Вдвоём под звёздами.

***

      — Хисын-а, давай попробуем, а… всего разочек. — Сонхун мягко льнет к старшему, прикрывая глаза и носом утыкаясь куда-то ближе к загривку. Ведёт им, создавая приятные, долгожданные и очень тёплые прикосновения. — Ты ведь знаешь, как я тебя люблю. Я ни за что не сделаю тебе больно, готов растягивать тебя часами напролёт, лишь бы всё было идеально. А ещё ты знаешь, как я соскучился по тебе…       Хисын, признайся он честно, от такого Сонхуна устоять попросту не может, но отчего-то всё ещё держится, мотая головой и нарочито двигаясь вперёд, пытаясь избавиться от чужих прикосновений.       Мгновенно жалеет о сделанном.       — Ты чего весь такой нервный, м? — младший всё равно оказывается близко-близко, не позволяя отстраняться от себя надолго и убегать в неположенный момент. Рано или поздно кровать закончится, а Хисын вряд ли жалует лежать на полу и спать на этой твёрдой поверхности. У него ведь спина будет опять болеть.       — Не нервный я, просто прекрати меня трогать.       — Обычно тебе нравится, когда я к тебе прикасаюсь. — Сонхун вовсе не обижен, потому ладонями спускается к животу, заставляя старшего неистово вздрогнуть. — Давай расслабимся, Хисын-а. Вместе.       Пак будто бы давит на больное простыми словами (а действиями он делает это в буквальном смысле), а извиняться даже не пытается, словно зная, в чём подвох. И он делает вид тупого человека, совершенно не понимающего поведения Хисына.       — Я помогу тебе, хён, теперь моя очередь. — осторожно чмокнув область за ухом, Сонхун ощутимо надавливает ладонью на пах и чувствует, что совершенно не ошибся, да и понимает, что зрение его даже в темноте не подвело. Это прикосновение заставляет Ли дернуться очень резко.       — Сонхун, не надо…       — Если ты думал, что хорошо прячешь свой стояк, то зря. Его видно даже через футболку, которой ты пытался прикрыться. — прохладные (наверное, Хисын ужасно нервничает от всего, что сейчас происходит) пальцы хватаются за теплые, сонхуновы, а после… Ли сдается, он готов это признать, потому и на чужую ладонь надавливает, создавая для себя большее трение. Пак усмехается и, не убирая хисынову ладонь, ныряет рукой под домашние штаны и белье, совершенно того не стесняясь. Конечно, ему совсем не стыдно за то, что он сейчас делает, в то время как Хисын понемногу умирает со стыдливой ситуации, покрываясь алыми пятнами, плывущими по лицу, — как хорошо, что Сонхун этого не видит.       У Хисына всё-всё (что ниже живота) горит ужасно, а когда теплые пальцы прикасаются к изнывающему члену, он самого себя сдержать не может — стон срывается с губ резко, довольно громко, а Сонхун знатно так удивляется.       — Что случилось, м? Ты прям очень чувствительный, хён… — Ли убирает свою руку с сонхуновой и хватается за деревянный каркас кровати; костяшки у него начинают неестественно белеть.       — Ничего, всё в норме, — тихо отвечает старший и ощущает, как чужая ладонь скользит по пояснице, а после съезжает до ягодиц, мягко забираясь меж ними. Сонхун ощущает лишь шелковую кожу, но позже под пальцами оказывается теплый-теплый металл — все моментально встаёт на свои места.       — Хисын-а…       — Ты говорил, что хотел попробовать, ну, я начал морально готовится… физически тоже… — и снова неловкий, совершенно по-детски смущенный шепот, еле различимый среди кромешной тишины. Окна закрыты напрочь, потому даже шумный ночной город не смеет перебивать Хисына. — Прости за те сказанные глупости, я был… немного на нервах с этим всем…       — Ты просто стал чувствительным, по себе знаю. — усмехнувшись, Пак осторожно надавливает на пробку, а чужие бедра заметно двигаются вперёд, лишь бы избежать любых прикосновений. У Хисына по-прежнему горит абсолютно все, включая металл, что окольцован влажной кожей, и он ощущает, насколько ему жарко в той одежде, которая красуется на теле. — Как давно ты её носишь?       — Не имеет значе… — младший тянет пробку на себя, немного вытаскивая и толкая внутрь по новой, убеждаясь, что смазки Хисын не пожалел; старший начинает ёрзать вновь, закусывая подушку, лишь бы не заскулить. Сонхуну ужасно нравится такой Хисын — он не просит вслух, лишь мысленно умоляя о продолжении этой сладкой пытки. — Н-не делай так!       Пак свою руку моментально убирает, отставая и от Хисына, и от пробки. Старший его, конечно, не видит, потому не знает, почему он крутится-вертится, пытаясь, казалось бы, найти себе подходящее и удобное место. Наверное. Если бы всё было так просто и от Хисына бы действительно отстали, в сонхуновых руках не было бы привычного тюбика со смазкой, содержимое в котором значительно поубавилось, — Сонхуну даже не пришлось приглядываться, ведь по весу тюбик стал легче. Хисын же, в сотый раз рвано выдохнув, жмурит глаза и безумно боится того, что будет и что сделает младший, способный на всё. Абсолютно на всё. Нарочито громко щелкая крышкой тюбика, Сонхун улыбается и, оказавшись запредельно близко, тихонько шепчет:       — Встань на колени и повернись ко мне спиной, малыш.       — Я тебе не малыш, придурок. — ещё одно неловкое телодвижение, и Хисын тяжко вздыхает, пытаясь игнорировать ощутимое присутствие пробки в анальном отверстии. Теперь старший на кровать ступает осторожно, шевеля ягодицами менее активно, чем мог бы это делать при обычных условиях, а после становится на четвереньки. Вздыхает, когда чужие пальцы осторожно стягивают всю одежду, что ниже пояса, но делают это ужасно медленно.       Оказываясь позади хёна, Пак оголяет низ лишь до колен, а после, кратко чмокнув одну из ягодиц, ласково просит:       — Хисын-а, переступи, пожалуйста. Только осторожно. — конечно, Сонхун своего молодого человека придерживает за бедра, помогая стянуть вещи окончательно. Как только хисынов низ оголен полностью, а металл пробки видно отчетливо, Пак облизывает губы и осторожно целует между лопаток, забираясь на кровать окончательно. — Ты приятно пахнешь.       Сонхун невесомо носом ведёт по позвоночнику, а губы прячет меж ягодиц, осторожно целуя возле закрытого анального отверстия. Конечно, в его планы не входили оральные ласки, потому он оставит их на какой-нибудь другой экспериментальный день, когда Хисын будет готов. Может быть, он всегда готов к разнообразию, просто вредничает чересчур много.       Пробка оказывается на кровати довольно резко, чего Хисын и не смел ожидать, потому и не осознанно подается бедрами вперед, будто пытаясь заполнить пустоту вновь. Горячеватая смазка, обилие которой было заметно сразу же, стекает по худым бёдрам, а Сонхун её пальцами собирает, нарочито явственно надавливая на кожу, и проходится по колечку мышц, не пытаясь оказаться внутри раньше положенного. Осторожно массирует и ждёт дозволительного знака, который, кажется, Хисын не в силах подать, чересчур расслабляясь из-за подобных прикосновений — никогда не ощущал подобного и никогда не представлял, какого Сонхуну. Знает, что приятно, а остальное не имеет значения. Знает, как правильно делать, — этого будет достаточно.       — Хисын-а, я могу?.. — следует молчаливый одобрительный кивок со стороны старшего, явно ожидающего большей ласки и некой заботы, которой и без этого всего предостаточно.       Пальцы Сонхуна всегда пользовались особой любовью у Хисына, но теперь эта любовь охотно возрастает в геометрической прогрессии, не желая останавливаться. Сонхуновы пальцы, сразу два, скрываются довольно плавно, без ярких помех, чем младший доволен, — у Хисына всё мгновенно перед глазами разбредается, лёгкой дымкой плывёт и перестаёт иметь какое-либо значение (до этого тот же стол, стоящий напротив, привлекал внимание).       — Скажи честно, хён: ты растягивал себя? — стыдно ему, до безумия. Если Сонхун всегда перед сексом мог похвастаться тем, что самостоятельно растянул себя и на это больше не нужно тратить время, то для Хисына это явление было нереально постыдным. Конечно, пробкой всё не обошлось — она была лишь закрепляющим эффектом для всего того, что происходило за гранью чьего-либо воображения.       В ответ следует лишь тихий стон, смешанный с тяжёлыми вздохами и шуршанием простыни.       — Хисын-а, не молчи, я хочу слышать тебя, — шепчет младший, оказываясь критически близко к покрасневшему лицу хёна, который пытался спрятать горящие щёки за футболкой, что всё ещё болталась на плечах. — Очень хочу тебя слышать.       Движения, некогда прекратившиеся из-за интересного вопроса, возобновляются и становятся глубже, вынуждая Хисына излишне много вздрагивать, а после — бессовестно стонать. Сонхуну, конечно, в радость слышать, что его хёну нравится, — ему приятно, и ведь это главная вещь сейчас. Даже несмотря на смущение, Ли признает: младший делает правильные вещи.       Пальцы у Сонхуна делают вещи невообразимые: мягко толкаются дальше, увеличивая темп, осторожно поглаживают кожу у бедер и, в конце концов, уделяют внимание всему, чем Хисын мог бы похвастаться (конечно, только Сонхуну и никому больше). Хисын сдерживать себя не может, да и не то чтобы очень хочет, потому позволяет младшему наслаждаться тем, чем он хотел, — голосом Ли, мелодично выстанывающим имя Пака.       — Может… — старшего снова сбивают с мысли толчком пальцев, но Сонхун прекращает движения, когда слышит чуть севший голос Хисына. — Может, уже начнём?..       — Какой ты нетерпеливый, Хисын-а, — пальцы покидают тёплое нутро, а руки подхватывают обмякшее тело, осторожно укладывая его на кровать. Сонхун впервые оказывается сверху не для того, чтобы стать наездником, потому и совершенно не привычно видеть его в доминирующей роли. — нельзя же так.       Глаза в глаза.       Хисын хочет потеряться сразу же, как только речь заходит о таком Сонхуне, имеющем быть невероятно величественным. И взгляд у него особенный — не такой, когда он снизу. Что-то в этом есть цепляющее и абсолютно-точно манящее.       — С тобой нужно обращаться нежно, — тёплая ладонь оголяет живот, который Ли пытался мгновенье назад прикрыть, поднимая футболку, очерчивает рёбра, пересчитывая их по новой, — с тобой нужно чувственно, неторопливо. — теперь Пак запредельно близко: ведёт носом по шее, осторожно целует любимый кадык и забирается с поцелуями к чужим губам, всего пару раз их чмокнув.       Хисын раздражён лишь от сонхуновой власти над ним, но всё ещё позволяет вытворять любые вещи, которые придут ему в голову, не ограничивая ни в чём. Отстранившись внезапно, дабы снять домашнюю толстовку, Пак снова оказывается очень-очень близко — только вот теперь ему не позволят уйти хисыновы ладони, забравшиеся на разгорячённые плечи и прижавшие оголённый торс к себе.       Хочется его чувствовать всячески. Как только это возможно.