Вспомни меня

В прицеле все было очень четко и ясно. Не то что в реальной жизни. Здесь ты видел то, что тебе нужно, и делал то, что нужно. Без душевных метаний и прочей грязи ментальной. Видишь цель - жмешь на спуск, и все. Или можно выйти "в поле" и резать противника на его земле. Видеть ужас в глазах и слышать, как уходит жизнь из тела, что оседает на твоём ноже. Отключаешься и становишься берсерком. Но внезапно приходишь в себя, когда видишь в прицеле макушку с могауком. Твой человек. Твой напарник. Его нужно прикрывать. Защищать. Несмотря ни на что. Не вспоминая о злых взглядах и одиноких ночах. Это задание было сложным, но не таким, как были до этого. Сто сорок первая вновь полным своим составом участвовала в заварушке местечкового апокалипсиса. Капитан и Гас опять были тараном и основной силой. Соуп с Гоустом должны были прикрывать их, заняв снайперские позиции. Это была первая миссия Соупа после выздоровления. Что сказать, навыков он не потерял ни разу. Как был идеальным солдатом, им и остался. Глядя сейчас в прицел своей винтовки за передвижением напарника, Гоуст думал о его глазах. О том, как теплая синева превратилась в обжигающий голубой холод. Не хотелось верить Саймону в то, что это навсегда. После их разговора на треке они больше толком не говорили. Дежурные фразы, и все. Райли не стал больше беседовать или вызывать на диалог Джона, а тот в свою очередь отмалчивался тоже. Саймон понял, что напарник не ходил к капитану и не просил ни о каком переводе. Это давало надежду. Но. Райли очень-очень давно не доверял этому чувству. Надежде. Она подводит, она разочаровывает, она делает больно. И было ещё кое-что. Когда отправлялись на задание, то все, естественно, оделись в привычный камуфляж. Когда шли к вертушке, Соуп не смотрел по сторонам, но когда увидел Гоуста в его привычной тактической маске с серым черепом, то на миг замер. Взгляд его стал озадаченным и глубоким. Он быстро отвернулся и продолжил путь. По пути к цели Мактавиш ещё несколько раз смотрел на напарника, однако молчал и отводил взгляд. Райли не хотел, но думал о том, что, вероятно, нечто ворохнулось в застывшей памяти партнёра. Прайс раздал задачи, обозначил цели и ещё раз объяснил план. Цель по периметру надо было обходить с разных сторон. Прайса прикрывал Соуп, Гаса - Гоуст. Все шло неплохо и пока согласно плану. Можно было бы сказать, что парни выполняли свою рутинную работу, если бы не страшная ее значимость. Райли вспомнил первого своего убитого человека, а потом сразу в памяти всплыл образ пылающей огромной гасиенды и свои руки в крови. Нахмурился и продолжил вести капитана, иногда поддаваясь желанию навести прицел на схрон напарника. Видел его темный силуэт и ствол его винтовки. По команде капитана снайперы спустились со своих "гнезд" и группа продолжила зачистку на земле. Операция шла гладко. Пока они не нарвались на спущенных с цепей сторожевых псов. Те своим лаем обозначили их присутствие. Животных быстро устранили, а прибывших на шум противников - ликвидировали. По окончании миссии все нужное было сделано и "принято". Прайс вызвал вертушки, и они начали отступать на запланированное место отхода. Шли не торопясь, но и не отсвечивая. Старались держаться в тени и под кронами. База, что они покинули, весело пылала и чадила в небо черным дымом. Гоуст не смотрел на напарника, что шел рядом, но краем глаза видел его задумчивое лицо. — Эй, Гоуст, — неожиданно раздался его голос. Райли повернул к нему лицо за маской. — Что на двух ногах и кровоточит? Саймон не видел в глазах друга веселья или чего-то пробудившегося - там были озадаченность и растерянность. — Половина собаки, Джонни. — Что за идиотизм мне в башку приходит? — Тихо пробормотал Соуп, отведя глаза. Райли промолчал. Так проходили день за днём. Они вместе были практически везде, но в то же время совершенно раздельно. В комнате не разговаривали почти, только по делу, на тренировках и вовсе расходились по разные стороны зала, поля или тира. На заданиях были собраны и четки в своем тандеме. Саймон не позволял себе более слабости, то есть много думать о произошедшем и копаться в своих чувствах. Он давно отучил себя делать это. Джон. Тот прежний Джон много чего пробудил в его душе, но потом пропал. А на смену его пришел большей частью угрюмый и задумчивый человек, который мог подолгу смотреть тёмными синими глазами либо вообще игнорить. Это было больно поначалу. Очень больно, до судорог под ребрами. А потом Райли понял, что боль отступила. Не мог он один бороться за счастье, которое было дано обоим. Провидение славно пошутило над ним вновь. Однако не надо быть эгоистом. Саймон понимал, что самого Джона ломает не слабо тоже. Ведь он понял, что их двоих что-то связывало, но не мог вспомнить что. Это его и злило. Это его дезориентировало. Не знал Саймон, что часто Соуп не спал ночами, слушал его сопение на соседней у стены койке и пытал свою память. Как злые слезы копились в глазах его, когда душа отзывалась, но как-то нехотя и очень больно. Что это было? Почему, когда он увидел Гоуста в его тактической маске, сердце его забилось быстрее? Почему та свора сторожевых псов ему напомнила именно о Гоусте? И та дурацкая шутка, ответ на которую он знал, но все равно спросил напарника? И почему ему теперь тоскливо от того, что Саймон замкнулся и более не шел на контакт?!? То есть Гоуст вел себя сейчас как образцовый напарник, но не более. Не было больше тепла в его взгляде и отчаянной мольбы, которую он видел до этого, после своего выхода из госпиталя. И он злился. На себя. Очень сильно злился, до скрежета зубовного. До боли головной. Надо это прекращать. С ним беседовал штатный психолог и вынес вердикт, что с Джоном все в порядке. Так и было. Для остальных так и было. Но не для него. И не для Гоуста. Что делать теперь? Мириться с тем, что он не помнит о том, что у них было? Хорошо. Он сделает это. Но не скотство ли это? — Гоуст? Саймон собирался в штаб — капитан приказал явиться. Командование вроде опять организовывало им миссию. Голос напарника вырвал его из раздумий. Он обернулся на него, сказал сухо: — Сержант. Джон сидел на своей койке. Тоже собрался уже и крутил в руках свой походный дневник. Райли скользнул глазами по блокноту, по вновь подстриженному и кичливому могауку. — Почему здесь, — он качнул рукой с тетрадью, — нет ничего о тебе? Кроме пары рисунков. — Понятия не имею. Это твой блокнот. — Если между нами было то, что я думаю и ты знаешь, то почему нет здесь, в моих личных записях, ничего? Райли помолчал, отвернулся, глянул в окно; там светило солнце и был теплый летний день. Он опустил голову, но потом вновь посмотрел на напарника, что глядел на него выжидающе. — Что ж, я отвечу. Твой блокнот частенько попадает в руки капитана из-за твоих заметок, что могут пригодиться при составлении отчётов. А мы... Те отношения, что были. Они не афишировались. Думаю, ты поэтому ничего и не писал там. Все просто, Джонни. — То есть мы были тайными любовниками? — Джон был серьёзен, задавая этот вопрос. Но Саймон все равно поморщился незаметно такому определению. — Можно и так сказать. — Объясни мне тогда, — Мактавиш отложил тетрадь и поднялся, неспешно приблизился к Саймону, заглянул в глаза. Синий его взгляд был пронзительным и совсем не злым сейчас. — Почему я не могу вспомнить то, что было? Ведь я должен помнить нашу страсть и поцелуи. Секс, в конце концов, если он был. Ведь был? Саймон непроизвольно опустил взгляд на губы Джона. Своими вопросами и такой близостью он разбудил подавляемое в душе Райли. Он почувствовал, как ворохнулось желание и прилила волна тепла к щекам. Но он был так же невозмутим. — Все было, Джонни. Соуп молчал. Он рассматривал лицо Саймона, ведь тот был без маски. Напарник спокойно выдержал его взгляд. — Так, может, нам заняться сексом, м? — Джон усмехнулся одной стороной губ. — Сейчас? — вздохнул Саймон, подхватил балаклаву с койки, где она ждала своей очереди в процессе сборов. Начал надевать. Но Соуп вдруг схватил его за руку; Саймон удивлённо уставился на него. — Ну а почему нет? — говорил Джон как человек, который ставил на кон последнюю рубашку. Глаза горели отчаянием и гневом. — Все эти душещипательные разговоры о прошлом не помогают ни хера. Так, может, старый добрый трах, что был у нас до этого, вернет хоть каплю воспоминаний? Саймон какое-то время смотрел в его глаза, оглядывал всего. — Не думаю, что это выход. Что это - часть терапии. И вижу я, что ты не хочешь этого. А я не племенной жеребец, чтобы вскидываться по приказу. — Почему думаешь, что не хочу? — смешался Соуп. — Я знаю, как выглядит желание в твоих глазах, — ответил Саймон, вертя в руках черную вещицу с белым принтом. — Знаю и не вижу этого. Давно не видел уже. Так что, Джонни, может, мы вернёмся к этому разговору когда-нибудь. А пока нам надо... Соуп не дал ему вновь надеть маску — он схватил его за шею и потянул к себе. Прижался губами к его. Саймон был тверд и скован будто, не отвечал на поцелуй. И глаз не закрывал — смотрел на длинные ресницы на щеках своего партнёра. Держался. Но и Мактавиш не сдавался. Он пытался своими губами расслабить сжатые в полосу губы Райли. Ластился, словно в отчаянии. Это было больно. Это его отчаяние вдруг ранило больше, чем холодная злость до этого. И Саймон... Нет, он не оттолкнул своего любимого человека. Он обнял его, прижал к себе, огладил спину, голову, его треклятый могаук. Ответил на поцелуй так, как тот любил. Позволил их губам и языкам сплестись в отчаянном танце страсти. Дыхание обоих участилось. Но поцелуй не прерывали. Райли чувствовал, как губы начинали неметь от такого напористого и влажного поцелуя, и все-таки прервал его, отстранившись. Джон, не открывая глаз, опустил голову, дыша приоткрытыми, влажно блестевшими губами. Упёрся лбом в грудь Саймона. — Твою мать... Райли перестал гладить его по спине, но рук не убрал, просто касался осторожно, готовый в любой момент разорвать объятия. Соуп все так же держался одной рукой за его шею, а другой, оказывается, держал его за ремень брюк, что предательски топорщились в районе ширинки. Пока не шибко сильно, ведь это был пока просто поцелуй. Нет, не просто. — Если все наши поцелуи были такими, — усмехнулся тихо Джон, подняв лицо. — Могу себе представить все остальное. Райли промолчал. Соуп отстранился, словно нехотя. Зачем-то оправил футболку и глянул смущённо вдруг. — Это заводит нехило. Саймон надел балаклаву, чтобы скрыть румянец на щеках, да и по времени они должны быть уже в штабе. — Всегда. — Мы вернёмся к этому разговору. — Если захочешь. — Думаю, я захочу, Саймон. Они вышли из комнаты и направились в штаб. А Гоуст по пути пытался заткнуть ликующую душу. Нет, говорил он себе. Это может оказаться просто наваждением. Не нужно поддаваться вновь чувствам и гормонам. Один потрясающий поцелуй не вернёт память его напарнику. И не вернёт того, что было. Но вдруг?... Лишь раз по дороге до штаба Джон ожег его таким знакомым до боли взглядом. Так, что Райли поддался чувству всепоглощающей надежды. Он хотел верить в лучшее. Как все люди.