будучи услышанным

Это происходит намеренно, медленно и аккуратно.  Наши взгляды пересекаются и зависают друг на друге. Будто кто-то выдернул шнур питания, но монитор не выключается, а просто замирает с изображением, где наши головы повернуты друг к другу. Я вижу, как в его глазах разливается темный океан, затапливая берег цвета мокрого песка.  — У тебя расширяется зрачок, — говорю, ощущая, как внутри все выворачивает наизнанку, перешивая мое тело заново. — Это потому что ты мне нравишься, — последнее, что он говорит, и последнее, что ловит мое сознание до того, как Чонгук… Переплетает наши пальцы.

🏔️ 

Потяжелевший воздух оседает на влажную траву, внутри легких царит влага, и мозг сигнализирует о повышенном уровне озона в воздухе. Гроза. Прямо в мае, пропуская вперед без очереди, даже не дожидаясь первого месяца лета. Ветер поднимается и подхватывает в свои воздушные руки листы, испачканные карандашом и катышками от ластика. Несколько листов бумаги валяются под ногами разорванные, а несколько смяты и валяются под столом, сбежав от моих глаз. Пара все-таки остается лежать в поле моего зрения, и, осматривая их снова и снова, я подмечаю все больше несовершенных деталей. Мне не нравится. Один лист бумаги разрывается, и я раскрываю ладонь, чтобы поток ветра слизал и унес обрывки когда-то объективно хорошего рисунка, а ветер ловит момент, как и эти самые кусочки бумаги, поднимает их выше, закручивает и разносит по всему газону. Вздыхаю и понимаю, что мусорить в мои планы не входило, но ветер сам решил, что так будет лучше. Будто наказывает за то, что я испортил то, над чем долго работал. Весь день. Тот, который был длинным и ужасно нервным, тот, который был после того, как мои пальцы почувствовали тепло его руки, насколько мягкая у него кожа, насколько он близко.  Рисовать получалось куда лучше, чем разговаривать. У меня не нашлось ничего, что я мог бы ответить. Точнее, сказать было что, но я настолько сильно испугался реакции, настолько сильно потерялся в его словах, в его признании, что мозг просто отказался выдавать нужные слова, путаясь в буквах и моем ответе.  Ведь это так и есть. Да, сказать не могу, но показать вполне способен. Вот только изобразить бы то, что чувствую. Какими красками, эмоциями, какими линиями в моей голове рисуются его уголки губ и маленькие морщинки возле глаз, когда он улыбается. Они такие живые, мягкие даже на вид, идеальной формы и его. Последнее важнее всего. Даже если бы предыдущие слова относились не к его губам, последний факт бы затмил абсолютно все. Нижняя — более пухлая, верхняя — немного меньше, родинка под нижней, которую видно, только когда он поджимает их. Это заставляет меня почувствовать. Я не эксперт, чтобы разобрать, что именно это за чувство, но лишь его наличие дурманит мне голову.  Несколько неровных линий, все мягкие и плавные, где-то обрывающиеся и просящие закончить их траекторию, но я не хочу. Понимаю, что и без этого можно понять, что на белом листе. Кто на белом листе. Он весь состоит из деталей, за которые цепляются мои глаза. Очень сильно хочу рассмотреть его не украдкой, подметить что-то новое, то, что раньше никто до меня не разглядел.  Раскат грома ударяет по барабанной перепонке, и я вздрагиваю. Ветер новым, более холодным потоком лижет руки, что не скрыты кофтой, а на кожу выбегают из укрытий мурашки, поднимая волоски. Я тру руки, словно пытаясь их сбросить, зная, что не получится. Замерз, снова. В голове мысли все крутятся вокруг одного человека, на бумаге тоже он. Мой карандаш сам рисует его родинки, красивый нос и шрам на щеке. Сам выводит широкие плечи и дорисовывает сережки в виде колец в ушах. Пальцы сводит от желания коснуться. Я отгоняю это желание, ругаясь, что даже рисунок, сделанный мной самим, делает меня слишком уязвимым.  Не думаю, что он может ранить, задеть, сказать что-то, не задумываясь о том, как я отреагирую. Чонгук рассудительный, добрый, и к нему хочется тянуться. Ему хочется отвечать. На его вопросы, его действия, его признания. Я хочу.  Раскат грома. Стол, на котором творится хаос, дополненный чашкой остывшего чая с бергамотом, трясется. Это моя первая гроза в горах, и я не знаю чего ожидать. Встаю, свернув перед этим в четыре раза один из листов с рисунком, что показался мне самым подходящим, и спускаюсь по ступенькам. Босые ступни приятно холодит остывшая трава с едва ощутимым налетом влаги, а голова набивается тяжелым воздухом и падает назад. Перед глазами небо, и у меня такое чувство, что оно вот-вот упадет на меня. Слишком близко. Громоздкие тучи, черные от скопившейся влаги, с каждой следующей секундой все больше показывают, что едва сдерживаются, чтобы не выплеснуть все на землю. Я чувствую себя похоже. Во мне столько эмоций и чувств, перекатывающихся внутри без права выйти наружу. Стучатся о стенки, царапаются ногтями и кричат, как сумасшедшие, прося выпустить. Я вдыхаю поглубже и задерживаю дыхание.  Не понимаю, зачем, но кажется, будто сейчас это мне что-то должно дать. Пнуть, вышвырнуть, помочь вдохнуть что-то новое. Легкие начинает жечь, а в глазах скапливаются слезы, нос щиплет, а я все также смотрю на почти черные тучи и жду. Хочется сделать вдох, но я себе не разрешаю, сглатывая и продолжая стоять, будто пытаясь пустить тут корни, прижиться. Мозг сдавливает, и грудная клетка берется спазмами в попытке сжать легкие, чтобы они сделали наконец полный вдох, чтобы не дали телу умереть. Мир идет кругом, я сжимаю в руке лист бумаги, свернутый четыре раза, и поджимаю пальцы на ногах. Губы зажаты между зубов. Мне больно, но я не вдыхаю.  Ноги подкашиваются, я падаю на колени на сырую землю, и на меня начинают падать огромные капли майского дождя. Они холодные, больно ударяются о кожу, но я не опускаю голову и не забегаю в дом. Внутри холодит, покрывается корочкой и замирает. Дождь становится сильнее, а я не выдерживаю и делаю вдох. Сразу глубокий, быстрый, со свистом пропускаю воздух, что теперь кажется другим, в себя и закашливаюсь. Опираюсь руками на бедра и царапаю кожу.  Осознаю, что свободен.  Прямо сейчас, и не секундой позже или раньше. Понимаю, что лишь я вправе перекрывать себе кислород, лишь я вправе отравлять свое тело углекислым газом и не давать ему жить. Только я могу решать, что мне делать дальше. Сделать вдох или решить, что тот был последним.  Еще раз глотаю воздух. Мозг оплетают нити эйфории, а в висках начинает пульсировать. Тело наливается тяжестью, цепляя на каждую мышцу не цепь, а слова — «ты тоже человек, и ты тоже чувствуешь». Каждая эмоция таранит маску, за которой пряталась. В этот момент я думаю лишь об одном — признании. Он должен получить все мои ранее блеклые, а теперь контрастные эмоции прямо сейчас. Когда ливень стеной, а буря во мне прошибает десятибалльную шкалу, дорисовывая черточки вверх.  Я подрываюсь раньше, чем осознаю. Бегу босиком к его дому не по главной улице, а прямо через сады. Трава под ногами ощущается мягким ковром, а дышать настолько легко, что я забываю о том, что когда-то курил. Дым в легких больше не нужен, когда существует его запах. Хочу ему рассказывать обо всем на свете, чтобы услышать сотни таких же историй в ответ. Хочу угостить его фирменной пастой, попробовать попкорн, приготовленный им в микроволновке. Хочу лечь на землю и долго рассматривать облака, хочу стать самым глупым человеком, которого понимают.  Хочу, чтобы у меня был ключ от его дома и не было надобности стучаться в закрытую дверь. Как сейчас, стоя промокшим до нитки на его крыльце. Стучусь и, зажимая рот ладошкой, прокручивая все, что испытал за эти короткие минуты, в голове, слыша, как тяжелые облака сталкиваются друг с другом, громыхая со звуком, оседающим на горах и моих ушах. Молния освещает газон, на котором я оказываюсь после того, как мне не открывают. Я стою всего несколько секунд, а потом быстро сбегаю вниз, чтобы остудить пылающее лицо под дождем, все еще льющим из облаков, что висят полотном надо мной.  Над моим колотящимся сердцем, потому что… — Тэхён? Ты что тут делаешь? Чонгук. Он открыл. Он дома. Он… Я разворачиваюсь и все также плотно прижимаю ладонь ко рту. Мотаю головой, волосы падают мокрыми прядями, прижимаясь к лицу, как только я останавливаю попытки их убрать. В голове рисуется план, а тело быстрее хочет исполнить, и я едва сдерживаюсь, чтобы не ринуться к Чонгуку. Он стоит на крыльце в белой футболке и серых спортивных штанах. Тоже босой, как и я. Но я мокрый, а он сухой, и я хочу это исправить. Мои губы искусаны, потому что я переживаю, а его…  Его оцепенение проходит, и я вижу, как Чонгук быстро направляется ко мне, забыв о том, что надо взять зонт. Дождь действительно льет стеной. Он намокает за пару секунд, находясь теперь напротив меня. Пытается открыть глаза, но вода стекает с ресниц, и он зажмуривается всякий раз, когда их открывает. Там, за ладонью, я улыбаюсь, а в груди все чешется.  Слишком уязвим. Слишком много чувств. Слишком сильный дождь. Слишком красивый Чонгук.  Шаг. Понадобился всего шаг, чтобы я оказался прямо напротив него, а между нашими грудными клетками — всего пара сантиметров расстояния. Мне кажется, он даже может почувствовать вибрацию, исходящую прямо оттуда. Из того самого места, которое сходит с ума. Над которым я теряю контроль. Прямо как над руками, что обхватывают его мокрое от дождя лицо. Мои холодные пальцы касаются теплой кожи, и я зажмуриваю глаза, потому что это передается и мне. Я теплею, а потом меня обдает жаром, потому что он понимает, что я хочу сделать, и я чувствую теплые руки на спине. Моя температура должна была уже испарить всю воду на мне, и на нем заодно. Меня прошивает зарядами тока, но я все никак не умру. Выживаю, чтобы сделать вдох в паре сантиметров от его губ, вдыхая воздух, который вдыхает и он в тот момент, когда я касаюсь своими губами его.  Мурашки заползают даже внутрь, обсыпая органы, встряхивая сердце, пока его руки притягивают меня ближе. Шум дождя на фоне — ничто в сравнении с его дыханием, оседающим прямо на мою верхнюю губу, пока я касаюсь его. Одежда липнет к телу не так сильно, как я пытаюсь приклеиться к нему. Кажется, я становлюсь пластилином, впечатываясь в Чонгука и лепя свое тело под стать его. Чтобы максимально плотно, чтобы надежно, чтобы даже крошечного нанометра не осталось между нами. Хочу связать нас нитью, прошить насквозь, как он меня теплом своего тела. Обдать потоком чувств, искрящихся во мне.  Хочу всего и сразу, но могу лишь задерживать снова и снова дыхание, чувствуя, как он облизывает губы, собирая капли воды, что так и хотят залезть в рот. Сам же касается языком моих мокрых и покалывающих, фантомно ощущающих его тепло, его кожу, его. Живот разрывает спазмами, там разливается лава, обволакивающая каждый орган. Ноги слабеют, а руки Чонгука все также придерживают меня за спину. Его язык обжигает мне губы, и я наклоняюсь, чтобы обхватить более смело его нижнюю, а самому упасть в него окончательно.  Отпустив всего себя, сдавшись, проиграть не только бой, но и войну. Собственноручно выбелить все флаги, чтобы показать ему. Чтобы все чувства на этом фоне играли контрастами еще больше, еще ярче, чтобы он увидел наверняка. Чтобы он понял, что он мне тоже. Чтобы увидел мои зрачки, давно съевшие радужку, потому что он мне не просто нравится. Потому что я влюблен. — Надо в дом, — он отстраняется, а я, как вылепленный точно под него пластилин, тянусь еще.  Касаюсь уголка его губ, собираю капли непрекращающегося дождя, зарываюсь в его мокрые пряди сильнее, чтобы не выпутаться ни за что на свете. Ищу причину постоять так еще хотя бы минутку, хотя хочется целую вечность, а потом еще одну и еще. Хочется постоянно ощущать его руки на моем теле, целовать его губы. Я ведь никогда раньше не целовался вот так. Касаясь губ, утонув в человеке и том, что происходит между нами. Никогда раньше не ощущал того, что ощущаю сейчас, стоя рядом с Чонгуком, растирая дождевые капли по его шее. Она вся в мурашках, и я понимаю, что на улице действительно холодно, а еще дует ветер. Это не ощущается остро, но осознание больно бьет по голове, а разум кричит, что нужно согреть руки и нос. Не свой. Человека напротив.  Того, с кем только что был мой первый поцелуй. Не бесцветные касания, а новые палитры и неразведенные краски, скользящие пальцы по мне, как кисточки по полотну. Надо в дом. Надо тебя целовать, Чонгук. Чтобы губы болели, а не ты с температурой завтра лежал. Чтобы громыхало не на улице, а за грудной клеткой, в самом надежном месте. Беру за руку и веду в его дом, шлепаю голыми ступнями по паркету и оставляю за собой мокрые следы. С одежды капает, а я улыбаюсь и не осмеливаюсь повернуться назад. Посмотреть Чонгуку прямо в глаза, когда их не застилают капли дождя. Я ведь смогу увидеть все, что там прячется, даже если он этого мне не скажет. Я не умею залезать в головы, почти не гожусь на разговор, но видеть могу, умею, я в этом лучший. А у Чонгука слишком говорящий взгляд, наверное, как и мой. Но он не говорит сейчас ни слова, а из меня лезет целый потоп, прямо как на улице за дверью, которую Чонгук закрыл за нами двумя, запустив в тепло дома.  Шаги. Легкие, но так тяжело звучат у меня в голове. Не быстрые, в отличие от моего сердцебиения, что граничит с аномальным. Отважные, а не трусливые, как я сейчас, уткнувший взгляд в пол, на который все еще капает с одежды.  Касание. Ползущие руки по моему продрогшему, пылающему от эмоций телу заканчивают путь у меня на животе, сцепляясь в замок. Его губы оказываются прижатыми между моих лопаток, а я их свожу, громко хватая воздух. Это было слишком… по-родному. Мы не в тех отношениях, чтобы такое себе позволять, но мне хочется, чтобы он делал так часто. Может, даже каждое утро, а потом еще и перед сном.  Дыхание. На шее оно ощущается куда острее, чем до этого на спине, острее, чем под ливнем. Меня выгибает навстречу, я вьюсь вокруг его дыхания, пытаясь проскользнуть прямо в него. Чонгук дышит тихо и спокойно, а у меня после каждого его выдоха тяжелеет вдох. В тело впиваются сотни маленьких иголок, когда он мажет губами по выпирающим позвонкам, а потом утыкается в то же место носом и мычит. Не совсем понимаю, что именно, потому что я слишком глубоко в нем. Погруженный, не утонувший.  — Что это было? — шепчет. Так нельзя. Лежачих не бьют, но он добивает. Это оглушает сильнее ультразвука. Ноги подкашиваются, но он держит меня крепко. Большими пальцами касается солнечного сплетения, разливая по телу неконтролируемый поток тепла.  — Поцелуй?  — Это я понял, но почему так вдруг? — Захотел?  Вопросительная интонация не то, что мне хочется передать. Я точно хотел, я сделал, и я не жалею. Но, черт, я так долго не разговаривал нормально, что отвык передавать все точно, особенно когда во мне столько всего бурлит. Нужно привыкнуть, научиться, понять, как правильнее. Где-то глубоко внутри захотелось еще в тот момент, когда я увидел, как он протянул мне букет сирени, свалившийся на пол в автобусе. Прямо тогда захотелось сделать то, ради чего я прибежал к нему под стеной дождя, мы промокли и сейчас стоим тут. Лишь бы не оттолкнули сейчас, не подумали, что просто порыв. — Тогда я тоже этого хотел. Наверное, даже больше, чем ты, — чувствую, как он расцепляет руки и немного разворачивает мой корпус к себе.  — Почему уверен, что больше? — голос осипший, будто я кричал во всю силу, не щадя голосовые связки. На самом же деле это обычное дело, когда не разговариваешь целые сутки. Мы виделись с Чонгуком вчера вечером, а после того я почти не говорил.  Только с ним хочется.  — Потому что хочу поцеловать тебя прямо сейчас, — он разворачивает меня полностью лицом к себе и кладет руки на холодные влажные щеки, — но ты непонятно сколько пробыл под дождем, поэтому сначала душ, — он проводит костяшками по лицу, и я не могу удержать свои веки, опуская их, поддаваясь, — чай и теплый плед, а все остальное потом, — на его лице улыбка совсем не такая, что я видел до этого. Раньше — добрая, искрящаяся, мягкая, а сейчас — шкодливая и наталкивающая на определенные мысли.  Чувствую, как по щекам разливается румянец, а глаза начинают убегать куда угодно, лишь бы не столкнуться с глазами напротив. Я киваю и пытаюсь выкрутиться из рук, что до сих пор обвивают шею, но Чонгук не отпускает. Притягивает ближе, обнимая. — Рядом с тобой я чувствую спокойствие. Мне так сильно этого не хватало, Тэхён, — мягкий, почти неощутимый поцелуй в щеку, и он отпускает меня.  Я смотрю. Прямо в глаза, потому что не понимаю, что значат его слова. В ответ снова хочу сказать, что с ним я чувствую столько всего, что даже не в силах пока разобрать эту кучу. Не могу разложить по полочкам, с которых давным-давно было все сброшено и грязной кучей оставлено валяться на полу в комнате с закрытыми шторами. Теперь не так. Теперь солнечный свет заменила его улыбка, а я хочу вещи перебрать и показать свои любимые наряды. Я помню. У меня много эмоций завалялось на пыльном полу, но я каждую ему продемонстрирую.  — Душ там, — он показывает направление, а я прослеживаю за его рукой взглядом, — вещи я тебе дам. Иди, а то у тебя губы посинели, — он дарит мне улыбку. Неизменно добрую, и я дергаю уголки губ вверх. Киваю и ухожу. Кончики пальцев и правда немеют, что не скажешь о груди — там пожар. Когда я выхожу из душевой кабинки, на стиральной машинке лежит стопка вещей. Его вещей. Мысль, что он мог видеть меня в душе, я отметаю на самый дальний план, потому что мылся я в горячей воде и пар можно увидеть даже вне стенок кабинки. Возможно, я себя успокаиваю, но кто-то же должен спасти мою нервную систему от возгорания от стыда. Натягиваю вещи, пахнущие кондиционером и порошком, почему-то сжимаю футболку на груди и поднимаю ее вверх, чтобы вдохнуть поглубже. Все также им не пахнет.  Чонгук стучит в дверь, а я резко выпрямляюсь, будто сделал что-то очень плохое, и меня засекли на месте преступления. Сердце ускоряется, губы снова оказываются заложниками зубов. Мы будем вдвоем в доме, нам придется разговаривать, а мне придется хватать больше воздуха, потому что только от мысли желудок скручивает. Мне хочется закричать.  — Ты уже все?  Как только он договаривает, я открываю дверь и остаюсь стоять перед ним с опущенной головой. Поднять не осмеливаюсь, потому что вижу — он переоделся, а значит сходил в душ тоже. Наверное, у него их два, зачем-то.  — Хочешь перекусить или… — Или делать то, что ты хотел сделать еще минут двадцать назад? Мои губы больше не синие, — поднимаю голову, демонстрируя, а потом понимаю, что наговорил лишнего, и отвожу взгляд.  Он смеется, и я понимаю, что выставил себя полным дураком. Но когда Чонгук подходит ко мне и поднимает вверх голову за подбородок, а потом мягко касается своими губами моих, я успокаиваюсь. Дышу ровно, чувствую стук сердца в горле, а в животе — шевеление чего-то ожившего. Неужели бабочки? Не может быть. Они там ведь не живут. Это неестественная для них среда обитания.  — Хочешь целоваться?  — С тобой.  А он — со мной, поэтому целует. И я прикрываю глаза, проскальзывая пальцами в его слегка влажные волосы. Они у него действительно мягкие, как и губы. Я не ошибся, когда думал о них вечерами.