Вдвоём под звёздами.

***

      У Сонхуна снова что-то не складывается: ни пазлы, нагло разломанные со злости и распластавшиеся по поверхности стола; ни дела, что тяжелят плечи и мешают идти. Кажется, он с большим трудом оказывается у берега моря, боязливо оглядываясь по сторонам и еле-еле перебирая ногами.       Боязливо лишь потому, что те пазлы не дают ему покоя, пугая, проплывая в мыслях по течению и пытаясь казаться чем-то неестественно правильным. Но всё это сплошной бред, от которого просто тяжело отвязаться.       Усаживаясь на острые камни, вечно режущие бёдра, юноша осторожно обнимает свои колени, некогда шрамированные о песчаное дно. Казалось бы, это практически невозможно, только вот никто ведь и не предупредил, что в песке растут стеклянные водоросли, недовольно колющиеся и тычущиеся в кожу как-то особенно сильно, будто нарочно терзая кожу остротой.       Сонхун по сей день помнит: багрянца, что заполнил водную гладь, было много. Он неохотно полз к берегу, боясь лишний раз задеть колени и пугая детей, строящих большие замки из мягкого песка. Пластиковых фигурок, выкрашенных по цветам радужных конфет, у них было много, только вот они быстро исчезли, когда сонхунова спина коснулась песка.       Отчего-то только с Сонхуном песок обошёлся жестоко.       Теперь перед глазами плывёт тот самый багрянец, атласной лентой завязывающийся на шее, — теперь там некрасивый бант, нелепо так давящий на кадык. Сонхун уверен, что шнурки он вяжет лучше, чем воспоминания — они совсем не стараются. Только вот в глазах у него всё равно разливается океан, волнами бьющий по фарфоровым щекам.       Ресницы теперь солёные, влажные, а платка, обычно спрятанного в кармане шорт, как назло сегодня нет — наверное, он лежит под подушкой, прячется снова. Беспокойство закрадывается, словно дикие звери, ведь только ему Сонхун позволяет видеть те океаны, что льются из глаз.       Но сегодня и море это видит, лаская босые ступни прохладной водой, наверняка оставляющей мягкие солёные очертания на пятках. Сонхуну почему-то кажется, будто эти солёные очертания превращаются в красивые фигуры, которые, увы, разглядеть невозможно: их быстро смывает новыми волнами.       — Страшно?       Сонхун оборачивается и прячет глаза за ладонью, осторожно выглядывая из-под влажных ресниц и чуть-чуть размыкая пальцы. Он надеется, что пришедший не видит его взгляда — поникшего, неестественно лоснящегося горем.       — Знаю, тебе страшно, — голос вновь слышится, но уже совсем-совсем близко. Юноша усаживается рядом, забираясь под самый бок, — по носу бьёт черничный аромат, химозный такой, но значащий лишь одно — присутствие дорого Сонхуну человека.       Хисын-хён.       — Ему тоже страшно. — Юноша, указывая на море, обращает внимание на чужое лицо, стараясь высмотреть каплю заинтересованности. И находит. Сонхун убирает ладонь и в действительности глядит на водную гладь, волнующуюся наверняка не меньше. Глядит не так долго, но ничего не замечает — не видит он того страха, что застрял в собственной гортани.       Никто этого не видит и утверждать о боязни не может, только вот Хисын смеет.       Она, в самом-то деле, за Сонхуна волнуется и за то, какие мысли в голове у него плывут. Россыпь разломанных пазлов мягкой пеленой растворяется, расплывается перед глазами, а после вновь вяжется алым бантом, сковывающим не только шею, но и лёгкие.       В мыслях у него плывут воспоминания, которые завязывают этот бант. Они всё ещё не стараются, ведь хотят сделать больно.       — Но ты ведь смелее, верно? Не позволяй ему глядеть на твои слёзы.       Чужие прикосновения ощущаются не сразу, но важно лишь то, что они просто ощущаются. Сонхун лишь чувствует, как по щекам проходятся хисыновы пальцы, очерчивающие солёные волны и утирающие их окончательно. Хён оставляет лишь черничные прикосновения и лёгкость, коей не было из-за камня на сердце. А ещё делает небольшой подарок в виде аккуратного поцелуя в щёку, к сожалению, не позволяя влажному следу раствориться на коже без его помощи.       Кажется, Сонхун совсем позабыл о том, что показывает свои океаны только платку, спрятанному под подушкой. Теперь и Хисын увидел, только вот он отчего-то не ругает, лишь мягко помогая успокоиться. И он почему-то понимает все опасения, роящиеся в голове новой порцией картонных фрагментов.