать, что действительно испытываю нужду в словах, диалоге, ответах на свои вопросы.  В процессе разбудил ничего не понимающую кошку, чуть не сбил чашку с чаем, к которому так и не притронулся во время завтрака, собрал все острые, тупые и прямые углы по дому, но я был готов вовремя. Не опоздал ни на минуту, даже немного раньше нужного стоял перед выходом из дома. Просто стоял. Ноги отказывались сгибаться в коленях, подошва кроссовок намертво приклеилась к небольшому коврику при выходе из дома, по голове бегали мурашки, залезая в уши и тревожа мозг.  Опять страшно. Снова волнительно. Так же опасно для моего сердца, потому что ребра вот-вот лопнут от силы ударной волны, что каждый раз прилетает по хрупким костям. Чувство, будто сейчас весь рассыплюсь, сотрусь в пыль, и тогда меня кто-то будет также пытаться коснуться, как я сегодня утром — маленькие играющиеся частички в воздухе.  Записка, что содержит лишь время, которое часы зафиксируют через минуту и сорок шесть секунд, помялась, пропиталась влагой моих рук. Я не преставал трогать ее, боясь, что текст может исчезнуть. Руки потели каждый раз, что я задумывался о встрече. Ей будто не меньше суток, а больше сотни лет. Если бы это было возможно, я бы затер ее до дыр, прожег бы взглядом, проглотил, чтобы она переварилась и стала питательным веществом. Встроилась в каждый ген в теле, чтобы я не забыл каждый символ, написанный его рукой, его почерком, сгенерированный его мозгом и пропитанный его желанием.  Переступаю порог и набираю в легкие побольше воздуха, используя каждую альвеолу по максимуму, запасая нужный элемент для моего организма на потóм. Мне кажется, с ним я не смогу дышать.  Уже не могу. Потому что он стоит перед домом и смотрит мне прямо в глаза. Ёкает. Снова. И, кажется, рядом с этим мужчиной мое сердце сделает так не раз. Хочу привыкнуть, чтобы ждать и принимать каждый раз, как норму, аксиому, неоспоримый факт.  На негнущихся ногах, будто внутри палки, а ступни залиты бетоном, подхожу к нему. С растрепанными волосами, легкой улыбкой, стоя в самой обычной белой футболке без надписей, черных шортах и кроссовках, он смотрит на меня. А я, наверное, такой же взлохмаченный, с явным недостатком вдохов и знатно превышающим норму количеством ударов сердца в минуту. Понятия не имею, почему мы встретились, пойдем ли куда-то, или он просто позвал меня поговорить. Находясь здесь, всего в паре метров от него, я уже рад.  Счастлив? Смогу ответить на этот вопрос позже, а пока я просто засматриваюсь и пропускаю все слова, что Чонгук сказал, улавливая лишь его тембр голоса, силу, высоту, темп речи. Звук льется планомерным потоком, а я ощущаю, как мои деревянные мышцы, как губка, впитывают его и становятся более эластичными. Теперь у меня подгибаются ноги. Нужна опора. — Тэхён? — а он ее буквально вышибает, сносит, рушит и добавляет дрожи каждому сухожилию. Если я сейчас свалюсь, будет полный провал.  — Чонгук, — умнее ничего в моем арсенале не нашлось. Не сейчас. Не тогда, когда я просто пытаюсь держаться вертикально. Не тогда, когда безусловный рефлекс забывает о своем существовании и центр в головном мозге, отвечающий за дыхание, дает реальный сбой. Не тогда, когда мои зрачки расширяются, и далеко не от темноты, приспосабливаясь. Это все он.  Мое тело буквально реагирует каждой своей частью. Каждой клеткой дает ответную реакцию. Он читает по взгляду, забывая, что можно разговаривать, и я мысленно его благодарю. Он меня понимает. Даже так. По-особенному. — Ты себя нормально чувствуешь?  — Да, вполне, — нет, совсем.  Не рядом с тобой, Чонгук. Потому что с тобой чувствую. И слишком много. Слишком. Я теряюсь. — Тогда хочу показать одно место. Думаю, тебе понравится. Идем? — его голос больше не пронизан волнением. Мой ответ для него что-то значит, он прислушивается к моим словам, он их принимает.  Я киваю, соглашаясь. Мне кажется, даже если бы он сказал, что мы идем прыгать с обрыва на ближайшей горе, я бы согласился. Не знаю, почему так происходит, почему я так быстро начинаю ему доверять, но он располагает. Своим отношением, своими словами и тем, как он действует. Аккуратно, но не робко, быстро, но не слишком, будто знает, что я за ним успею, рискуя, но будто у него есть информация, что этот риск оправдается. Что все это будет стоить того, что ждет его в конце.  Сначала мы молчим, очень долго, но я не чувствую дискомфорта. Может, ему со мной скучно. Я не хочу быть таким для него. Хочу, чтобы он знал, что со мной есть о чем поговорить, что я могу поддержать много тем, поспорить. Но он не предпринимает попыток меня разговорить, а я боюсь начать. Такое чувство, что нарушу то, что пока что нельзя. Пускать все на самотек, тоже идея не из лучших, а потому, когда мы идем по лесу вдоль тропы, что густо усеяна фонарями по бокам, решаюсь. Я должен быть смелее своей неспособности разговаривать, ведь он мне рот не закрывал. Не он. Это был не он. Я должен это запомнить. — Мы поднимемся на гору? — одышка присутствует, наверное из-за того, что я курил, и довольно долго. А когда бросаешь, то эти последствия быстро не исчезают. С этим придется жить еще какое-то время, но главное — не возвращаться назад. К терпкому вкусу, горькой слюне и набитым дымом легким. Лучше так, как сейчас — вдыхать запах леса, чего-то расцветающего, влажной земли, потому что в горах всегда вечера такие — сырые, и его парфюма. Последним хочется дышать особенно сильно.  — И да, и нет, — он оборачивается, и я останавливаюсь, опираясь руками о колени, глубоко дышу. Ответ не особо сильно удовлетворил мое любопытство, но я не напираю. — Устал?  — Нет, все в порядке. Можем идти дальше, — и обгоняю его, слабо улыбаясь, когда мы равняемся, а мое плечо едва касается его.  Прошибает. Он весь наэлектризован, а я — лучший проводник тока. С этим нужно быть осторожными, но инструкцию никто читать не собирается. Хочется идти по наитию, словно интуиция — единственный поводырь, а я незрячий и доверяю лишь ей.  — Ты ведь не знаешь дороги, — Чонгук ускоряет шаг, пытаясь меня догнать, а я срываюсь на бег, чтобы поиграть с ним. Я — двадцатитрехлетний парень, с ним — мужчиной, чей запах дурманит мозг. — Тэхён, аккуратнее. Небольшой камень, а потом скользящая по гальке нога и встреча с землей. Запыхавшийся Чонгук тут же летит ко мне, пока я смеюсь и переворачиваюсь, садясь. Он быстро начинает крутить мои руки, проверяя на наличие повреждений, громко дышит, а я улыбаюсь, как дурак, потому что он волнуется, пускай и просто как за соседа. Так приятно знать, что кто-то готов прийти на помощь, видя, что ты поскользнулся и упал. Он подаст руку, присев рядом с тобой на корточки. Хочется, чтобы этот кто-то был Чонгуком.  — Ну вот как так можно было? — он все-таки находит небольшой участок содранной кожи чуть выше колена и дует.  Царапина вся в грязи, немного в крови и щиплет даже больше, когда поток его горячего дыхания достигает сбитой коленки, но я молчу. Просто наблюдаю за его действиями и чувствую, как внутри кто-то стоит как из ведра разливает по мне теплую карамель. Сладкую, тягучую, которую не хочется оттереть, замочить и отстирать. Хочется, чтобы она там застыла, выкристаллизовалась и осталась навсегда.  — Камень сам тут лежал, а моя нога сама захотела зацепиться, — пожимаю плечами. Глупое оправдание, глупая ситуация, его глупое выражение лица стоило моего глупого ответа.  Я смеюсь. И он тоже. Вечер не может стать лучше, даже не смотря на боль, что щиплет колено. — Мы можем вернуться домой и обработать рану там. — Нет. Хочу знать, куда мы шли. Совсем ведь не больно, — я поднимаюсь и, забываясь, даю ему руку, чтобы он тоже поднялся.  Оплошность. Он смотрит на нее нечитаемым взглядом, а потом я резко прижимаю ее к себе, опуская взгляд. Чонгук прокашливается, тоже опускает взгляд и бубнит быстрое «тогда пойдем, скоро начнет темнеть». У меня пылают щеки, и внутри все пульсирует от стыда и своего глупого поступка. Я даже не подумал, что это может быть так неловко. И мне, и Чонгуку, видимо, тоже. Неправильно. Стоило бы извиниться, но я задумываюсь обо всем и сразу и упускаю момент, когда мы приходим туда, куда изначально Чонгук нас вел.  Водопад. Тот самый, который я видел, когда поднялся вчера на гору. Среднего размера, неширокий, а оттого достаточно шумный, потому что вода потоком льется с высоты, разбиваясь о камни. Внизу небольшое озеро, переходящее плавно в небольшие ручьи, что стремятся вниз по склону, по которому мы сюда поднимались. Он не крутой, а потому ручьи плавно стекают вниз, как мед по ложке прямо на блины — долину внизу, образуя собой небольшое озеро. Это все видно, только если стоять тут — на небольшом плато, покрытом травой, без единого дерева, зато с рассыпанными по нему весенними полевыми цветами. В небе солнце ускользает из захвата облаков, что редкими комками ваты рассыпались по темнеющему полотну. Горы, а над ними смешанные краски красиво обрамляют неровную линию горизонта. Из любования выдергивает Чонгук, брызнув на меня холодной водой.  — Иди сюда, грязь с царапины смоем, — знаю, что это не совсем правильный подход к обработке ран, но ему сопротивляться не хочется. Подхожу, а он обвивает мою лодыжку рукой, и жар от места соприкосновения хлещет по телу, смывая все на своем пути. Путает, закручивая в водоворотах, унося реками, ползущими по дну. Он обмывает колено, легко касаясь пальцами раны, смывает грязь и засохшую кровь. Я даже не морщусь, как завороженный наблюдая за его движениями. Аккуратность прослеживается абсолютно в каждом, а внутри меня — трепет, что оседает на всех органах и костях. Прошивает меня стержнем, выстраивает этими действиями опору, на которую я облокачиваюсь и выдыхаю чуть свободнее. Мне легче, спокойнее, безопаснее. Не снаружи — внутри.  — Готово, — он выпрямляется, и я только сейчас понимаю, насколько он близко ко мне. Личные границы давно пропустили вторжение. Собственное войско сложило оружие, наблюдает.  — Тут очень красиво, Чонгук. — Отсюда не настолько. Нам осталось еще немного, идем, — делает пару шагов, а потом оборачивается, зовя меня с собой. И я иду. За ним. Не тенью, просто за меня будто проверяют, что там впереди, чтобы не дать поскользнуться.  Вода шумно падает с высоты, брызгами разлетается на большое расстояние. Мы направляемся прямо к озеру, обходим его и под скалой по узкой тропинке поднимаемся вверх. Понятия не имею, как он нашел это место, ведь даже стоя на плато невозможно увидеть, что здесь есть проход. Природа сама вылизала водой что-то похожее на ступеньки, и через несколько небольших пролетов мы оказываемся на выступе горы. Под ногами камень, по правую сторону — скала с замысловатым рисунком различных пород, а по левую — стена из воды. Не плотная, за ней видно как солнце остаточно ускользает за пики гор, как небо наливается все более яркими красками, а трава темнеет на несколько тонов, но цветы все также яркими пятнами сверкают по всей поляне.  — Теперь красиво, — Чонгук смотрит на меня, а потом показывает подбородком на вид, от которого у меня начинают слезиться глаза. — Слишком, — я отворачиваюсь и чувствую, как роняю слезу, но мужчина рядом не замечает, потому что стоит плечом к плечу, а та катится по левой щеке, сразу утопая в уголке губ.  Никогда прежде я не был сентиментальным, но это настолько впечатляет, что даже мои чувства раскрываются и хотят выскочить наружу. Вода попадает на лицо, оседая холодными каплями, что тут же нагреваются от кожи. Мне тепло, даже слишком. Не то от подъема, не то от Чонгука, что стоит рядом, и я чувствую, как его глаза смотрят на меня. Сам же не осмеливаюсь повернуться. Боюсь, что это будет для меня чересчур.  — Ты прав, Тэхён, слишком красиво, — он все-таки отворачивается, теперь смотря перед собой. Но я понимаю, что его слова были адресованы не водопаду и долине, не плато, укрытому зеленой травой, а… Резкий скачок, кажется, отрываются все артерии и вены, ранее присоединенные к сердцу намертво. Оно прыгает слишком высоко, врезаясь в адамово яблоко, и летит вниз, ударяясь о каждое ребро, чудом не разбивается и летит вниз, прямо к ногам, оседая там тенью. По руке расползаются мурашки, захватывая в плен все тело. Они кружат по спине, залезая по шее на загривок, бегают по макушке и даже падают на щеки, щекоча алую кожу. Полыхаю, подожженный спичкой, как целая канистра с бензином. Нет, заправка, взорвавшая целый район города. Как никого не снесло взрывной волной? Как не сшибло?  Это он виноват. Всегда, каждый раз. И прямо сейчас. Что он делает? Я ведь не в бреду? Не перегрелся, не наглотался капель воды, оседающих на коже лица, не наполнил ими легкие, вытеснив весь кислород? Я ведь не сплю и весь этот вечер не обернется слезами, когда я проснусь?  Он ведь сейчас правда касается моей руки своей? Костяшками ведет по тыльной стороне… Черт. Вот, что слишком, вот, чего я не выдержу, вот, что стало апогеем эмоций сегодняшнего дня. Только я замер: не дергаюсь, не отхожу, но и не делаю ничего в ответ. Это такой момент, когда боишься лишний раз вдохнуть, будто, если решишься, то весь момент схлопнется, а вы вдвоем разлетитесь на тысячи осколков.  Я замер, а хочу кричать, плакать и… Обнять его?  Мысли прочь. Потому что он, кажется, скользит пальцами по ладони, пытаясь переплести их с моими.