Азавак

Патрик работает чётко. Его в прошлой жизни, должно быть, звали как минимум Мойшей: так ловко превращать что угодно в деньги может только благословенный народ Израилев. Это определенно врождённый талант!   Матвей благодарен. Даже сквозь успокоительную пелену седативных, через мутное стекло которой он себя самого почти уже не помнит, не видит, ощущает, как сплошную фантомную боль. Атавизм размером с человека. Рудимент, готовый отсохнуть. От него осталась только пустая шелуха. Боль, рассованная по карманам второпях. Не личность. Так, только воспоминание, смазанным пятном лишенное твердой оболочки “я”, растертое в сыпучую костяную пыль, ископаемое, глупый моллюск, высунувшийся из раковины первый раз в жизни, чтобы быть размазанным по камням. Три дня в тягучем ожидании — это много, когда крыша едет от толпящихся под черепом мыслей. И постоянно хочется то ли руки расхуярить о стену, то ли голову о ближайший угол. Чтобы наконец-то все затихло и истрепанное в клочья сердце обволокла благословенная тьма, останавливая этот бессмысленно пульсирующий механизм. А ему нельзя! Пока не решён вопрос с этим мутным Симеоном, пока Арчи не в безопасности – Матвею нихера нельзя! Даже дышать слишком громко. Потому что с каждым следующим выдохом наружу рвется отчаянье-боль-тоска. Выплёскивается глухим рычанием, вспарывая глотку-гортань-трахею от самого сердца до горящего нёба. Настежь. Добровольная моральная вивисекция. Он так и ходит вскрытый. Кажется, если слишком резко запрокинуть голову, переломится позвоночник и белесым костылем будет торчать в эту длинную прорезь. Он весь испорчен-подточен-надтреснут. Матвей весь – плохо сдерживаемая мука. Раскаяние, утрамбованное под кожу. У него, как у робота, осталась только одна сверхважная программа, горящая красным кодом поверх всего: вернуть Арчибальду его похеренную жизнь. Любой ценой. Идеально, если для этого придется себя закопать окончательно. Матвей хочет быть наказанным. Расплатиться за все свои косяки. Расплатиться своей жизнью за чужую. Разве это не равноценный обмен? Охуенно же! Ему нравится.   В банке на Матвея смотрят подозрительно, обнуляя счет. Нервная женщина в синей рубашке подсовывает документы на подпись. Такие суммы банкомат выдавать отказывается, а живые люди на мертвенно-бледного, зеленоглазого-красногривого, с обдолбанным взглядом героинового наркомана, которому не дали вожделенную дозу мужика в байкерской кожанке с чужого плеча, реагируют испуганно. Мало ли что стукнет ему в голову? Перемотанные бумажными ленточками пачки Матвей молча сгружает в рюкзак прямо поверх смены белья и несесера с мыльно-рыльными. С этим же рюкзаком он переезжал к доку на хату полжизни назад. С ним же едет на его незнакомую родину. В чужом городе он не собирается задерживаться долго, но кто его знает? Может, этот бывший-нынешний Арчибальдов босс закопает его в лесочке? Шанс такого расклада есть, пусть и не слишком большой. Если уж подыхать, то в чистых трусах и с выбритой рожей.   Из отделения банка до места посадки на автобус идти пять минут. Под дрожащими тенями выскелеченных платанов. Массивные белесые кроны шевелят на ветру узловатыми пальцами. Голыми и обглоданными. Перебирают холодный бриз, как старухи жухлую паклю. И стонут тоже по-старушечьи - поскрипывая. Снег с улиц сполз, как обваренная кипятком кожа, кусками-обрывками-грязной сукровицей талой воды, обнажая сырой тротуар, присыпанный мельтешащими тельцами вечно голодных голубей. Они разбегаются из-под ног Матвея перебирая короткими лапками. Смотрят пластмассовыми глазами-бусинами. Курлыкают в след проклятия.     И Матвей улыбается, клацая стальным шариком по зубам.    В половине одиннадцатого отправление его рейса.   Рыжий смотрит на пиццерию по ту сторону площади. Вспоминает, когда ел. В голове появляются только руки Арчибальда с кольцами и квадратными светло-розовыми ногтями. Матвей помнит их вкус и ощущение сухой, грубой кожи на своих губах. Эти руки чем-то его кормили. На их кухне. В их доме.   Который нихуя не ИХ.   И док тоже не ЕГО.    Матвей сам ушел. Потому что так правильно. И так лучше для самого дока. Арчи заслуживает этого «лучше». Главное, не сорваться на полпути и не приползти обратно: скулить и мочиться, блевать отчаяньем на его пороге.   Площадь среди лысоватого парка жмется каменной проплешиной к зданию железнодорожного вокзала. Навороченный стеклянно-хромированный автовокзал выглядит как неудачный подражатель ажурного купола. Перекликается отражениями хмурого серого неба и хищно щерит острые углы. Купол над железкой недосягаемо выше и утончённей.    Матвей ищет свой рейс. Находит. Втискивается внутрь, занимая свое сиденье.   Рюкзак с баблом - под ноги.    Гудящую сумбурными мыслями голову - на подголовник.   К полуночи он будет на другом конце страны, в центре совершенно чужого и незнакомого города, где его Арчи вырос, повзрослел, возмужал, влюбился в конченного мудака. Чтобы потом сбежать оттуда, лелея надежду на спокойствие, и вчистую разбить её о мудака другого. Любящего, но не знающего, как это делать правильно. Делать так, чтоб не больно было. Чтобы не оставлять после себя: шрамы, разруху и грязь.   Когда автобус дергается, перекатываясь механической вибрацией по салону, Матвей забрасывает в пасть очередное, купленное у знакомого барыги, колесо. Пережевывает всухомятку, размалывая зубами спрессованный мел и гранулированное спокойствие для особо буйных. Рецептурные препараты продаются не хуже наркоты. Людям нравится верить в то, что они могут контролировать свой мозг, играть с собственным сознанием краплеными картами. Конечно, изначально понятно, кто будет в проигрыше. Но Матвею похуй. Ему нужно держать себя в рамках. Он должен добраться до этого сраного Симеона и все решить.    Город за автобусным окном проскальзывает, как пленка на быстрой перемотке. Люди на тротуарах – помехи, и движение смазывает их пятнами, размывая в пространстве. Ни лиц, ни четких очертаний. Просто белый шум. Статика чужих жизней, записанная на бетон и асфальт вместо целлюлозы. Матвей сам себе кажется каплей кислоты. Соприкасаясь с чьей-то хрупкой жизнью, он ее разъедает, прожигает насквозь, оставляя после себя дыру.   Улицы заканчиваются эстакадами, уебищными дорожными развязками. Словно безумная пряха ткала это бетонное волокно. Кольца и петли втрамбованы в грунт миллионами колес. Автобус катит по ним, как тонированный передвижной аквариум. Вот-вот разобьется. Люди - рыбки. Лупают выпуклыми гляделками в стекло. Матвей - тупой красный барбус, пучеглазый, бессмысленно хватающий пастью воздух, надеясь отфильтровать из него хоть крупинку жизни, затолкать ее в свои жабры и не сдохнуть за двенадцать часов в этой консервной банке на колесах.   Дорога проходит в полусне. Колеса накрывают отупелым безразличием. Где-то между черным-черным, полным сероводорода морем и горами, в которых он ни разу не был, рыжий умудряется задремать. Очухивается от возни людей в салоне, растерянно смотрит на кружевной каменный торт чужого ж/д вокзала за окном. Башенки, серые жестяные крыши, зефирные стены. Он не дома. Здесь вокзал похож на венский дворец, и даже фонари, несущие караул на заполненной людьми площади, совсем другие.   Отель оказывается дешёвым и неуютным. Ничего общего с фотографиями на сайте, где он заказывал себе номер.   На утро, чтобы добраться до офиса, где обитает техасский рейнджер Симеон, рыжий берет такси.   Чтобы пробиться в нужный кабинет, говорит перепуганной секретарше передать, что он от Арчибальда, что это его бой ездили смотреть тройняшки, Петр-Павел и кто-то там еще.    И его впускают. Под короткое рявканье телефона на ухо секретарши. Под конвоем пары хмурых, мордатых парней. Матвею даже не смешно. Колеса уже достаточно отпустили, чтобы не быть снулой нежитью. Но недостаточно, чтобы стать собой в полную силу.    В кабинете мужик из интернетных фото, на которых успешный-успех и правильно выставленное студийное освещение, выглядит совсем иначе. Тот, кто напоминал крутого Уокера из вестернов золотой эпохи, оказывается вживую на порядок злее, и опасностью от него фонит, как застарелой кровью от мясника. Сложно представить, как Арчи имел с таким дело. Страшно от мысли, что ему придется опять.    Рядом с Симеоном за дубовым столом в форме фасолины сидит какой-то молодой и борзый. С виду, ровесник Матвея. Может, на годик-другой старше. Скалится так широко, словно ему зубы жмут. Белые-белые. Как и волосы. В комплекте с бронзовым загаром эти выбеленные, как у дорогой стриптизерши, зачесанные назад патлы кажутся искуственными. Как и зубы. Как и все прелести метафизической танцовщицы.   Представлять белобрысого вертящимся у шеста довольно занимательно.    Матвей даже тускло улыбается, садясь за стол.    Ему никто не предлагал. Его сюда никто не приглашал. Но ебал рыжий в рот все эти расшаркивания и раболепие, на которые явно настроились эти двое, сидящие, как пара господ в цирке, ожидающие, пока дрессированная псинка начнет плясать и тявкать под музыку.    Вместо слов Матвей молча выкладывает на стол пачки денег. Разок случайно вытаскивает из рюкзака трусы. Удивленно на них смотрит. Белье не его даже. В своем упоительным медикаментозном полусне рыжий спаковал себе в дорогу трусы брошенного бойфренда. Смаргивает секундное оцепенение. Нервно прячет сокровище обратно на дно баула и выстраивает из бумажек две аккуратные башенки. Подталкивает их на середину стола между собой и этими.   Эти молчаливо переглядываются.    Белобрысый дёргает внезапно черной, как сажа, бровью. На скуластой, грубо вылепленной морде проскальзывает удивление, смешанное с азартом. Вякнуть крашенный ничего не успевает.   — Очень интересное начало, — у Симеона глухой, тихий голос. Он почти шепчет. Причем делает это инфразвуком, на который должны особенно ярко реагировать домашние животные. Коты, собаки, дурные красногривые щенки.     Матвей стискивает кулаки поверх полупустого рюкзака и смотрит волком. Едва ли не приподнимает верхнюю губу в желании показать клыки.    Но клыков у него нет, по крайней мере, волчьх или собачьих. И власти в этом кабинете тоже нет. Рыжий пришел сюда продавать свою шкуру. И вставать в стойку смысла никакого. Жалкое зрелище.    — Это за Арчи. Оставьте его в покое. Он плохо приспособлен к такой жизни, — сиплый вдох сквозь сжатые зубы. Сделать рожу попроще. Добавить максимально почтительным тоном. — Я очень благодарен за вашу помощь. Знаю, что Арчибальд сам пообещал подстраховать ваших парней при необходимости. И он это сделает. Мы оба знаем, какой он. Но доку не место в штате. На постоянной основе. Вы ведь тоже это понимаете? Он заслуживает спокойной жизни. Мирной. Без дерьма. Тут вот неплохая сумма. Хватит нанять врача с нормальным дипломом на годик. Любого. Зачем вам ветеринар?    Рыжий следит за абсолютно неподвижным Симеоном. И за ужимками этого белобрысого в соседнем кресле. Он все скалится и сплетает жилистые, смуглые аж в коричневый кисти тяжёлым, как кувалда, замком.   Мало.   Им мало.    Нужно кинуть ещё костей и парного мяса.   Крупные хищники много жрут и любят куски посочнее.   У этого белобрысого глаза настолько светло-карие, что выглядят желтыми. Почти светятся на смуглой роже под черными бровями. Фонят голодом на весь кабинет.   — Послушайте, возьмите вместо него меня? Ваши люди рассказали ведь, на что я способен. Я правда неплохой боец. И курьером могу быть. Байк - мои вторые ноги. Я на трассе, как рыба в воде. Давайте док останется в своей клинке лечить собачек, а я вместо него отработаю, если этой суммы недостаточно.   Крашеный срывается первым. Хохочет, запрокинув голову. Хлопает Симеона по плечу, от чего тот даже не вздрагивает. Вообще никакой реакции. Словно он каменный и движение выше его достоинства.   — Сим, ты слышал? Он хочет на трассу! Отрабатывать! Ну не прелесть? Ой, не могу! А давай ты его мне …   — Игнат.   Смех прерывается одним взглядом. Симеон повернул к скалящемуся лоботрясу голову и замолчал опять, ожидая пока тот сменит выражение своего лица и прекратит клоунаду.   — Ну что? — переспрашивает блондин уже совсем другими тоном.   — Ебальник завали? — это было даже не приказом, так снисходительное предложение от человека, который имеет целый ворох более суровых альтернатив.   Ни одна из них этому Игнату, видимо, не нравилась. Потому что ебальник был тут же завален. Он даже улыбаться перестал.   Только на Матвея смотрит, как охотничья собака, которой хозяин запретил травить дичь и приказал прижать жопу к земле.   Матвей сквозь завесу таблетированного похуизма даже не акцентирует на этой короткой перепалке внимания. Он скорее озадачен подбором животной аналогии для парня: пёс – не пёс? Тигр альбинос? Из тех, что в природе не выживает, и дрессировщику периодически пытается откусить хлебало. Вот только у Симеона слишком жёсткая хватка. Из-под такой не рыпнешься, если уже угодил.   И Матвей сам под эту хватку подставляет холку прямо сейчас, не особо задумываясь, переломают ему позвоночник или просто накинут строгий ошейник потуже.   Похуй. Лишь бы сработало.   — Значит, ты приехал договариваться за Арчи.    Внимание Симеона переползает на рыжего. И это ощущается как прикосновение ядовитой сколопендры. Сначала все немеет от химического ожога, а потом горит.    — Да. Он очень многое для меня сделал. И я хочу ему отплатить.   Честно и емко. И дураку понятно, что за этой фразой кроется что-то большее, чем простая благодарность.   С той стороны стола точно не дурак.    Симеон подтягивает к себе деньги. Меланхолично проводит кончиками пальцев по ребру столбца. Изображает задумчивость и глубокие сомнения. Пока Игнат рядышком жрет Матвея глазами, словно уже нарисовал на нем пунктирные линии, по которым можно разделывать эту тушку и фасовать по пакетам. С маркировкой 1-2-3 сорт.   — Знаешь, бойцов у меня достаточно. Разных. Титулованных и не очень. Уличных и с медалями. Как вот этот вот, — кивает на желтоглазого. Тому так кристально похуй, что даже бровью не ведёт в ответ на такие хозяйские заявления. — Почти олимпийский чемпион. Если бы на допинге не спалился.   Игнат качает головой. Игнат согласен. Игнат явно ждёт, что ему кинут кость. А кость тем временем сидит напротив, не отвечая взаимностью. Даже не смотрит на желтоглазого. Все внимание Матвея сейчас захватил Симеон. Потому что он не зря тут рассказывает о своей охуенности. Он уже все решил. И сейчас снизойдёт до оглашения цены вопроса.   — Я в первую очередь бизнесмен. Понимаешь? И перед собой я вижу не совсем кондиционный товар, который ещё надо умудриться пристроить к делу, чтобы он начал приносить прибыль. Зачем оно мне? Хочешь откупить Арчибальда? — лицо, обрамлённое черной бородкой и проседью на висках, не отражает ничего. В карих зрачках – штиль. Он просто ждёт, пока Матвей медленно кивнет, и продолжает тем же грудным вязким шепотом. — Вот тебе реквизиты. Переведёшь на них ещё столько же. Срок – неделя. Не успеешь, не сможешь… — Симеон разводит руки в жесте фокусника, который устал творить магию и решил пойти в прокуроры вершить суровое правосудие. — Ну, тогда нам придется идти сложным путем.  Тогда добро пожаловать к Игнату. Он придумает, к чему тебя применить.    Матвею даже не нужно смотреть на этого медно-палевого с белым подшерстком у правого плеча Симеона. Он и так знает, что у того плотоядный оскал и слюна скапывает с клыков.   — Понял.    Рыжий подбирает карточку со стола.    Собирает рассыпавшегося себя с офисного кресла.    Дверь.   Тот же мордатый эскорт до выхода из здания.   Немая улица.    Машины ездят беззвучно.    Такси забирает его, как катафалк бродячего мертвеца. Пора домой. Харон недоволен. Аид в бешенстве. На Стиксе опять шторма и Церберы воют.   Симеон наблюдает из окна своего кабинета за тем, как Матвей садится в такси. Руки в карманах брюк, пиджак застегнут только на одну пуговицу.    За его спиной Игнат строит из денежных пачек пирамидку.    — Ну и нахуя его отпустил? Такой кадр сам в руки шел!    Недоолимпиец, как всегда, выебывается. Не был бы он братом симеоновой жены, давно бы вылетел из организации. Возможно, вперёд ногами. А так, любовь Зоряны и их единственной дочери, которая от дяди была в безапелляционном восторге, спасают идиота от большинства проблем, как заговорённый оберег от нечистой силы.   — Мал ещё слишком, чтобы тебе объяснять…   Симеон отвечает лениво и наконец-то улыбается. Сухое лицо с преждевременными морщинами смотрит на него из отражения в окне, вдруг становясь лукавым и почти дурашливым. Рабочая маска исчезла. Под ней совсем другое.   — Ой, да сколько можно! Мне тридцать, а не тринадцать!   Пирамидка из бабла разваливается.   Симеон оборачивается на шумную возню своего шурина. Обречённо смотрит, как он втискивает свою огромную тушу под рабочий стол в попытке собрать рассыпавшиеся пачки.    — Святой Иосиф, за что мне все это… где ж я так нагрешил?  — шепчет себе под нос Сим, хотя точно знает и где, и за что. Добавляет уже громче, чтобы дошло до засунутой под стол белобрысой башки. Хотя диалог, по сути, приходится вести с той частью, которой Игнат зачастую думает. — Деньги на тот же счёт переведи. И, Христа ради, пиздуй в отдел поставок. Там твои идиоты опять что-то с погранцами не поделили. Разберись, Игнат. Или сам на трассу выйдешь косяки отрабатывать. И никакая Зоряна не спасет.       

***  

  Гордость? Удел тех, у кого в теле остались целые кости, а в голове - внятные мысли. У Арчи еще нет психосоматических проявлений абстинентного синдрома от затяжного запоя, который никак не прекратится и точно не делает его спокойнее или адекватнее, но нейровегетативка уже полноценно присутстсвует. Ломка такая, что становится похуй, за что именно его кинули.   Похуй, потому что алкашка больше не спасает.   А мысль о применении на себе чего-то из оставшихся после сотрудничества с Симеоном препаратов пугает сильнее, чем какая-то там гордость. Какое-то там чувство собственного достоинства.   Что это вообще такое?   Ему хватает мозгов не садиться за руль. Не потому, что в крови все еще остались какие-то там промилле с последней попытки упиться до смерти. Просто тупо не доедет ведь. А желание увидеть и наконец-то задать все свои вопросы живому человеку, а не побитым стенам, порождает звериную, шкурную предусмотрительность.   Поэтому усатый, прикормленный уже таксист везет не бухло косматому пропойце, а его самого к причине всего этого упоительного саморазрушения.   Дом Арчи помнит отлично.    Он отсюда своего щеночка забирал. Еще в то странное время, когда они не трахались. Только скалили друг на друга клыки и сосались при любой возможности, как подростки.   Это так выглядит и ощущается любовь? Арчи предпочел бы лоботомию. Тоже разрывает все нейронные связи между лобными долями и наносит непоправимый вред личности. Частичная инвалидизация. Необратимые изменения.   И он очень хочет обнять свою персональную лоботомию, даже если это сделает все еще хуже.   Гордости нет. Осталось только отчаяние. И желание, чтобы хоть на секундочку отпустило.   — Жди здесь. Доплачу. Мы сейчас вернемся, — сипит он усачу.   Голос так и не пришел в норму.    Он весь от макушки до пят - одна сплошная ненорма. Сам бы себя усыпил, как больное животное, но все еще хочется получить ответы. Или хотя бы по ебалу. Как-то внятно все разъяснить. Услышать “почему” да “зачем”.   Все ведь брошенки приползают потом на порог своих кобелей, чтобы скулить и просить переиграть? Арчи не в курсах. Он впервые в роли выебанной подстилки, которую отымели и кинули, посоветовав найти себе кого-то другого для этих дел.   Он же прирожденный “пассив”.   Во рту гадко.   Док знает, как выглядит. Он пытался привести себя в порядок. Повыдергивал швы из выбритого виска. Там теперь уродливый кривой шрам. Рваные раны никогда не заживают нормально. Вечно после них какая-то ебанина остается из жеванной шкуры, кое-как стянутой равноинтервальными стежками.   Похуй.   Печальный, сочувственно-брезгливый взгляд таксиста в спину.   Подъезд. Ступени. Дверь.   Арчи в нее колотится, как ушедший под лед утопленник. Дубасит, не соразмеряя силы. Его кулаки за эти дни уже привыкли. На них наслоение струпов и гематом. Старые-новые-совсем свежие. На черном металле почти не видно буро-ржавых клякс.   — Матвей! — вопль.    Таким голосом можно кричать из ледяного Хильхейма, надеясь, что каменые йотуны услышат, сжалятся и быстро раздавят.   Его личный йотун - молчание.   Его личный смертельный диагноз притаился за дверью, по которой Арчи сползает. Хрипит. Утыкается лбом.   — Пожалуйста... пожалуйста, щеночек, — жалкий скулеж. — Я так больше не могу.   Никакого ответа. Никого не интересует, может он мочь или собрался прямо тут, на пороге сдохнуть.   Из транса его вытаскивает и поднимает с колен дребезжащий звонок таксиста.   Из динамика спрашивают, ждать ли еще.   Арчи очень хочет сказать “да”. Самому себе. И остаться у этой двери на коврике, поклоняться неумолимому черному металлу.   Но он встает и идет вниз.   Вниз.   ВНИЗ!   Кажется, что под землю, но на самом деле просто на улицу.   Таксист возвращает его в разгромленную клинику. Второй этаж там давно перестал напоминать что-то жилое. Последнюю ночь Арчи спал в рабочем кабинете на кушетке. Возвращается туда же. К очень соблазнительным ящикам контрафактных препаратов в подвале. К мутно-сизому медицинскому спирту, кое-как разбавленному в графине водой из-под крана.   Он бухает.   Орет.   Ходит от стены до стены, уговаривая себя забыть, где лежит ключ от подвала.    Пьет еще.   И находит упакованную картину.  Пергаментно-коричневая грубая бумага слезает клочьями, обнажая полотно. Ее никто так и не снял за все это время. Матвей тогда свою работу подарил за обещание вернуть ему байк безо всяких дополнительных условий. Он уже тогда знал, что кинет Арчи? Или это было чистое наитие? Холст смотрит на дока безумными зелеными глазами. Влажные красные волосы. Белый, как парафин, лоб. Знакомые черты кажутся еще более острыми и неживыми. Мокрое стекло удручающе реалистично. Оно отделяет нарисованный мир от реального. Прижатая к нему с той стороны идеальная ладонь заставляет на себя молиться куда эффективнее запертой двери, в которую дока так и не впустили.   Арчи прикасается к ненастоящим пальцам, гладит их, проваливаясь все глубже в свой ледяной коллумбарий.   В глазах Матвеевого автопортрета отражается другой: плечистый бронзовый силуэт. Черноволосый. Знакомый.   Наверное, именно в этом проблема.   Арчи просто не тот, кто отражается в любимых ядовито-зеленых глазах с самого начала. Он просто не тот.   Глухой всхлип. Гулкий удар.   Арчибальд не помнит, как оказался на полу. Он просто бьется со всей дури затылком в дубовую боковину своего рабочего стола. Обнимает оставленное как последняя милость приговоренному, дьявольски талантливое, обличающе красноречивое полотно. Воет и дубасится затылком о стол. Раз за разом. Все сильнее и безжалостней.   Пока боль физическая не становится достаточно сильной.   Пока все не заволакивает мрак.