Просперити

18 января 1924 год. Намджун опускает в коробку свои книги и, устало вздохнув, выискивающе оглядывается, не забыл ли чего. В кабинете заметно пусто, мебели значительно меньше, без декора стены скучные, неполные, и при этом в комнате чисто. Намджун признается себе, что успел привыкнуть к здешней обстановке, но так бывает, что рано или поздно иногда приходится с чем-нибудь расставаться. Окинув взглядом опустелый кабинет, кресло которого впредь займет другое лицо, Намджун тихо прикрывает за собой дверь и, спустившись в холл, на мгновение замедляет шаг, удивленный тем, что его появления ожидает толпа. Инспектора провожает весь штат: офицеры, став в шеренгу, одновременно отдают честь в дань уважения человеку, коему удалось очистить Нью-Йорк от преступности, и пусть сам Намджун в этом не согласен. Главная его цель — Джей и Майкл, а они на свободе, что автоматически делает Намджуна проигравшим. Увы, он не осознает одной очевидной детали: Скретчам все-таки придется покинуть город. Это тоже, своего рода, маленькая победа. Держа спину ровно, а подбородок высоко, офицеры, не шелохнувшись, обмениваются с инспектором прощальными взглядами. И вопреки воцарившейся тишине, безмолвие остается торжественным: будто слышны рукоплескания, радостные восклицания и добрые слова. Коридор остается позади. Намджун выходит из здания, дышит полной грудью, охватывая прищуренными глазами открывающийся с участка вид большого муравейника. Вокруг, точно сорняки, застраиваются громадины. Высокие каменные небоскребы разнообразных форм и габаритов в стиле арт-деко — то главное отличие Нью-Йорка от других городов Америки. Здесь всегда будет царить атмосфера роскоши, воодушевленное настроение, будто «завтра» на твоей ладони. Пока Намджун, погрузившись в мысли, пытается разглядеть человечков, что-то кричавших друг другу на строительной площадке, которая, в свою очередь, находится на двадцатом этаже, к нему изо спины приближается его правая рука. Ян один из первых, кто стал близок к инспектору и выполнял поручения беспрекословно и с ответственностью, а также тот, кто питает к Намджуну глубокое уважение, зная, что инспектор — добросовестный и порядочный гражданин своей страны. — В добрый путь, господин инспектор, — протягивает ладонь для пожатия Ян, при этом стягивая с головы шляпу. Рот Кима дёргается в теплой улыбке. Он смотрит на прижатую к чужой груди шляпу, с большой охотой пожимает руку своего помощника. — Благодарю. Приезжай в Вашингтон. — Заеду, сэр, не могу отказать вашему приглашению. Кивнув, Намджун отпускает его ладонь и, вздохнув полной грудью, спускается по каменной лестнице к шоссе, где стоит его автомобиль. В квартиру, не разгружая багаж из машины, мужчина поднимается без четверти час. Праздники кончились, обыденность вернула бразды правления, а небо по-прежнему серое, время от времени выпуская из своей пасти дождь. В одной части Нью-Йорка морось, в другой, например, в Бруклине, через раз выглядывает солнце. — Чимин, я вернулся, — входит в переднюю Намджун, стягивая с плеч шинель. Оставшись без ответа, инспектор идет на шум, раздающийся из кухни и, застав парня за мытьем посуды, успокаивается. Напряжение между ними никак не исчезнет, Намджун успевает соскучиться по дням, когда они могли обо всем поговорить, сходить в закусочную и выпить по коктейлю с манго, которого Чимин прежде не вкушал. Соскучился по чтению и вечным «почемучкам» младшего. Лишь теперь, глядя на парнишку со стороны, Ким признает, что тот подрос. От напуганного, безграмотного мальчика, проклятого судьбой, ничего не осталось. Намджун этому одновременно рад и нет, потому что... Этому Чимину он не нужен. Наблюдая за его резкими, неуклюжими движениями, инспектор забывает о счете времени и делах, с которыми необходимо покончить к пятнице. Вдруг он случайно натыкается взглядом на распахнутую дверь в комнату Чимина, затем на собранные две сумки со скромными пожитками. Странное ощущение прошибает его грудь и, дабы избавиться от сомнений, Намджун любопытствует: — Это что такое? Брюнет, застигнутый врасплох чужим появлением, подпрыгивает на месте и, отгоняя румянец, оглядывается через плечо. — Что именно? — мысленно ругает себя, что не сразу заметил мужчину, углубившись в свои мысли. — Ты куда-то собираешься? Что за вещи в коридоре? Перекрыв воду в кране, парень вытирает руки о полотенце. В какой-то миг теплый свитер, прежде казавшийся ему великоватым, сейчас держит его в мертвых тисках и не позволяет пройти кислороду к легким. Подобно румянцу, он мастерски подавляет и приступ кашля, начавшийся от волнения. — Да. — Что да? — Я ухожу, — говорит со всей серьёзностью, выдерживает чужой взгляд из-под хмурых бровей. Намджун переступает с ноги на ногу и, потерев лоб, издаёт нервный смех, будто не веря брошенному Чимином заявлению. — Снова твои выдумки? Парня эти сомнения оскорбляют. Он взрывается точно снаряд и, издав рык, бросает на стол, ставший для них баррикадой, еженедельную газету. — Я по горло сыт твоим враньем! — Враньем? — Ким не понимает чужой злости, берет газету в руки и тут же замолкает, наткнувшись на снимок и статью под ней. Между тем, не сбавляя жара, Чимин продолжает: — Сколько месяцев я жил с незнакомцем?! Откуда эта несправедливость, ведь ты все, абсолютно все, знаешь обо мне! Я для тебя раскрытая карта мира, а ты кто мне? Кто ты, Намджун? — дрожит голосом брюнет, постоянно сглатывая ком подбирающийся к горлу. — Я ведь ничего о тебе по сей день не знаю, кроме твоего имени и должности. Мне пришлось прочитать газету, чтобы узнать о тебе то, что ты должен был рассказать при знакомстве! — Чимин, послушай, — швыряет газету на пол Ким, где на главной странице крупными буквами напечатана статья про инспектора и его семью. Семейный снимок с ещё совсем крошечной Нией безмолвно наблюдает за происходящим. — Что мне тебя слушать? Есть ли от этого толк? Ты скрывал, что женат! У тебя есть ребенок, а я... — прикладывает ладонь к горящим губам Чимин, прерывая себя на полуслове. К чему слова, когда воспоминания столь ясны? Чимин презирает себя до безобразия, до тошноты. До смерти. Он ведь, простофиля, всегда надеялся на большее — на любовь. Питал эти чувства едва ли не с первых дней, хотя сам того не осознавал. Лелеял, кормил себя мечтами, желал близости. О, нет ему прощения, а от стыда сквозь землю хочется провалиться. Чимин полюбил женатого мужчину, уже отца, человека семейного. Он грезил об их совместной жизни, жаждал постельной любви, целовался с ним, пока его семья в ожидании возвращения не тушила очаг. Пак бросает взор на газету, смотрит на малютку в объятиях матери и пристыжено бьет себя по щеке. От столь неожиданного жеста Намджун широко раскрывает веки. — Что ты делаешь? Приди в себя! — Не подходи ко мне! — срывается на плач Чимин, ударившись бедром о кухонный шкаф, желая сохранить дистанцию. Намджун более не напирает. — Я не хотел лгать... я и не лгал... — Ты просто недоговаривал, — едко подхватывает Чимин, — каким же идиотом я был в твоих глазах, когда поцеловал тебя... — Нет, все не так, все не так! Ты просто запутался, — все-таки приближается к нему инспектор, в попытке обнять получает толчок, едва не упав на стол. — Если все это было ложью... тогда зачем ты вообще меня спасал?! — кричит парень, без смущения проливая слёзы обиды. — Лучше бы я сдох в том подвале! Лучше бы не встречал тебя, не влюблялся и... и... да чтоб тебя! — Чимин сметает рукой тарелки на пол, разбивает их, в надежде избавиться от сердечной боли. Осколки разлетаются по углам, отскакивают под стол и умолкают, подобно тому, как замолкает Намджун, которому нечего сказать в свое оправдание. Перед ним безобидное существо, расстроенное и напуганное, мечется в агонии, а он не в состоянии это как-нибудь исправить. Остается немым зрителем. И снова один и тот же вопрос: когда всё пошло не так? Где совершена оплошность? Кем совершена? Намджун не думал о дурном, искренне хотел помочь сиротке, дать ему шанс на полноценную жизнь, потому что они похожи. Разве в этом есть что-то плохое? В библии сказано помогать ближнему. Это то, что делал Намджун. Не более. Когда Чимин немного успокаивается, затихает, нависнув над шкафчиком, наступая на шуршащие осколки, инспектор подходит к нему и берет за руку, прося посмотреть ему в глаза. — Прости меня, Чимин. Здесь нет твоей вины. Это я виноват, что ввел тебя в заблуждение своей добротой, — твердо и между тем мягко произносит Ким, и морщинки на лбу парня углубляются, — я должен был рассказать тебе о своей семье, о своем прошлом, чтобы ты понял почему я тебе помогаю. — И почему же? — кусает язык брюнет, потому что знает, что ответ причинит очередную боль. — Потому что мы похожи. Потому что я тоже голодал, был вынужден бороться, чтобы выжить. Я хотел дать тебе возможность жить хорошо, ведь мы земляки. — Потому что мы земляки... — сокрушенно повторяет за ним Чимин, не в силах избавиться от ощущения ничтожности. — Какой же я дурак... Я позволил себе лишнего. Я наивно принял желаемое за действительное, а ты никогда меня не любил... — Любил. Я любил тебя. Но не той любовью, который ты бы хотел, — сознается полушепотом инспектор. Чимин громко всхлипывает и в очередной раз отворачивается, вытирая сползающие слёзы с лица. — Ты мне как младший брат. — Достаточно... довольно мне унижаться, — рявкает Пак, взглянув на того, — я понял. Вот поэтому мне лучше уйти. — Я уезжаю в пятницу, эта квартира твоя, я оплачу аренду. — Мне твоего ничего не нужно, как ты не понимаешь! — кричит Чимин. — Я хочу вырвать тебя из груди, хочу начать сначала, хочу жить без твоей помощи! Сам! Нравится тебе или нет, сегодня я переезжаю. Чимин проносится мимо и, переходя на бег, спешит в комнату, собирая оставшиеся вещи. — Но куда ты пойдешь? На какие деньги снимешь себе жилье?! Я не отпущу тебя. — Отныне вы не вправе мне указывать, господин Ким, — парень словами дает пощечину Намджуну, возводит между ними стены. — Мне есть, куда податься, обо мне не переживайте. И спасибо за всё, что вы мне сделали. Однажды я вам отплачу за всю вашу благотворительность. Режет, пускает кровь жестокими словами и этим отчужденным «вы». Намджун, оперевшись всем весом на дверной косяк, обмякает, качает головой в слабой попытке дать отпор. — Чимин, не поступай так. — Я принял решение, тебе остается смириться с ним, Намджун, — остановившись напротив инспектора, ставит точку Чимин. — Спасибо. Ты изменил мою жизнь, но будет правильным нам расстаться навсегда. Забудь обо мне, я вот о тебе едва ли смогу забыть. — Чимин... — следует за ним до двери Намджун, несколько раз отбирает сумки, просит позволения подвезти, однако парень непреклонен, обувается и, взглянув на инспектора в последний раз, одними губами шепчет «прощай». П-р-о-щ-а-й. По буквам. Навсегда. Дверь за ним закрывается, и шлейф чужого парфюма бьет Намджуна по носу. Звенящая тишина, говорящая голосом Чимина, трясет стены. Уходя, парень невольно забирает с собой частичку Намджуна. Он-то этого не чувствует, зато мужчина не сможет спокойно спать, потому что навеки лишился чего-то важного в жизни. Их расставание прошло сумбурно, громко, спонтанно. Разумеется, никто из них не думал, что сегодня их дороги разойдутся, но отчего-то решение кажется верным. Как правило, разлука не с тем человеком кажется тяжелой: сперва больно, но вскоре становится легко на сердце. Чимин, держа сумки в охапку, шагает по улицам Нью-Йорка с улыбкой на губах. Он глотает последние слезинки, улыбается точно дурак, приводя прохожих в ступор своим видом, но он счастлив. Железные цепи, в которые он был закован все свои годы, наконец-то спадают. И наступает легкость. *** Дверной звонок звучит три раза прежде, чем красного цвета дверь распахивается. На пороге появляется девушка, одетая в цветочное платье до колен. Она удивлённо оглядывает человека у порога квартиры, трёт сонные глаза, но сохраняет растерянное молчание. — Прости, что не пришел на Рождественский ужин. Ещё не поздно съесть тортик? Он фруктовый, со сливками, — Чимин поднимает на уровень головы упакованный в коробку десерт и солнечно улыбается. Елена, простодушно засмеявшись, пропускает парня внутрь, помогая ему занести сумки с вещами. — Одним тортом ты не отделаешься, — говорит она, заперев дверь и, только Чимин успевает обернуться, хватает за лицо и уверенно целует. Когда воздуха критически не хватает, она немного отстраняется. — Ты должен мне танец. Чимин, покраснев, кивает, заключив Елену в крепкие объятия, в которых он чувствует себя на своем месте. Возможно, впервые за всю свою жизнь. *** После ухода Чимина Намджун стоит в передней почти час. Когда оцепенение проходит, он волочит себя в спальню и, не дойдя до кровати, падает на пол, успев зацепиться за край письменного стола, на котором, помимо пыли, накопились счета и письма. Бумажная башенка от касания руки дрожит и в стремглав рушится: документы и запечатанные конверты сыпятся на пол, окружив инспектора. Он же и не думает их поднимать, сидит весь понурый и уставший, словно из него выкачали всю кровь. Однако вскоре один из конвертов привлекает его внимание. Оно из Вашингтона. Адрес дома вынуждает его распечатать конверт, раскрыть письмо, составленное из-под руки, чей почерк он узнает сразу. Быстрый, но аккуратный, с недоведенным хвостиком у буквы «г». «Дорогой Намджун, надеюсь, ты прочтешь это письмо. Я села за него сразу же, как узнала новости — так мне не терпелось поделиться ими с тобой. Я благодарна, что ты дал второй шанс нашему браку и отныне клянусь быть тебе верной женой и любящей матерью. С нетерпением жду твоего возвращения, чтобы сказать тебе это снова, но уже в глаза. После нашей совместной ночи я почувствовала изменения в своем здоровье и вызвала нашего семейного врача. К счастью, матушка уехала в город по делам и осмотр прошел инкогнито. Хочу сообщить тебе, дорогой муж, что я беременна. Эту радостную новость я получила после нового года, и ты первый, с кем я делюсь. Надеюсь, ты рад так же, как и я. С трепетом считаю часы до нашей встречи. Твоя любящая жена, Джорджиана». Сжав письмо пальцами, Намджун, свернувшись в шар, ложится на пол и плачет то ли от печали, то ли от застигнувшего его врасплох счастья стать отцом во второй раз. В пятницу, ранним утром, он оставляет квартиру пустой и покидает Нью-Йорк. Лишь на тумбе, в коридоре, лежит в одиночестве роман Мелвилла «Моби Дик», в котором Намджун стал Ахавом, а Чимин — буйственным кашалотом. *** 27 марта 1924 год. Италия, Рим. — Луя а молто таленто. — Си, л'авево джака'пито. Áдеи дати, — кивает старик, держа сомкнутые ладони опущенными перед животом. Он вскользь глядит на юношу за спиной Хосока, — Соно сейкуро к'е гли пиáчерá. Метту уна буона парола пер лýи. Се вуоле аскол'тарло ди персона, ти киамерó сенор Падре. — Грацие, — кивает Хосок, приложив руку к сердцу. Старик возвращается на сцену, где моет пол женщина, и Тэхён, услышав громкую ругань на итальянском, испуганно оглядывается и тут же оказывается в объятиях Хосока. Тот, опустив руку на его плечо, вразвалочку направляется вместе с ним к выходу из театра, покидая невероятной атмосферы место. Тэхён бросает взор на пустые кресла, отделанные бордовым бархатом, высокие потолки с белыми колоннами под средневековый манер и огромную красную штору, которая расходится всякий раз, чтобы продемонстрировать зрителям таланты, которые рожает Рим. — Они ругаются? — Тэхён спрашивает Хосока у самого выхода. — Он просит её мылить пол не слишком сильно. — А как будто ругаются. — Итальянский, что с него взять, — чавкает Чон, прижимая парня к себе ближе, и Тэхён этому улыбается. Они выходят на улицу, где светит яркое солнце, а в воздухе пахнет весной и фруктами. Не привыкший к иноречию, Ким смотрит по сторонам каждый раз, стоит до его ушей долететь быстрым и четким фразам. Да и сама страна казалась другой: в Риме не было небоскребов, затмевающих звездное небо. Архитектура здесь другая, она переносит в прошлое. В городе много культурных памятников, театров, невероятной красоты площадь, на которой они побывали вчерашним вечером. Верно говорят про Рим «вечный город», ведь искусство бессмертно, а Рим и есть искусство. Обилие колонн, скульптур в античном стиле как и в центре улиц, так и на крышах, вдоль стен, поражали своей красотой. Тэхен влюбился во второй раз: его первая любовь — Хосок, а вторая — Рим. — Что он сказал? Баттистини меня возьмет в ученики? — Тэхён отводит застывший взгляд с воодушевлявшего вида на город. Хосок закуривает, облокачивается на капот своей машины с откидной крышей. — Куда денется. Я очень настырный человек. — Навязываться я не собираюсь. Здесь дело не в упрямстве, а в моем таланте. — В нём никто не сомневается, малыш, поверь мне, — улыбается Падре и тянет к нему руку, — иди ко мне, дай себя обнять. Тэхён, недолго думая, позволяет себя окольцевать и уткнуться носом в свою шею. От Падре пахнет сигарами и мятой. Костюм цвета слоновой кости идеально облегает стан, демонстрируя отличную физическую форму. Тэхёну нравится, как на его парня заглядываются здешние женщины, они шепчутся на итальянском и, хихикая, ускоряют шаг. Восхищение затмевает ревность, но она все равно дает о себе знать в постели, где Тэхён вымещает злость укусами, от которых на шее и груди расцветают синяки. — Я счастлив, что ты здесь, — бурчит ему в ключицу Хосок. — В Риме или в твоих объятиях? — И то, и другое. А главное — в моей жизни. — Ну, я не мог оставить того, кого люблю и главное, кто безумно влюблен в меня, — передразнивает брюнет. — Пикколо диаволо ароганте, — быстро целует того в шею Хосок и уворачивается прежде, чем Тэхён успевает стукнуть его по голове, смеётся. — Ты забыл, что я уже лучше стал понимать твой деревенский язык? — Тише-тише, — вкрадчиво произносит Падре, — не советую так отзываться о языке, пребывая среди его носителей. — Мне бояться нечего, — отмахивается Тэхён, — я могу за себя постоять. Э’кьяро? — хмыкает гордо брюнет и, обогнув машину, влезает в салон. — Э’кьяро, — в отместку передразнивает его акцент Хосок, — Те ло рикорде'ро а летто. — Анкора ýна парола и алетто дормиремо э баста. — Что? Это угроза? — садится за руль Хосок. — Сам в итоге плакать будешь, проситься на колени. — В тот день я был пьян! — рявкает пристыжено парень, вспоминая их вечер на корабле. Тэхён помнит немного, но на утро он чувствовал всё, кроме задницы и смущения и не потому, что не стыдно, а потому, что просто-напросто отшибло память от алкоголя. Иной раз думается, не зря алкоголь в Америке под запретом. — Я не против, чтобы ты напивался каждый день, ангелочек, — схватив того за затылочную часть, жрет его губами Хосок в страстном поцелуе. Брюнет его тотчас обнимает за шею, отзывчиво целует в ответ, играя с языком и, издав низкий стон, зарывается пальцами в волосы. Спустя месяц, находясь в Чинизи, где Хосок решает дела с новым доном семьи Конте, Тэхён получает звонок из Рима. Парня соглашаются обучать опере. Упорно трудясь и параллельно обучаясь итальянскому и французскому языкам, Тэхён добивается успеха в карьере певца и дает свой первый сольный концерт уже через год, собрав почти две тысячи человек, что очень много для новичка. После выступления парень получает несколько огромных букетов и все от одного адресата. Часть полученных средств от концерта парень отправляет матери в Нью-Йорк, а вторую откладывает на покупку виллы, где в будущем хочет провести старость вместе с любимым мужчиной. В конце концов, он получил то, что заслужил и чего отчаянно желал — любовь, славу и признание. *** 19 апреля 1924 год. Франция, Париж. Роскошный зал, украшенный шарами, лианами с раскрытыми бутонами цветов, вмещает в себя человек триста, и все как один одеты с иголочки. Французскую моду, как и шампанское, ничто превзойти не способно. Игра оркестра, занявшего место на сцене, подгоняет молодых людей кружится в ритме джаза. Парижанки, тщательно следящие за модой, одеты в полупрозрачные наряды с кружевами, шелковистым подолом и обилием украшений. Статные, они подобны лебедям. Наблюдавший за ними Майкл то и дело поднимает фужер, стоит той или иной особе подмигнуть ему в кокетливом настроении. Покинув Нью-Йорк, сперва он перебрался вместе с племянником в Луизиану, оттуда, устав от вечного праздника и карточных игр, отправился в Берлин. В Берлине ему не угодили люди, и вот он в Париже, среди раскрепощенных женщин и напыщенных джентльменов, которые обращаются друг к другу «месье». Тут они, впрочем, в ус не дуют. В Париже всегда найдется чем заняться, главное время от времени появляться в светском обществе. Примкнув к следующей компании знакомых лиц, Майкл, схватив с подноса новый фужер с шампанским, прислушивается к беседе троих мужчин. Они, все как один, будто сговорившись, одинаково держат руку в кармане штанин, деловито обсуждают гостей сегодняшней вечеринки. В их нелестном списке дамочка со шпицем, который послушно сидит в объятиях хозяйки, даже не тявкает. Пузатый англичанин с двумя девицами в корсетах. Близняшки, Долорес и Агнесса, жгучие блондинки, готовые обчистить карманы своих ухажеров. Над ними смеются особенно громко, пуская сальные шуточки о широких бедрах, обтянутые красными кружевами. — А это, господа, кто? — вливается в обсуждение Майкл, указав бокалом на девушку, грациозно спускающуюся со второго этажа виллы. Брюнетка с короткими карамельного цвета волосами, уложенными под волны. С целеустремленным видом, прямой осанкой и гордой походкой, она спускается к толпе, и все её тело говорит о характере персонажа. И при том она была по-своему красива: высока, стройна и чрезмерно бледна. Румянец на её щеках не свой, а пудровый. Горбинка на носу говорит о наличии породы. Карие глаза, два больших фонаря, сверкают точно молнии. Её бесстрастное выражение лица без намёка на улыбку не вписывается в здешний колорит. Средь праздника она уныние. Майкл скользит взглядом ниже и разглядывает винного цвета платье с открытой спиной, но прикрытым декольте. На маленьких грудях увесистое жемчужное ожерелье. Она, будто почувствовав пристальное внимание со стороны, только глазами поворачивается к Майклу, изучает его всего миг и сливается с толпой. — Ууу, это, месье, настоящая бестия, — говорит ему в ухо парень лет тридцати. — Гаргулья! — поправляет второй. — От чего же такие выражения? — хохочет Майкл, пригубив шампанского. — Вы ведь, месье, не знаете. А вот знаете как с женщинами? — Как же? — Они снаружи красивы, а внутри ведьмы. — Гаргульи! — вновь встревает второй. — Объясните мне наконец, чем она заслужила эти обвинения? — Розлин Мари де Шаро, месье, — закурив, опирается локтем на каменную плитку третий, — о ней не первый год шепчутся в Париже. Её поздно выдали замуж, хотя она из богатой и знатной семьи — мать родом из Германии, по крови герцогиня, а отец знаменитый спортсмен. Сколько ей тогда стукнуло? — Двадцать пять, — отвечает первый. — Вот-с. И прошлой осенью она внезапно овдовела. Месье Жак скончался от сердечного приступа. — Тут любой знает, что брак был по расчету. — А бывает по любви? — усмехается Майкл, залпом опустошив фужер. — Муж её был старше на десять лет, здоров как бык. — Говорят, это она его свела в могилу, — шепчет третий, воровато оглядываясь, — с таким характером ей будет тяжело даже любовника под своим крылом держать. Страшная женщина. — Чтоб любовника удержать, нужно уметь двигаться, господа, — подмигивает Скретч, довольный тем, что его собеседники смеются. — Долго они были женаты? — Три несчастливых года, — вздыхает первый. — Стало быть, ей двадцать восемь? — тоже зажигает сигарету Майкл и вновь находит среди размытых лиц виновницу обсуждения. Глядя на неё, он плотоядно усмехается. — Жаль только, что волосы у неё короткие. — Это почему? — В постели будет не за что держаться, — снова подмигивает Скретч, и мужчин разрывает смехом. Когда девушка подступает ближе, Майкл выплевывает только что зажженную сигарету. — Пардон, ребята, я на минутку. Трое наблюдают как американец, обходя народ, направляется прямиком к Розлин. Они вздыхают и делают глоток шампанского. — И этот туда же, — машет на того первый. — Околдовала его, что ли? — Гар-гу-лья! — по слогам выговаривает третий, и остальные переводят на того раздражённые взгляды, мол, слов других не знаешь? Между тем, приблизившись к грациозной девушке, которая мелькает среди гостей точно ловкая косуля, Майкл откашливается и, поправив подол кремового пиджака, на воротнике которого красивый шифоновый бант, громко произносит: — Вы тоже любите фисташковое пирожное, мадам? — смотрит на чужую тонкую ручку Майкл. Розлин не дотягивается до подноса с десертами, с хмурым видом оборачивается на голос и, узнав перед собой джентльмена, гордо задирает острый подбородок. — Мадмуазель, — исправляет того гаргулья. Не успевает Майкл вставить слово, как та добавляет: — От чего же вы оставили своих товарищей, братцев-матрешек? Или вы уже закончили промывать мне косточки и решили лично убедиться, насколько тяжел мой нрав? Какая честь, я польщена, месье, — с максимальной иронией рукоплещет Розлин, впервые, пусть и фальшиво, улыбаясь. Осознав, что его поймали с поличным, Майкл едва заметно краснеет и держит лицо. — Простите, если ранил ваши чувства. — Чтобы ранить их, вам нужно постараться, — едко бросает девушка. — Мы не имели в виду ничего дурного. — Всего лишь оскорбили меня, — отрезает со строгостью Розлин, сощурив веки, — а я ведь знаю таких, как вы, месье Скретч. — Вы обо мне знаете? — Ваша персона известная как Европе, так и на вашей родине. Не скучаете по дому, месье Скретч? — Неа, — не обижается сарказму гордячки Майкл, сорвав гроздь белого винограда с вазы, — здесь, оказывается, куда занимательнее. — Бутлегеру, вроде вас, не пристало паясничать, — раздражается Розлин, — впрочем, таких бандитов здесь словно лягушек в болоте. — Вам ли не знать о лягушках, мадам, — нарочно дразнит особу Скретч, проходя мимо, тем самым словно завершая разговор. Подобное обращение выводит девушку из себя. Она багровеет и тяжелым шагом нагоняет наглеца. — Вы смеете насмехаться над моей кровью? Да вы наглец! — А вы только это поняли? — Подавитесь своей выпивкой, — схватив бокал с подноса проходившего официанта, Розлин с размаху плескает вино в лицо обомлевшего Майкла. Кремовый костюм моментально впитывает напиток и становится фиолетово-красным. — Впредь не попадайтесь мне на глаза, иначе вы станете второй жертвой в моем списке, после мужа. Коротко улыбнувшись, Розлин фурией уходит. Майкл, не веря в случившееся, смахивает перчаткой капли вина с воротника пиджака и поворачивает голову в сторону, куда отправилась де Шаро. — Действительно гаргулья, — ворчит под нос Скретч и уже надумывает, как отомстить женщине, дерзнувшей выставить его полным дураком в высшем обществе Парижа. И Розлин это удается, ведь спустя семь месяцев Майкл берёт её в жены. *** Закаты красивей рассветов. Закатам есть что рассказать, а рассветы безмолвны. Спокойное море, волны которого превращаются в пену, стоит им подступить к белому песку, сверкает на солнце, склонившемся у горизонта. Вдали видны яхты, ещё дальше тучи. К ночи пойдет дождь. Он здесь бывает частенько, но северный ветер его гонит на континент. Опустив руки на стеклянные перила, Юнги подбородком опирается на ладони и долго смотрит на горящий оранжевым горизонт. Легкий бриз играется с его челкой, тревожит лохматые после неспокойной ночи волосы, ласкает нежную кожу и не забывает забраться под подол нежаркого свитера блекло-желтого цвета. Сегодняшний день кажется ему прекрасным сном, поэтому он часто щипает себя, проверяя реалистичность окружающего. Юнги реже вспоминает прошлое — ему место в забвении. Он научился наслаждаться временем, а не играть с ним в догонялки. Научился не бояться и быть собой. Миновали месяцы, он в окружении песков и любви, которой его задаривает Чонгук. Здесь его заслуженный рай. Когда весь Нью-Йорк узнал о гибели семейства Мин, главным наследником назвали Юнги, однако парень отказался от кровавого имущества и переписал его на прятавшуюся в то время Мисо. Юнги оставил себе только свою квартиру, в которой он мечтал жить с мамой. Эта квартира — его временный дом, стоит ему приехать в город, чтобы побывать на могиле Тэян. Все благодаря связям Скретча: если бы не он, Юнги никогда бы не нашел безымянную могилку и не превратил бы её в одно из красивейших мест на кладбище, посадив кустовые цветы. Мисо же, распродав владения и бизнес, уплыла на круизном корабле Бог ведает куда. Её душа жаждала приключений и свободы. Она получила то, что так отчаянно желала, при этом лишившись семьи, по которой горевала недолго. С Юнги они больше никогда не виделись. В смерти семейства Мин обвинили сторонников Френки Куина, которые мстили Джихо за убийства их соратника. О Скретчах даже не вспоминали, что было на руку дяде с племянником, покинувшим большой город. В Нью-Йорке о них больше не слышали. — Мне не холодно, — Юнги улыбается, почувствовав, как на его плечи опускают плед. Чонгук обнимает его со спины, целует в затылок и вздыхает полной грудью. — Ты всегда так говоришь, а потом чихаешь. — Может, у меня аллергия? — предполагает игриво парень. Джей опускает подбородок на его макушку, наблюдает, как море поглощает горящее кольцо солнца. — Не на меня ли? — Я вовсе не это собирался сказать, — усмехается Мин. — Знаю, жемчужинка. Посмотри-ка на меня, я по твоим глазам соскучился, — поворачивает того за плечи Чонгук, обрамляет пальцами точенные черты лица и улыбается, — я тебя поцелую. — Это было очевидно, — парень играется с расстегнутым воротником синей блузки и сам тянется к губам за поцелуем. Коснувшись друг друга, они медленно двигают устами, желая растянуть удовольствие, касаются языками и углубляют поцелуй, добавляя перчинки. Чонгук прижимает его к груди, облизывает сладкие как мед десна и ловит чужой язычок своим. Юнги от него не отстает, раскрывает рот шире, впускает его, жалобно стонет. Каждое касание, поцелуй, секс как в первый раз. Хочется большего, хочется глубже, чтобы затеряться друг в друге. Юнги цепляется за массивные плечи пальчиками, дышит чаще, теряясь в моменте и кусает нижнюю губу Чонгука, отчего тот смеется. — Не пойму, что означает твой укус, тебе хорошо или нет? — хрипло интересуется он, мажет губами по его скулам к уху, проводит языком по чувствительным точкам. — А сам как думаешь? — полыхая от желания, постанывает парень и жмурится. На эти дрожащие веки и раскрытые налитые кровью губки Джей готов смотреть вечно. Он ласкает большим пальцем его подбородок и вновь целует. — Думаю... я думаю, что должен отвести тебя в постель, избавить тебя от одежды и расцеловать каждый дюйм твоего божественного тела, — вкрадчиво шепчет ему на ухо Скретч, укусив за мочку. — А потом ты наберешь нам ванну. — Наберу. Наполню пенкой, посажу тебя на свои бедра и вновь примусь за поцелуи. Жить без них не могу. — Как и я без тебя, — обнимает Чонгука Юнги и прислушивается к размеренному сердцебиению под толщей костей. Ладони Чонгука обхватывает его спину, припечатывают его к себе в собственнической форме, и оба стоят так, наслаждаясь морским воздухом и теплыми объятиями. — Я буду любить тебя даже с истерзанной душой, Юнги, — клятвенно шепчет Чонгук. — Я знаю, что будешь. Наши чувства навсегда останутся молодыми и прекрасными, потому что любовь вечна. — Наша уж точно, жемчужинка, — ухмыляется Скретч, по-свадебному берет его на руки и, целуя на ходу в носик, уносит в спальню. Солнце скрывается сперва за мрачными грозовыми тучами, затем под водой, и резко наступают сумерки. Звезды, пробуждаясь ото сна, поочередно зажигаются на небосводе. Благоговейный час. Волны шумят громче, перебирая песчинки, однако ничто не в силах заглушить сердца любящих. «...Настоящая любовь побеждает неравенство, сомнения, она ускользает от пуль, она готова на жертвы, на распятие, на погоню и побег, на временную разлуку. Настоящая любовь борется со временем и не боится смерти. У любви много масок, она говорит всеми голосами мира, но лишь настоящая не боится обнажить себя. Ведь любовь не преступление, но как же чертовски приятно оказаться в её цепях. 7 июля 1924 год. Флорида».