Вдвоём под звёздами.

***

      Утро встречает Хисына, разве что, привычной пустотой постели, заполненной лишь прохладным отсутствием уже родного человека. Конечно, Сонхун специально никогда не убегает (даже в мыслях такого не было), но учёба, однако, требует быть всегда и везде вовремя, как бы ни хотелось остаться в кровати.       Поднявшись на ноги, юноша вздрагивает — нагой верх тела все ещё не привык к перепаду температур, потому мурашки неприятным потоком сбегаются по позвоночнику. Босые ступни, кажется, тоже недовольны прохладным полом, все ещё не подогретым солнцем. Накинув на себя плед, дабы скрыть всю непристойность (чего Пак там не видел — неясно), Хисын поправляет чуть сползшие шорты на бедрах и покидает комнату.       Ему очень-очень хочется найти Сонхуна вновь.       Они никогда не играли в прятки, ведь Хун не пытается прятаться — убегает, конечно, но не по своей воле. Игра сама ими управляет, решая последующие действия за них. Ли не одобряет такой исход событий, но ничего поделать не может. Впрочем, ему стоит смириться с тем, что происходит, ведь Сонхун не представляет из себя поистине родного и близкого человека.       Они друг другу, ровным счётом, никто, кроме партнёров, периодически оказывающихся рядом.       Этой ночью Хисын не оказался в доминирующей роли, потому сейчас ему тяжелее подниматься со спокойной душой: без чувства стыда и без боли, изредка пронзающей нижнюю часть тела. Не то чтобы Сонхун его совсем не подготавливал, скорее — наоборот. Туча времени ушла на то, чтобы как раз растянуть девственно узкого Хисына, явно отвыкшего от такого положения.       Впрочем, о подробностях Хисын пожелал бы умолчать, ссылаясь на собственное смущение, переходящее все мысленные грани.       Грушевый свет, льющийся сквозь небольшую щёлку меж штор, нелепо мажет по структурированным из-за ткани щекам, мельком забираясь на шею — она, пострадавшая не хуже всего тела, пестрит парой-тройкой алых пятен, оказавшихся на видном месте. Уязвимые места для человеческого поля зрения. Солнце осторожно оглаживает чуть повреждённые укусами участки тёплой ото сна кожи, лаская её с особой нежностью, которую не у Хуна занимать.       Розовая макушка, вытянувшись в дверной проём, позволяет Хисыну оглядеть хотя бы гостиную и открытую ванную — она, несмотря на такую открытость, не используется кем-либо, ведь света нет. Повернув голову, Ли видит лишь кусочек от кухни, но в нём по-прежнему никого нет, а значит — Сонхун успел уйти пораньше (отмажется потом, мол, «вызвали в студсовет» — ничего не меняется). Выдохнув с неким разочарованием, он сильнее кутается в плед и, уже собираясь остаться в спальни ещё некоторое время, слышит грохот, доносящийся с кухни.       Плохо поискал.       Покидая спальню окончательно, Хисын направляется на место происшествия, отчего-то ужасно волнуясь. Забегая на кухню, он видит Сонхуна, оказавшегося на коленях и явно жалеющего о том, что натворил; его взгляд падает на разбитую кружку, прежде любимую Паком.       — Ты в порядке? — Хисын мгновенно оказывается рядом и, осторожно отодвигая осколки краем пледа, поднимает сонхунову голову ладонями.       — Я в порядке, хён. Разбудил тебя? Извини, я не думал, что так выйдет…       — Не извиняйся. Разбитая кружка — пустяки, найдём тебе новую, а моё ранее пробуждение не зависит от этого. Просто проснулся раньше обычного. — Сонхун, осторожно взяв ладонь хёна, мягко целует тыльную её сторону и прикрывает глаза, наслаждаясь привычной мякотью кожи.       — Спасибо. — вероятно, младший благодарит за беспокойство и мгновенное оказание помощи, хотя Хисыну это не кажется чем-то неестественным.       Его чувства привыкли беспокоиться.       Выбравшись из пледа и поёжившись от холодка, Хисын принимается собирать осколки, остановив младшего от помощи, — раны ему, однако, не нужны. Крупные стеклянные куски улетают в мусорное ведро, чуть царапая пакет, а мелкие осколочки оказываются в хисыновой ладони, рискующей получить царапины. Что ж, этого не случается, чем Сонхун однозначно точно восхищён.       Конечно, Пак не обошёлся от разглядывания чужого тела, покрытого довольными укусами и алыми пятнами, вызывающими лишь усмешку на чужих губах. Сонхуну нравится открытость старшего, но… не слишком ли её много? Он не раз задавался этим вопросом, охотно пытаясь разобраться в том, что чувствует и как это всё понимать.       Вернувшись на своё место, ранее нагретое пылкой обеспокоенностью, Хисын глядит на младшего и легко улыбается, накрывая собственные плечи пледом.       — Мне пора, хён, у меня учёба. — поднявшись на ноги и разгладив и без того идеальные брюки на коленях, Сонхун покидает кухню. Тяжко так вздыхает и поджимает губы, будто разочаровываясь в однотипности происходящего.       Утро. Тишина. Учёба.       Будто ничего нового никогда и не было — вряд ли будет, ведь никто не пытается изменить хоть долю идиотских привычек. Они будто бы довольны тем, что происходит, несмотря на побитое хисыново сердце, замерзающее каждое утро без чужого тепла и тела.       Хисын понимающе (на деле же, ему ничего не понятно) глядит вслед, не пытаясь даже подняться на ноги и позволяя Сонхуну уйти вновь, словно всё опять идёт по начитанному сценарию. Ли порядком подустал от этого спектакля, разыгранного явно не единожды и переписанного тысячу раз точно, — концовка всегда разная, какой бы день он ни взял и какой лист с текстом бы ни прочёл.       Включив свет в коридоре, младший осторожно натягивает вечно глянцевые, мозолящие глаза Хисына туфли, в которых здесь и оказался, а после хватает пальто — оно тоже идеальное. Эта идеальность надоедает, но вместе с этим и ужасно приковывает старшего к младшему, вынуждая любоваться.       Пальто Сонхун никогда не застёгивает, ссылаясь на собственное удобство и красивый внешний вид — здоровье, вероятно, ему ни к чему. Конечно, Хисын ему не раз говорил о сохранности собственного организма, но кто бы его послушал — Сонхун не стал, поэтому его слушает лишь его собственная квартира, пережившая явно многое.       — Хун, — в коридоре появляется Ли, стараясь как можно незаметней присутствовать. Ему, конечно, хотелось, чтобы его заметили, но с другой стороны… ни к чему это пустое внимание, пропитанное лишь хорошей заменой настоящих чувств.       — Что случилось? — склонив голову к плечу, Сонхун скидывает с плеча рюкзак и готовится слушать хёна, уже и не пытаясь слинять из его квартиры.       Хисын молчит — молчит нелепо долго и, нервозно сминая края пледа, вздыхает. Может быть, он действительно готов спросить и сказать то, о чём думал приличное количество времени.       — Не уходи.       — Я не могу, хён. Меня, в лучшем случае, просто наругают. — Пак успевает заметить лишь падающий на пол плед, а после, с большим опозданием, ощущает ладони, сомкнувшиеся на собственных бёдрах. — Хён, что ты…        Хисын, усевшись на колени, тычется лбом о чужие ноги и мотает головой, мол, «не уходи». Конечно, шёпотом он проговаривает всё это снова и снова, надеясь быть услышанным. Он старается обнять сильнее, не желая отпускать младшего никуда, куда ему действительно нужно сейчас.       — Хён, отпусти меня, мне нужно идти.       — Пропусти один день. Ничего не будет! Тебя, блять, прощают за внешность. Тебе всё прощают, значит, простят и один пропуск. — поднимая голову вверх, Хисын сводит брови к переносице. Он отчего-то ужасно зол на Сонхуна, только вот его понять можно.       Враньё и неопределённости пугают.       Пак, чуть присев, молча просит освободить его от ручных оков и окончательно оседает на пол, обнимая старшего за плечи. Конечно, его посыл действий абсолютно ясен и понятен, потому Сонхун не возникает, стараясь выполнить мгновенную прихоть хёна.       Он никогда не был против того, чтобы остаться с ним. И не против того, чтобы остаться с Хисыном навсегда, заключив устное сожительство.