Вспомни меня

Изматывать себя длительными тренировками давно стало для Саймона делом привычным. Сродни медитации для кого-то мирного, гражданского. Во время упражнений и занятий все мысли в голове складывались аккуратными столбцами, как картотека в кабинете их генерала. Так было всегда. Теперь ящики этой картотеки в голове Гоуста стояли небрежно прикрытыми, с торчащими оттуда уголками файлов. Словно человек, отвечавший за порядок, вдруг ушел или заболел, или наплевал на порядок, который сам возвел в культ. Нет, все занятия давались легко, как и всегда, но Райли не чувствовал довольства от их совершения и завершения. Заканчивая одно, он замирал в растерянности и тут же хватался делать что-то ещё. Только не возвращаться в пустую комнату. Там его мысли вели себя иначе. Стоило ему только взглянуть на пустую койку у противоположной стены или на стопку темных футболок в изголовье там же. Или запах полотенец Соупа, что висели в их совместной ванной комнатке. Один раз Саймон поймал себя на том, что хочет поднести одно из них к лицу и вдохнуть полной грудью. С тех пор он, заходя в ванную, даже не смотрел в сторону безобидных бежевых армейских полотенец. Не искушал себя. Не признавался себе в своей слабости. Пусть и мимолётной. Но разве можно назвать это слабостью? Он не знал. Не знал и все. Он ни разу в жизни не привязывался к человеку ТАК. Чтобы скучать и изнывать. Знать, что он рядом, но не мочь подойти и обнять. Тот его просто не знает. Теперь. И кончится ли это, пройдёт ли — не известно. И поэтому Гоуст уже стал жаждать миссиий, что угодно, куда угодно, но только не это существование беснующегося тигра в клетке. Соуп и спустя две недели не выходил из госпиталя. Ранение серьёзное, и его не выпускали даже из палаты. Но Саймон знал, что тот уже ходит сам прекрасно. Да вроде ходил и до этого. Прайс с Гэрриком его часто навещали. Но не Гоуст. Он придумал бы любую причину этому, если бы его спросили. Но не признал бы, что его просто убьет безразличный взгляд напарника. Саймон ненавязчиво спрашивал обо всем у порой словоохотливого Кайла про состояние Джона. Тот рассказывал и неизменно спрашивал, почему сам Гоуст не пойдет и не проведает своего партнёра. Райли всегда ссылался на занятость. Когда случилось задание, Саймон разве что впереди вертолета не бежал. Не узнавал себя, но не признавал этого. Говоря себе, что все путем. И опять обращался к небесам. Толком ничего и не прося. Просто глядел в небо и думал о синих глазах. Со стороны можно было подумать, что Райли абсолютно спокоен и безразличен. Вроде как напарник его пострадал сильно, а этот тренится, исправно посещает столовую и ходит с расправленными плечами и в своей черной балаклаве, оглядывая всех спокойным и ленивым даже взглядом. Так ещё ни разу не навестив раненого. Нет, судить его никто не стал бы. Авторитет Гоуста был неприкасаем. Но вот были те, кто реально дивился его поведению - это медсестры госпиталя. Те, которых он пытал вопросами, пока Соуп был в коме. А потом, как отрезало. Этот высокий человек в черном стал обходить госпиталь десятой дорогой. Не знали они о черных вечерах этого для них и многих странного человека. Когда он приходил с любой из тренировок, садился на свою койку и, сняв насквозь промокшую от пота балаклаву, вытирал ею лицо и подолгу смотрел немигающим взглядом в стену или на койку со стройной стопкой одежды напарника в изголовье. В одну из таких ночей Саймон решил, что он либо рехнется, либо надо что-то делать. Сделать он толком ничего и не успел. Вышел одним утром из душа и увидел Мактавиша. Тот стоял у своей койки и смотрел в окно над ней. Голова его все ещё была перевязана, а могаук любимый был сбрит. Он оглянулся на Саймона, слегка улыбнулся. — Здорово, Гоуст, верно? Райли просто кивнул, игнорируя забившееся громко и часто сердце, он отвёл глаза и, продолжив вытирать мокрые волосы черным полотенцем, прошел к своей койке. Сел. Избегая перекрестья взглядов, хотя чувствовал, что Соуп наблюдал за ним. — Ты говорил, что напарник мой, — Райли показалось, что голос напарника стал ниже, глубже. — Так почему не пришел ни разу в лазарет? — Времени не было, — Саймон, расправив, повесил полотенце на спинку своей кровати, сцепил пальцы в замок, сел в непринуждённую позу, уложив локти на колени. — Капитан приходил. Кайл. Ты - нет. — Я ответил уже. Соуп помолчал, некоторое время глядя на него, потом поставил на койку пакет с вещами, что все это время держал в руках. — Док сказал, что мне нужно с тобой часто и долго разговаривать, чтобы память вернулась. Ну и всякие колеса ещё пить надо. Гоуст молчал. Джон пожал плечами. — Тебе походу нечего мне сказать. Наверное, напарник я так себе. Он усмехнулся, но большой человек на койке напротив не ответил на улыбку. — Если это поможет тебе, то я готов. Разговаривать. — От долгих разговоров у меня болит голова, — Соуп опять посмотрел в небольшое окошко над своим местом. — Это окно снилось мне часто в больничке. Странно. Саймон мог бы сказать, почему оно ему снилось. Частенько они лежали вместе на кровати Соупа и говорили почти до побудки, и часто именно в это окошко заглядывала полная луна. Гоусту тоже нравились те их спокойные от страсти ночи. Но сейчас он промолчал. Может, боясь спугнуть первые несмелые шаги памяти друга. Мактавиш опустил взгляд на одежду на покрывале койки, те самые футболки, что стали буквально алтарем Гоуста. Небрежно взял одну и направился в ванную. — Я провонял больницей, мне надо помыться. Сидеть и ждать его возвращения Саймон не собирался. Этих дневных и ночных бдений ему уже по горло хватало. Он подхватил одну из балаклав, что лежали на его тумбочке, и направился туда, куда и намеревался идти этим утром. А именно в оружейную. Свою винтовку он не бросал между заданиями — приходил и чистил периодически. Тоже медитация. Там его и нашел капитан. Прайс зашёл, кивнул офицеру, что вел учёт базовому огнестрелу. Подошёл к Райли, они поздоровались. Джонатан некоторое время понаблюдал за действиями своего бойца, потом, вздохнув, заговорил. — Соуп в норме вроде. Так врачи говорят. Только с памятью его херня творится. Тебя не помнит совсем. Нас с Кайлом узнает через раз. С физикой у него тоже порядок. Я смотрел отчёт медиков. Короче. Комиссовать его могут, если он не придет в себя, так сказать. А могут и нет. Гоуст поднял глаза на капитана, прекратив свое занятие. Посмотрел выжидающе. — Как бойцом, я им доволен шибко. Не хотелось бы терять такого. Док сказал, что близкие люди помогают с такой болячкой. Типа, надо говорить им много всего из их прошлого и то сё. В общем, приказ такой, лейтенант. Бери Джона под опеку и стань ему мозгоправом. Хер его знает, сколько у нас есть свободного времени, но пока оно есть - займись им. Посмотрим, что из этого выйдет. Ты как-никак напарник его, много о нем должен знать. — Есть, сэр. Прайс всегда ценил немногословность Саймона. Он кивнул, словно ставя жирную точку для себя в каком-то, ему ведомом деле. Улыбнулся своей фирменной улыбкой, собрав морщинки у глаз, и покинул оружейку. А Гоуст щёлкнул последней деталью в корпусе своей винтовки. Приказ был ясен, как день. Только вот, как сам Соуп воспримет эту терапию? — Зачем ты мне все это рассказываешь? — спросил Джон, когда они совершали пробежку ранним утром. Райли осекся, глянул на напарника озадаченно и немного сконфуженно. — Ты говорил, что не помнишь свое детство. Я вспомнил, что ты мне рассказывал, и решил, тебе это надо услышать. Джон самовольно снял бинты с головы и теперь каждый раз, когда Райли видел швы на белой коже под колючими росточками волос, чуял холодную волну под ребрами. Соуп бежал рядом спокойно и размеренно, не глядя по сторонам, его глаза упёрлись в бетон под кроссовками. Он мельком взглянул на Саймона и опять вперился в дорогу перед собой. — Что-то я помню. А что-то не хочу вспоминать. Так что не трать время на эту ерунду. — Ладно, — покладисто ответил Гоуст. Ему стало казаться, что он раздражает своего партнёра. Тот словно всегда теперь был зол. И он неосознанно пассовал перед этой злостью. Он не знал такого Соупа. Не узнавал его. — Думаю, два десятка кругов хватит, — Мактавиш остановился, разминая ноги, посмотрел по сторонам, утер пот со лба. — Теперь можно пострелять. — Тебе вроде в госпиталь надо.. — Ты мне напарник вроде, а не нянька, — усмехнулся, перебив, Джон. Эта злая насмешка стеганула Гоуста по самолюбию. Он почувствовал, как его собственная злость заворочалась в груди. Но он сдержался. Ответил спокойно. — Сам говорил. Я напомнил. — По-твоему, я даже такое забываю? — синие глаза любимого человека просто искрились яростью. Понимал Гоуст, понимал прекрасно, от чего так ярится его партнёр. От своей слабости, будто ущербности. Его тяготит эта опека и вся ситуация в целом. А на ком мы срываемся больше всего? Верно, на самых преданных и любящих. На близких. Поэтому он просто усмехнулся беззлобно. — Я так не думаю, Джонни. Я просто напомнил. — Что между нами было? О, вот это было прямо под дых. Такого вопроса Райли не ждал так скоро. Подспудно надеясь, что Джон сам все вспомнит. — С чего ты решил, что было? — Саймон устал стоять посреди дороги, двинулся вперёд и внутренне порадовался, что Соуп пошел следом. Он был хмур и бледен. Разозлился не на шутку. Придется терпеть этот приступ гнева. Один такой был уже. Еле улёгся, пока Гоуст не предложил пойти в тир. — Я не кретин, — спокойней, но все так же низко и отрывисто заговорил Соуп. Его акцент после ранения стал глаже, что ли. — Я вижу, как ты смотришь на меня, когда думаешь, я не смотрю. Ты оглаживаешь, черт, меня взглядом. Так на девок смотрят, а не на напарников. А все эти спарринги. Меня бесят твои поддавки и осторожные захваты. И твоя привычка запирать двери. Нахера это делать на базе, когда в любой момент тревога будет? О как. А ведь запирать дверь на ночь в их комнату было чисто идеей Джона. Он сурово подошёл к охране их секрета. А теперь не помнит и ставит это Саймону в вину и обвинение. — Что-нибудь ещё тебя бесит? — он продолжал сохранять спокойствие, хотя чувствовал, как что-то темное и нехорошее наплывает на душу. Обида? Злость? Отчаяние? Что это? — Твои рассказы обо мне, — похоже, злость Мактавиша выдохлась, когда излилась потоком обвинений из его рта. Он понуро шел рядом. — Я не хочу ничего знать о себе. Довольно того, что помню. А бесит меня, что я не могу вспомнить тебя. Я вижу, что ты можешь вырубить меня одним ударом, особенно сейчас. Но няньчишься со мной. Я тебе не брат и не друг всей жизни. Кайл сказал, что мы с тобой знакомы меньше года. Так ответь мне. Что между нами было? Губы Саймона под балаклавой изогнулись в горькой улыбке. Он не смотрел на напарника, его глаза следили за вышедшими на тренировку рекрутами, они как раз проходили мимо полигона. — Ничего такого, чего ты не смог бы вспомнить. Я не няньчусь с тобой. Я тебе помогаю. Так должны делать все напарники. — Он все же взглянул на Джона, решая, говорить то, что хотел, или нет. — И у меня есть приказ капитана. А я приказов не ослушаюсь никогда. — Так ты у нас идеальный солдат, — усмешка вновь исказила красивое лицо Соупа. Он опять разозлился. — Приказ гласит что? — То, что я выполняю. — Я пойду в лазарет. А потом к капитану и попрошу отозвать приказ. — Вперёд, — Саймон продожал идти вперёд, а вот Соуп остановился. Он не оглянулся на него, услышал только, как шаги стихли слева, когда тот, очевидно, направился куда и собирался. То темное полностью закрыло душу. Все эти дни он вел себя, как никогда до этого. Он обращался с Джоном, как матушка родная. Разве что сопли не подтирал. И это не было ему противно или напряжно. Он хотел вернуть себе того Джона, которого нашел, встретил, узнал, полюбил. А сейчас он разговаривал с испуганным и капризным двойником его веселого и смелого друга. Понимал Райли, что всему виной травма мозга. Но одно дело — понимать, а другое — болеть сердцем. Понимал, что Соуп может и не вспомнить его вовсе, и тогда дыра в душе Саймона останется ещё одним напоминанием жестокости фатума. Злость и растерянность Мактавиша. Может, лучше было бы не видеться им вовсе. Но так врачи сказали...и не мог бы Саймон издалека наблюдать за ним. Блядь. А на заданиях?... Как там делать вид, что похеру, если он привык того оберегать? Прежний Соуп на это дело плюнул и даже смеялся. Советовал прикупить Саймону сумку-кенгуру, посадить туда его, Джона, и носить везде с собой. Райли тогда проворчал, что так и сделает, а сам улыбался, представив эту картину. Саймон почувствовал улыбку на своих губах от этих воспоминаний. Уж их точно не расскажет теперешнему Джону, который разве что гвоздями не плюется на осторожную опеку Гоуста. Улыбка погасла, воспоминания стали тяжёлыми. А ещё осознание того, что все это. Все это. Начиная с того столкновения на стрельбище, разделило жизнь Саймона на "до" и "после". Он изменился. Оставаться прежним становилось тяжелее. И не будет иначе. Не будет лучше, если все не наладится. Если память к Джону не вернётся. Отступать Райли не привык. Но если отторжение Соупа примет и вовсе военные масштабы. То. Он отступит. Он отпустит. Потому что никогда не навязывал себя никому. И не станет этого делать. Он знал, что Прайс не отзовет приказ и от планов своих не откажется. Но ведь и Соуп не безмолвная тварь. Он может написать прошение о переводе и попросту убыть с их базы. Он толковый боец, и любое спецподразделение возьмёт его без раздумий. Саймон понял, что в размышлениях своих тёмных прошел шагом ещё один круг вокруг полигона. Рекруты вовсю вели тренировку с сетками, брусьями и баллонами. Он провел по ним взглядом. И наткнулся на фигуру у входа в госпиталь. Соуп. Он был далеко, но Гоуст знал, что тот сейчас стоит и смотрит на него. Конечно, Райли не стал ему ни махать, ни прочего дерьма такого. Он просто стоял, свободно опустив руки, и смотрел в ответ на темную фигуру с бледным пятном лица. Но потом Соуп резко развернулся и зашагал к корпусу, где был штаб. Где находился сейчас Прайс. — Вспомни меня, Джонни. Ради себя. Ради меня. Ради нас. Саймон понял, что произнес это вслух, когда в наступившей вдруг тишине услышал свой голос. И поразился той тоске, что звучала в нем. Не стал ругать себя за это, а сунув руки в карманы брюк, пошел к тиру. Не знал он, что Соуп остановился у лестницы штаба и оглянулся на него. Смотрел на высокую одинокую фигуру на беговой дорожке и отчаянно пытался вспомнить его. Хоть крупицу. Хоть эпизод. Хоть маленькую зацепку, что, как удочка, вытащила бы все воспоминания из омута, куда они провалились. Он видел боль в глазах этого сильного человека. Видел его огромное терпение и доброту. И все это к нему одному. На других этот человек не смотрел вовсе. Он не ответил. Но что-то между ними явно было. Но почему же его душа молчит???? Разве сердце не должно помнить, если мозг забыл?? Или его эта злость и есть сигналы души? Может, поэтому ему хотелось вывести Гоуста из себя. Из того спокойствия, которое, как скала, своей тенью накрывало Джона каждый раз, когда Гоуст был рядом. Джон скрипнул зубами и прошел мимо штаба, направляясь в свою казарму.