будучи услышанным

Взрослые люди тоже совершают глупые ошибки, тоже могут необдуманно соглашаться на предложения, а потом сходить с ума от своего же решения. Потеряв счет времени, а я правда считал, переворачиваюсь на другую сторону. Сгибаю ноги в коленях и подтягиваю к себе, чтобы унять копошение в животе, что не дает уснуть. Я готов скинуть бессонницу на кого угодно, обвинить весь мир и обитателей соседних планет, лишь бы не признаваться, что все мои мысли заняты одним и тем же. Его руками. Его губами. Его глубоким дыханием, перемешанным с моим частым и взволнованным. Каждым его касанием, что клеймом осталось на моей коже, которой он даже не касался. Глупостью было остаться в его доме, лечь на его кровать и уткнуться носом в его подушку, чтобы чувствовать аромат его шампуня вперемешку с естественным запахом кожи. Он пахнет по-особенному. Никогда раньше не замечал за собой способность проникать в каждую ноту запаха другого человека. Но он не все, и я это понимаю. Его кожа пахнет по-другому. Ничего в мире не сравнится с этим ароматом, потому что он пахнет домом и теплом. Самыми яркими лучами солнца и утренним ветром, гуляющим по лесным рощам. Я вдыхаю и забываюсь. Это кружится в моей голове, скользя по лабиринтам памяти, и ищет для себя полку, чтобы спокойно плюхнуться и закрепиться, подписавшись своими инициалами и датой, знаменующей это воспоминание.  Только вот проблема в том, что в этом лабиринте Чонгуку не место. Всему, что связано с этим мужчиной, не место в голове. Ему южнее. Там нет знаков, нет навигатора, с которым воспоминания о нем могли бы добраться до конечной станции. Потому что дороги заросли, по ним давно никто не ходил, и место, куда держат путь воспоминания, не укрепившиеся на полках в лабиринте головы, идут наощупь. Интуитивно, надеюсь, найдут путь. Протопчут новые тропинки и закроют их ветками, чтобы больше никто не смел совать туда свой любопытный нос.  Только им место там. Только Чонгуку и всему, что с ним связано.  Дождь барабанит по оконным рамам, подоконнику и стеклу, стекая быстрыми ручейками на землю. Раньше я бы быстрее, чем обычно, уснул, наслаждаясь тем, что не пришлось сегодня мучиться с мыслями о том, что я делаю что-то неправильно. Но я, как голос свыше, диктую путь, а потому не могу уснуть, чтобы воспоминания об этом вечере с Чонгуком, о его губах и ровном дыхании попали в то место, где их ждут.  В груди приятно теплеет, и я, как сумасшедший, придумываю, что жильцы прибыли. Они располагаются в когда-то заброшенных апартаментах, и я любезно им выношу тапочки, потому что там давно уже холодно. Их тепло мягкое, но его недостаточно, чтобы согреть всю площадь органа размером с кулак. Оно жаждет большего. Прямо как я жажду больше времени, проведенного с Чонгуком, его взглядов и приятного смеха, что поднимает мое настроение с самых низов. Из темных мест, в которых мое настроение часто сидит в углу наказанным ребенком. Рядом с Чонгуком все сияет и мне дышать легче, а потому я хватаюсь за него, прямо как сейчас руками за одеяло.  Сжимаю покрепче, чтобы не закричать от желания, что внутри бьет ключом — хочется к нему. Попроситься в его объятия и прикрыть веки, вдыхая теплый аромат кожи и остатки парфюма, что стали частью его образа у меня в голове.  Невыносимо.  Действительно тяжелая борьба с самим собой длится уже несколько часов. Кажется, будто всю жизнь лежу на его кровати и доказываю себе, что это ненормально — напрашиваться к человеку, нарушая его личное пространство, залезая в его объятия и тревожа его сон. Но я сегодня бью рекорды по количеству принятых глупых решений за сутки. Встаю с кровати, откинув измученное моими руками одеяло в сторону и, игнорируя тапочки, медленным шагом, пытаясь не издавать ни малейшего звука, иду к выходу из спальни.  Он недолго упрашивал меня остаться у себя. Я, подумав, что Колли покормил вечером, а потом еще и вкусностей дал, согласился. Теперь осталось придумать причину, почему я так поздно к нему пришел. К нему, лежащему в гостиной на диване. Зачем? Ответ: еще раз его поцеловать. Ответ: почувствовать тепло его тела, биение сердца. Ответ: уснуть не тревожным сном, как всегда, а почувствовать, что в его объятиях я нашел свое личное спокойствие.  Дождь мне помогает, барабаня все также громко по крыше и окнам. В гостиной кромешная тьма, и я пытаюсь разглядеть силуэт Чонгука, который должен сейчас путешествовать во снах, прижимаясь щекой к подушке. Не к моей лопатке, как сейчас. А я должен быть тихим, а не вскрикивать вот так посреди ночи, стоя не в своем доме, бредущий к чужому дивану, чтобы хотя бы посмотреть на не чужого человека. — Ты почему не спишь? — А ты? — дыхание сбивается тут же, и кажется, я вообще никогда не смогу держать себя в руках рядом с этим мужчиной.  Он меня слишком тревожит. Только тревожность эта такая спокойная, что штиль в море казался бы в сравнении десятибалльным штормом. Сердце заходится, а в груди — ветер, образующийся от его дыхания, что опаляет сейчас мою кожу на изгибе между плечом и шеей. Он подрывает спящих насекомых с чешуйчатыми крыльями и срывает с них пыльцу, пачкая ребра. Это щекотно и до онемения кончиков пальцев приятно.  — За водой ходил, — у него есть алиби, у меня — голые эмоции и распахнутые глаза, распахнувшиеся еще больше, когда он положил подбородок на мое плечо.  — Мне тоже захотелось попить, — врать хорошо умею я лишь себе, он же легко раскусывает мою едва покрытую затвердевшей коркой хлипкую ложь.  — Кухня в другой стороне, — Чонгук не злится, и вообще в его голосе слышны нотки сонного веселья. Делаю вывод — он спал, а потому чувствую себя неправильно. Нужно возвращаться в кровать, чтобы прокрутиться еще сотню раз и перебрать еще несколько тоненьких папок с совместными воспоминаниями. Моими о Чонгуке, нашими общими и теми, что касаются лишь его.  — Прости, я забыл. Уже ухожу, — хочу двинуться с места, чтобы на уже ватных от его нахождения рядом ногах пойти набрать воды, которую не хочу пить, и лечь обратно в кровать. Дождаться утра, а потом сбежать домой и написать Намджуну. Мне нужен совет. Срочно.  Может лучше сбежать домой прямо сейчас?  Чонгук так не думает. Он обнимает, все также держа подбородок на моем плече, только сильнее надавливая, отчего у меня мурашки рассыпаются по спине.  — Останься со мной.  — Ты хочешь, чтобы я… — Лег со мной на диване? Да, — он ведет носом по шее и оставляет поцелуй на плече.  Я безоружен. Не сейчас. Мое войско уже давно спрятало всю легкую артиллерию, а к тяжелой даже не притрагивалось. Тянусь слепым котенком, стоя посреди гостиной в полной темноте, в его объятия. Мне так сильно хочется с ним срастись, чтобы надолго, чтобы почувствовать всю жизнь рядом с ним, испытать совместные эмоции, будь то радость или грусть. Он обвивает меня руками, прижимая ближе, сдавливает грудную клетку, заставляя бабочек внутри шевелиться и касаться крыльями легких, в которых витает его запах.  Мои руки остались между нами, зажатые так, что я тыльной стороной касался его ровно вздымающейся груди. Мне так сильно хочется обнять его в ответ, что я маленькими робкими движениями ползу пальцами выше к ключицам. Касаюсь плеч, сжимаю немного футболку и понимаю, что дальше мешают локти, и капитулирую. Спускаюсь вниз по ребрам и скольжу уже ладонями по спине. Мы плотно прижаты друг к другу, и это лучшее, что я испытывал после ощущения его губ на своих.  Чонгук не дает забыть. Сбивает одно ощущение другим, как кием бильярдные шары, забивая прямо в лунки. Я ловлю их, как сетка, каждое прямо в себя, поглубже, прячу, чтобы никто не нашел, пока я сам не захочу кому-то показать.  Его губы оказываются на моих. Второй поцелуй. С ним каждый будет, как первый, потому что я забываю правильно дышать, теряя голову намного быстрее, чем положено. С ним вообще любые правила нарушаются. Он вообще сам — одно единственное исключение в моей короткой жизни, где все четко по книге, и только одно решение принято мной правильно. Второе — сейчас отвечать на его поцелуй. Обхватывать губами его нижнюю, кусать едва ощутимо. Не могу сдерживать себя, когда настолько сильно хочется. В мыслях — штиль, приятно шумящие волны, созвучные с его дыханием, смешанным с моим.  — А разве так можно? — прерываюсь, потому что в голову стреляет сквозной пулей. — Как? — он продолжает целовать меня, но уже переходит на щеки. Те припекает румянец настолько сильно, что они чешутся, но я подставляю их под его губы. Он почему-то задумывается на секунду и только потом целует. Целует правильно, точно, будто знает верные координаты. Целует мои родинки. Согревает их своими губами.  — Чтобы целоваться, нужно быть в отношениях. Нет? — нельзя задавать подобные вопросы в такие моменты, но я ведь странный. Мне все так говорили, начиная от родителей и заканчивая одногруппниками, которых я видел раз в жизни.  — А тебе мало тех, что между нами?  — Ты не предлагал мне быть вместе… В каких тогда мы отношениях? — для меня так важно услышать ответ.  Он будто чувствует, знает, что сказать, чтобы мое сердце громыхнуло так сильно, что, если бы это было возможно, затряслись бы окна, на деле же просто дрожат ноги и ресницы. — В таких, где биение двух влюбленных сердец сливается в одно. Спирает дыхание, я прикрываю глаза и улыбаюсь. Так по-дурацки влюбленно, что самому с себя смешно. Чонгук целует кончик носа и съедает мою улыбку своими губами, чтобы потом дать мне ее проглотить. Это должно быть во мне, чтобы часто вылезать наружу. Не просто налетом, а укоренившейся традицией. Улыбаться в поцелуй — это приятно, а еще приятно чувствовать тепло тела Чонгука на себе, когда он укладывает нас на диван и притягивает к себе плотнее.  — Ты согласен? — думаю, что он смеется надо мной, но он, кажется, серьезно, потому что когда я не отвечаю несколько долгих секунд, он повторяет чуть громче свой вопрос. И тогда я отвечаю, пытаясь не звучать так, будто сдался в ту же секунду, когда увидел его карие глаза и руку, протягивающую свалившийся с кресла букет сирени. Будто не сдался в момент, когда он переплел наши пальцы, когда я коснулся его губ и слизывал с них дождевые капли. Не хочу задерживать ни Чонгука, ни свой ответ, что должен звучать в этих стенах прямо сейчас. — Хочу звучать с тобой в унисон, — отвечаю и понимаю, что не зря. Не зря сюда приехал. Я ехал не к горам. Я ехал, чтобы встретить здесь Чонгука.

🏔️ 

Дни с Чонгуком летели настолько быстро, что иногда мне становилось страшно. Мне хотелось остановить время рядом с ним, чтобы прочувствовать каждый момент, но стрелки часов сговорились с датами в календаре, и один день сменялся другим слишком быстро. Я не успевал насладиться всем, что у нас строилось. Каждым прикосновением, каждым взглядом и нечастыми, но такими теплыми разговорами. Мы еще несколько раз разводили костер. Я все-таки купил поводок, выехав в соседний город вместе с Чонгуком на автобусе. Колли безумно понравилось бегать за бабочками, а я был рад. Тому, что мои дни больше не наполнены запутавшимися клубками мыслей и мозг не грызет злая собака, пытаясь мне доказать, что я ничего не стою.  Одно единственное до сих пор не давало покоя: его слова о том, что со мной ему спокойно, а такого давно не было. Мне так хочется узнать, сказал ли он это просто так или вложил туда какой-то скрытый смысл. Я достаточно долго ждал, недели две примерно, но больше не могу держать эту мысль в себе.  Мы иногда оставались ночевать друг у друга, но сегодня спали каждый в своей кровати. В такие дни мне было холодно, но я себя убеждал, что утром Чонгук наверняка проснется раньше и приготовит нам завтрак, а потом придет ко мне и разбудит, чтобы накормить. Я ждал этого каждую ночь, засыпая с мыслью, что вот-вот наступит утро, и мы снова будем рядом.  — Просыпайся, Тэхён-а, — из сна мягко вытаскивают губы, путешествующие по моим щекам.  Мне безумно нравится, когда Чонгук вот так меня будит. Я никогда ему этого не скажу, но, думаю, по моим улыбающимся глазами и румянцу, о котором Чонгук никогда не умалчивает, когда видит его, все и так ясно. Я готов любить утро, если оно будет рядом с ним.  — Так рано, — хриплю ото сна, а он ловит мои губы, мягко целуя.  Почищены зубы или нет, ему не важно. Он вытирает соус с уголка моих губ, закидывает вещи в стирку и моет посуду в моем доме. Такое чувство, что мы вместе не пару недель, а уже пару лет. С ним так хорошо, уютно и так, будто я нашел то, что давно искал, что однажды потерял, а теперь снова обрел. И я не собираюсь это отпускать. Ни за что на свете. Чонгук для меня больше, чем просто человек, который будит меня по утрам, и которого я целую на ночь, желая сладких снов. Он для меня стал человеком, в котором я хочу быть постоянным жильцом. Местным, знающим все самые тайные переулки и каждую дорогу, ведущую к памятным местам. Хочу знать о нем абсолютно все: откуда взялся шрам на щеке, почему для него жизнь без бананового молока и не жизнь вовсе.  Я хочу знать Чонгука от и до, а взамен рассказать ему о себе то, о чем даже сам не подозреваю.  — Уже солнце почти в зените, а ты все слюнявишь подушку. — Неправда, я не слюнявлю… Он не дает договорить, снова целуя в губы, и что-то мычит. Я не разбираю, что именно, потому что зарываюсь непослушными пальцами в его мягкие волосы и перебираю пряди на затылке. Пролежал бы так вечность, но у нас планы. — Правда, — он смотрит, как я тру глаза, и улыбается ярче солнца, которое и правда высоко над нами. Вижу это в окне, которое забыл вчера закрыть шторами, а может это Чонгук уже похозяйничал с самого утра в моем доме. — Завтрак на столе. Собирайся скорее, чтобы мы успели к закату вернуться домой. У меня для тебя сюрприз, — еще один поцелуй в щеку, и я закрываюсь одеялом, пытаясь унять пылающее от счастья лицо. Веду себя, как подросток, но у меня никогда не было таких отношений ни с кем. Редкие поцелуи, минимум слов и только быстрый секс, чаще дома у партнера. Сейчас все по-другому. Сейчас у меня есть Чонгук, а он априори не такой, как все. Особенная часть моей жизни. Точно новый этап.  Быстро позавтракав вкусными блинами с клубникой и любимым чаем, я взял с собой фотоаппарат и, одевшись, вылетел с дома. Чонгук уже ждал, как обычно.  — Почему не зашел?  — Не хотел тебя торопить, — он протягивает мне руку, стоя за калиткой. Еще раз погладив Колли, что грела пузико на солнце, закрываю дверь, а потом за пару секунд оказываюсь рядом с Чонгуком, переплетая наши пальцы.  — Куда идем?  — Увидишь. 

🏔️ 

Огромное озеро, находящееся недалеко от водопада, вниз по склону горы. Вода сверкает на солнце, отбивая его игривые лучи. Рядом с водоемом не жарко, но мы оба в футболках. Путь сюда был не быстрым, а потому мы устали. Обычно горные реки ледяные, кристально чистые и быстрые. К берегу озера же даже не хлынут волны. Ветер едва заметно лижет водную гладь и поднимает вверх капельки воды, что оседают на нашей коже, даря приятную прохладу.  — Природа этого места невероятна, — я восторгаюсь всем, потому что в последнее время сидел дома.  От учебы убежать не удалось и пришлось закрывать семестр. Упорно работал над курсовой работой и был почти все время на связи с преподавателями, чтобы в случае ошибок быстро их исправить. Мы проводили с Чонгуком много времени дома, гуляли часто по деревне, наслаждаясь ясной погодой. Гроза была всего один раз, и тот вечер был толчком к чему-то большему, чему-то важному в моей жизни. Это была не просто гроза — переломный момент.  Я стал в тот вечер свободным и нашел человека, с которым хочу разделить эту свободу, дыхание и каждый миг.  — Увидел его на картинке в интернете и из-за этого приехал именно сюда, но так ни разу и не пришел. У меня было занятие получше, — улыбается. Чонгук разувается и идет к воде, мочит ступни, а потом поворачивается ко мне, ничего не понимающему и ищущему ответы на свои же вопросы, которых за секунду в голове стало слишком много. Зовет, кивая головой, и я, не умеющий сопротивляться его очаровательной ямочке на щеке, видя, как он протягивает руку, иду, предварительно сняв кроссовки и закатав широкие штаны до колен. — И какое же у тебя было занятие? — я подхожу и хватаюсь за широкую ладонь. До сих пор ощущаю ни с чем не сравнимый жар, когда касаюсь его кожи, но мне так нравится это тепло, что я касаюсь снова и снова.  — Наблюдать за одним парнем, что жил по соседству, — он притягивает меня ближе и обвивает рукой. Мы стоим возле берега по лодыжки в воде и улыбаемся, как сумасшедшие, понимая, о ком Чонгук говорит.  — И как? Что высмотрел?  — Он красивый, — такой гулкий удар, что мне кажется, еще немного и лопнула бы грудная клетка, рассыпаясь крошками по теплой воде озера. — А еще у него морщинки возле глаз, когда он улыбается. Они похожи на лучики солнца, которое все рисуют в детстве.  Не понимаю, как в человеке может быть столько всего светлого. Я не сдерживаюсь и улыбаюсь, даря ему эти лучи. Он — причина моей улыбки. Он — моя особенная свобода. Он — человек со своими тайнами и секретами, которых я хочу быть достоин. Хочу, чтобы мне доверяли так, как я доверяю ему свое счастье. Потому что он его хранитель, обладатель и верный рабочий, добывающий это ценное ископаемое каждый день. — Чонгук, — зову, а он тут же переключает все внимание на меня. Концентрируется. — Я ведь могу задать тебе вопрос? Даже если он очень личный?  Мне немного боязно, но я не могу унять желание узнать его лучше. Узнать, почему он сказал, что со мной обрел спокойствие. Понять, что именно ему не давало выдохнуть и сжимало грудную клетку тяжелой якорной цепью. Почему человек, который так ярко улыбается, жил в тревоге? Когда Вселенная допустила в программном коде ошибку и заставила его испытать худшие эмоции, которых он не заслуживает?  — Конечно. Мы выходим из воды и садимся на огромные булыжники, нагретые лучами предзакатного солнца. Вокруг шумят листья деревьев, которых не наблюдается рядом, но все горы густо усеяны лесом, и оттуда льется едва слышная гамма звуков. Они расслабляют, как и пение птиц, что где-то далеко заняты своими делами, а не двумя людьми, что в какой-то момент пересеклись. Прямо как две параллельные прямые, отбросив в сторону законы и пересекаясь в той точке, где им было нужно.  — Ты тогда сказал, что рядом со мной тебе спокойно, — он кивает, а мне не хочется лезть не в свое, но… Чонгук ведь мое. Я ведь чувствую каждой молекулой, из которой состою, что он часть меня. Человек с такой же душой, только в другом теле. Он где-то ближе, чем просто рядом. Глубже. Теснее. Прямо на атомном уровне, минуя все установки и ограничители. Он сорвал все пломбы, просочился в самое нутро. Поселился и распаковал чемоданы. Он стал постоянным жителем.  — Рядом с тобой я чувствую, что могу не сдерживать себя. Могу быть тем, кого примут, — он говорит непривычно тихо, и в голосе скользят нотки переживания.  Он думает, что я не пойму? Я ведь сам боялся. До сих пор иногда хочу скрыться в своей скорлупе, но каждый раз напоминаю себе, что с Чонгуком можно. Он поймет. Он не тот, кто осудит. Он тот, кто поможет и выслушает. Он тот, с кем можно говорить, и я точно уверен, что буду услышан.  — Что-то произошло? — аккуратно. Потому что разговор, который я хотел завести вот уже несколько недель — минное поле. Но я предупрежден, а значит, у меня есть все шансы не наступить на детонирующее устройство и сохранить наши сердца. Оба. Потому что мы в ответе друг за друга. Я бережно храню его, а сам вложил в его руки свое, зная, что он будет беречь.  — Когда тебе все время говорят, что ты не такой, как надо, когда каждый день ты слышишь, что нужно себя изменить, исправить все, что ты лепил годами, пытаясь найти самого себя, не потеряться, потому что шаг вправо, шаг влево, и ты — уже не ты, когда каждый раз, проявляя себя и то, что сидит внутри и отчаянно просится наружу, ты показываешь, а потом тебе говорят, что ты — ошибка, что таких, как ты, невозможно понять, после такого человек ломается, как палка, на которую наступили и пошли дальше. Я жил в этом слишком долго, а потом просто не выдержал и сбежал, — у него с каждым словом все больше дрожал голос, а я ощущал, как в горле собирается комок. Из его колючих слов, что впечатываются в меня раскаленным железом, оставляющим после себя уродливые шрамы. Я неосознанно нашел его руку, сжал в своей ладони кулак, в который он собрал свои пальцы. Мне захотелось оказаться рядом в этот момент. Мне захотелось обнять, и я потянул его на себя, сгребая руками его напряженное тело.  Захотелось стать капканом, который охранял бы этот сучок, и не дать никому наступить, сломить и после забыть о его существовании. Мне хочется быть для него защитой. Ведь он стал для меня опорой, когда я в этом нуждался. Он не оттолкнул, обнял, целовал мои губы, грел мои холодные руки, когда даже карандаш было держать невозможно из-за ледяных подушечек пальцев, что попросту переставали слушаться. Он каждый раз делал мне чай и садился рядом, разглядывая мои рисунки. Молчал, когда это было нужно, а когда я все же решался, то мы разговаривали. В его глазах всегда интерес, в моих — Чонгук и его добрая улыбка.  — Ты больше не сломаешься, — твердо говорю, глотая шипастый ком обиды на каждого, кто был для моего человека уроком. Дорóгой, полной кочек и глубоких ям, из которых ему пришлось выбираться самому.  — Тэхён...  — Буду рядом, как подстраховка.  И я правда буду. Что бы ни случилось, сколько бы трудностей ни было на пути. Я готов. Хочу стать для него запасным тросом, еще одним карабином, который всегда под рукой. Хочу быть главным гарантом безопасного полета, легкого восхождения и просто человеком, с которым можно быть собой. Он это заслужил. Как и я — быть счастливым.  Солнце обнимает нас. Мы обнимаем друг друга. Чувствую спокойствие и биение его сердца, что сплетается с моим, и они звучат как единое целое, давно пытавшееся найти свое начало, имея в руках лишь конец.