Азавак

Город принимает его, как заядлый Джанки ядовитый порошок. Пускает дозой по венам асфальтовых трасс, мажет стылой морской солью, запахом вечной ржавчины. Так привычно. Знакомо. Он дома. В старом прокрустовом ложе из рыхлого известняка и железа. Вавилон разлагается на районы, врастает в грунт километрами мицелия хаотичных катакомб, непрерывно выдыхает в воздух ядовитые споры смога. Город скребется в затылок скрипом готовых вот-вот развалиться заводских заброшенных скелетов. Таращит провалы пустых глазниц фасетчатых окон через дорогу от Матвеевого дома, отгороженный хлипким забором, как загон с плотоядными сороконожками, стерегущими линию прибоя от зевак.   Море методично обгладывает набережную совсем рядом, собирается в складки волн, словно застиранная бурая простыня. Машет бахромой ледяной пены на ветру. Движется, перетекает, обкусывает сахарное крошево песка.   Матвей не идет побродить по пустынному пляжу. Не заходит в ближайший продуктовый за чем-то съедобным. Знакомый барыга уже оставил в его почтовом ящике конверт со спасительной химией. Незримая смирительная рубашка обнимет крепко, почти так же, как по ночам обнимал док.   Матвей оставил все, что заработал за последние несколько лет, уебищному Симеону.   И все, о чем он может сейчас думать - нужно еще!   Нужно еще. А поэтому дома он ищет контакты риелтора. Незнакомым ломким голосом договаривается по телефону о скорой встрече. Вспоминает, где документы на квартиру.   Странный, конечно, повод порадоваться, что мать свалила к своему крайнему мужику, откупившись от великовозрастного сынишки их когда-то общей конурой. Хоть за что-то Матвей ей все-таки благодарен. Собственное рождение все еще не повод для подобного.   Звонок в дверь застает Матвея в запыленной комнате. На полу со дня его возвращения в конуру вытоптаны дорожки по траектории передвижения. Все углы в хлопьях паутины и невесомой взвеси, которой непрерывно исходят стены дореволюционной постройки. Белые холсты похожи на окна в пустоту, живущие тут вместе с пауками на правах полновластных хозяев.   Обнаруженный на пороге улыбчивый идиот протягивает Матвею знакомые ключи.   — В лучшем виде! Ни единой царапины! Бегает, как грешник по сковородке!   У пацана на байкерской косухе белой краской нарисованы кресты и ангельские крылья. Волосы на прямой пробор тоже двухцветные. Одна половина – как молоко, вторая как смоль. Монохромный идиот салютует, скрестив пальцы, словно собирался благословить благодарную паству, но опомнился в последний момент. В темно-карих глазах черти жгут ворованный ладан. Крестоносец оставляет Матвея охуевать на пороге с протянутой рукой. Бодро гремит по ступеням тяжелыми ботинками и подцепленными к черным джинсам цепочками. Что-то из этого наслоения блестяшек просто украшено мелкими крестиками, что-то на полном серьёзе - розарии, словно этот странный ободрал в какой-то подворотне зазевавшегося батюшку.   Ключи жгут ладонь. Ключи от его детки. От байка, о котором он забыл, втемяшившись в бородатого мужика. Он сейчас в растянутой футболке и трениках. Медленно идет вниз по ступеням, как сомнамбула, не до конца уверенный, что под пятой окажется следующая ступень, а не портал в ад - так удачно черно-белый курьер был похож на какого-то вестника апокалипсиса-второго пришествия-первого причастия. Может, притащил за собой всю преисподнюю? Матвею там будет уютно. Он на самом деле уже почти там.   Байк красуется во дворе, багрово-алый и вылизанный, словно только что из салона. Никаких следов падения. Ни единой царапинки.    И Матвея мажет, как паралитика под спидами. Руки-ноги - в эпилептический тремор, глаза засыпает белой крошкой статических помех. Он остается стоять только потому, что успел ухватиться за сиденье поставленного на подножку мотоцикла и, кажется, вот-вот блеванет на отполированный и сверкающий новизной байк.   Ебануться! Погано до потери сознания. Потому что вот этот багровый пиздец во дворе - означает все. Финальная точка. Его кинули. Уговор соблюден. Их чертов договор, в который верил Арчи. Надежда на то, что можно еще что-то потом переиграть, когда все решится и будет опять безопасно, сдохла. Вместо надгробия - его обожаемая детка.   И то, что Арчибальд вернул байк, но не вернул подаренного пса, тоже говорит о многом. Да обо всем! Его выкинули из своей жизни, как и полагается. Слили в унитаз. Смыли с рук, как вязкую грязь. Хорошо ведь? Он же сам этого хотел! Хотел ведь?   Матвей проглатывает приступ паники, загнанно дышит. Распрямляется, чтобы нашарить в кармане телефон. Нужный номер находится не сразу. Времени как раз хватает отдышаться и проговорить в трубку уже почти нормальным голосом:   — Лихой, привет. Ты все еще хочешь мою детку?   С той стороны затяжное молчание и грохот на фоне. Потом сквозь завесу охуевания картавый бас выдает:   — Ну да...   Видимо, сильно хочет, потому что никаких дополнительных вопросов, только тяжелое дыхание в трубку, словно он там себе сейчас надрачивает на эту призрачную возможность заполучить давно желанную игрушку.    — Тогда вот ту сумму, которую ты последней предлагал, мне на счет, и я оформляю доверенность с правом продажи. Ну или дарственную, если тебе так лучше. Короче, с тебя бабло, с меня байк. Лады?   — Охуеть! Ты серьёзно? Охуеть, бля! Давай мне номер нотариуса, все оформляем сегодня же!   — Хорошо. Ща все скину. Ты готовь деньги.   — Ой, что их готовить! Кипятком их тебе залить, как дошик? Оформляем бумаги, и я все по безналу скину. Если нужно бумажками, придется чутка подождать.    — Безнал подойдет. На созвоне.   — Давай, Красный.   Связь обрывается. С околачивающимся где-то в Аркадии Лихим, с реальностью, с собственной прикопанной где-то глубоко надеждой вернуть то, что сам заруинил.    Матвей возвращается в свою конуру, чтобы присыпать раны таблеточным порошком. Законопатить уши медикаментозным отупением. Думать сейчас не нужно. Он находит контакты нотариуса, который переоформлял квартиру с матери на него. Отзванивается, договаривается. Доплачивает за срочность.    К вечеру все почти окончено. Бумажки подписаны. Дальше бюрократическая машина будет вертеться сама, смазанная двойным гонораром лысеющему мужичку в потной рубашке, улыбкой похожего на огромного злого ворона Ладо и Матвеевым безразличием.   Он устает жрать таблетки и смотреть в стену.   Привычка в таких случаях диктует знакомый паттерн поведения.   Непривычно добираться до клуба на такси. Садиться за руль фактически уже проданной детки рыжий не рискует. Лихой, конечно, и покоцанный байк купит, но цену скостит. А ему сейчас деньги важнее возможности по-быстрому разьебаться о какую-то мимо проезжающую фуру.   Охранники на входе обыскивают лениво, больше для галочки. Матвея тут знают и знают, что он не таскает с собой дерьма. Ни стафа, ни оружия, только врожденная придурь. В случае конфликтов ему всегда хватает рук и собственной злости. Колеса в клуб он не взял, опасаясь поддаться соблазну превратить их в часть какого-то коктейля полной горстью.   Внутри клуба полупусто. Сегодня не пятница и не выходные. Пара столиков в тени занята движущимися тенями. Лениво трущиеся на танцполе фигуры сбились в плотную кучу, оставляя по периметру пустое пространство. Кто-то сосется. Кто-то пялится в черный потолок.    Бармен кивает, когда рыжий стукает о стойку локтями. Он сегодня концептуально в черном и круги под ярко-зелеными глазами в тон прикиду.   — Опухоль мозга, — говорит рыжий, поворачиваясь к залу спиной.   Надежда забыться очень призрачная. Она почти уже мертва, но Матвей продолжает тормошить хладный труп и прикрываться им от действительности и собственного отражения в зеркалах за барной стойкой.   — И что, норм коктейль? — лениво интересуется тело справа. Тело в белой майке на перекачанной раме выставило все, чем наградила родная качалка и отменная генетика, смотрит на рыжего чересчур заинтересованно.   Это он зря.   У ноунейма черные кудри, бычья шея, иероглифы, ползущие чернилами из-под трещащих по швам рукавов и горловины.   — Попробуй, — советует Матвей.   Попробовать явно не против. И бухло, и советчика. Тело придвигается ближе, пересаживая поджарую задницу на соседнее сиденье. Кивает бармену, требуя себе намешать такую-же бурду.   Пара стопок с плавающими мутно-белыми хлопьями оказывается перед ними максимально быстро.   — Бля, какое оно стремное... — вертя пальцами свою порцию опухоли, выдает этот безымянный любитель восточной стилистики.   Вместо ответа Матвей опрокидывает в себя стопку, почти не чувствуя вкуса. На выдохе требует:   — Еще!   Это бармену, и умелец в белой рубашке с криво обрезанными рукавами и бабочке безропотно мешает вторую порцию бурды.   — Ты куда-то спешишь?   Белая майка не унимается. Цедит свой коктейль маленькими глоточками, пока рыжий заливает залпом уже второй, чувствуя, как горло немеет.   — Тебя ебет?   Сакраментальный вопрос. Смех у майки нервный и лающий, он им заходится, прикрывая влажные от коктейля губы ладонью.   Стесняшка, мать его ебать.    — Нет. Вообще никто не ебет. Прикинь? Мужик бросил ради какого-то дрыщавого ресторатора. Он сюда часто пытался меня вытащить, когда еще вместе жили. Но я не особо люблю такие места.   По идее, рассказывать о своих бедах и бывших положено бармену. Но Майка, видимо, считает пирсингованные уши Матвея более подходящими. Добавляет, отпихивая от себя полупустую стопку.   — Меня Вадим, кстати, зовут. А тебя?   Знакомиться с кем-то для любых целей, кроме мордобоя, рыжий сегодня вроде бы не собирался. Просто выполз на люди, опасаясь, что дома совсем поедет кукухой. Но Вадим этот улыбается на удивление застенчиво и поглядывает, отслеживая реакцию на свой беспонтовый подкат.   — Матвей.   Буркает, все еще не уверенный, что ему это все надо. Требует себе еще одну опухоль жестом. Вадим под шумок спрыгивает на банальный вискарь и разворачивается к рыжему тяжёлым, как бетонная плита, корпусом демонстрируя обтянутую полупрозрачным стрейчем рельефную грудь. Охотничий костюмчик у качка, что надо. Матвей с кривой ухмылкой отслеживает взглядом татуировки по бугрящимся рукам.    В другой день это великолепие сняли бы еще на входе.   Спустя два часа эта белая грудь почти лежит на барной стойке, а заплетающийся язык Вадика с трудом выговаривает слова.   — Ты представляешь? Он говорит, я ску-учный! Мол, нам еще не по пятьдесят лет, чтобы сидеть как две кошёлки в квартире и варить борщи! Какие борщи, Матвей? Я вообще из супов могу только куриный бульон сварить! Я ради него вот это все, а эта су-ука....   Вадима развезло на удивление быстро для его веса. А Матвея, наоборот, успело отпустить. Он давно утратил шанс свалить от этого скатившегося в пьяную исповедь, и бармен последние полчаса наливает только апельсиновый сок и содовую.   И можно слиться. Сказать, что идешь поссать и вместо этого ушиться домой, но на хнычущего амбала в полупрозрачной сэксшопной футболке найдутся охочие даже в полупустом клубе и в будний день. Быть выебанным в сортире или приватке на втором этаже - точно не сделает лучше этой бухой брошенке. Матвей чувствует с ним странную солидарность. Хотя бросили, по идее, не его, а он, но ощущение такое, словно наоборот.   — Ладно, Вадик, давай тебя домой довезем? — предлагает, уже вызывая такси.    Бармен их игнорирует. Налакавшееся тело само подкатило к рыжему, а значит, подписалось на все, что будет дальше. По негласным законам, кто даму поит - тот ее и утанцовывает вдаль. С той лишь разницей, что у них тут не предвидится продолжения знакомства в жанре 18+. Матвея не тянет ебать полувменяемое тело, даже если само оно вполне не против. Он в принципе не хочет никого и ничего. Рыжий достиг желаемого. Отвлекся от закольцованных мыслей. Скулеж о бросившем мужике оказался очень кстати.   В благодарность Матвей даже позаботится, чтобы эту пиздливую тушу не пустили по кругу в ближайшей подворотне. Вадик точно не часто посещал гей-клубы, иначе не вешался бы тут на первого-лучшего, напиваясь до слезливых соплей.   Выволочь амбала из зала задача не самая легкая, но Матвей и не такие туши ворочал в клетке. Мужик бормочет что-то про блестюшки в ушах и та-а-акие сильные руки. Послушно спотыкается до такси. Трамбуется на заднее сиденье под недовольным взглядом водилы. За в хлам бухого клиента придется доплачивать. Если этого алкаша стошнит в салоне - доплачивать очень существенно.   — Вадим? Слышишь? Ты где живешь? Адрес назови!    Их прихваченные куртки комком лежат у рыжего на коленях, и пиздливая брошенка норовит уложить резко отяжелевшую голову поверх них.   — Не хочу домой! Там все напоминает про Эдика! — пьяно скулит этот и все-таки роняет буйную голову на курточную подушку, загребает Матвея одной рукой за талию, второй - за колени.   Спрятался, типа. Харей вниз. Не видно его.   Рыжий пялится в затылок бухого амабала и понимает, что не договорится с ним вот таким.    Называет свой адрес. Откидывается на сиденье и просто плывет сквозь перемигивающийся неоновыми искорками город.    Похуй.   Руки безвольно опущены. Взгляд вылавливает вспышки рекламы и длинные линии гирлянд. Незнакомое тело давит на колени. Если на него не смотреть, можно представить совсем другое. Главное не прикасаться. Руки сразу же узнают подмену. Арчи никогда бы не натянул на себя похожий на ростовой гондон шмот. У Арчи волосы были бы собраны в мягкий, пахнущий сандалом и амброй пучок. Или распущены русыми волнами по плечам. Когда они трахались, эти волосы тяжелели от пота и делились на почти кукольные локоны. Со спины выглядело охуенно.    Вадим умудрился уснуть, и, чтобы вытащить его из такси, приходится тормошить и тянуть за оттопыренное розовое ухо. Таксист напрочь отказался заезжать во двор и, получив свои честно заработанные, с недовольным хлебалом ждет, пока бухие пидарасы покинут его авто.   — Мы приехали? А где мы?   Вадя все еще бухой и практически падает, споткнувшись о бордюр. Матвей его с видом обреченного удерживает и тащит. Зачем - непонятно. Тут бы можно было и кинуть придурка. Протрезвеет, сам доберется домой. Лузановка, конечно, не самый тихий район, обобрать только так могут. Но вряд ли выебут или подрежут.     — Ну ты ж не хотел к себе домой?   Злиться на эту пьянь смысла никакого нет. Злиться надо на себя за внезапный приступ альтруизма, который с идиотизмом созвучен совсем не зря. А может, ему просто не хочется оставаться в своей конуре одному? Перегар и бухой храп малознакомого тела скрасят эту ночь. На утро будет неловко и придется объяснять этому телу, что его никто не ебал.    Они бредут до нужной двери. Отмеряют ступени. Все это такой ебаный сюр. Не имеет никакого значения. Завтра этому страдальцу будет стыдно, неловко и поделом.   Матвею, в принципе, плевать.    Он просто старается не съехать с катушек раньше времени.   Выходит хуево.   Как и все в его жизни.     

*** 

   Ворох скомканного постельного белья на кушетке в кабинете. Стол, заваленный бумагами и обёртками от привозной жратвы в равных пропорциях. Матвеев автопортрет смотрит на это все сквозь несуществующее дождливое стекло, прижав одну большую белую ладонь с той стороны. Отражая дьявольской зеленью своих глаз вовсе не кабинет Арчи, а кузницу Ставра с его массивной фигурой на фоне огня.    В этом, видимо, изначально была вся проблема. Пока Арчибальд смотрел только на Матвея, Матвей видел что-то совсем другое. Или кого-то другого.   Док устал пить. Он все больше спит, зарывшись в ворох притащенного с жилого этажа тряпья. Находиться в их квартире физически больно. Там накатывает такая беспросветная тоска, словно его щеночек не свалил в свою лучшую жизнь, а умер. И бухать от этого непереносимого горя хочется безудержно.   Док устал. Износился. Состарился на целое десятилетие. Он перестал следить за своим швом на виске. Приступы головной боли стали неотъемлемой частью каждого дня, и Арчи им почти рад. Пока его терзает мигрень, он может полностью на ней сосредоточиться. Раскалывающая череп боль прекрасно глушит боль другую, окутывает ядовитой ватой агонии, стирая все мысли и воспоминания.   Сейчас Арчи почти трезв.   Сидит в своем рабочем кресле, хотя о работе нет ни единой мысли. Он пересматривает заведённое в их самый первый день досье. Жаль, в нем нет фото Матвея. Можно поискать в разбитом телефоне. Он успел нащелкать свое проклятие, когда тот спал. На кухне исподтишка. В гостиной с ноутом на коленях. Рыжий настолько яркий, что слепит. На него невозможно смотреть, чтобы глаза не начали слезиться.    Док устал уговаривать себя не делать глупостей и ждать. Ему нужно хоть что-то. Торг с собственным безумием заканчивается быстро. Он почти трезв. Можно даже не вызывать такси. Просто взять ключи. И…   Дорогу до нужного дома он находит как раненое животное. Интуитивно, почти не разбирая поворотов и сигналов светофора. Мозг по привычке реагирует на дорожные знаки и пульсацию сигнальных огней едущих впереди машин. Если бы Арчи хоть на секунду всего всерьёз задумался, то просто выехал бы на встречку и прекратил эту пытку самым простым и действенным способом. Но он слишком упрям. Он все ещё на что-то надеется.    В конце этого пути его ждёт шанс ещё раз увидеть свою адскую псину. Красногривую и безжалостную. Это стоит мучительных попыток перетерпеть очередной приступ головной боли на красном и ехать дальше.    Лузановка прилипла к морскому берегу, как опухоль. Расползается коростой старых бараков и новых магазинчиков, заброшками ржавеющих заводов, яркими язвами пляжных клубов. Лоскутное одеяло, на котором заплатки из парчи и обоссанной мешковины рядом.    Арчи не заезжает во двор. Тормозит у тротуара, как гондон, заехав одним колесом на пешеходную зону. Ему нужно время. Отдышаться, прийти в себя, собраться с духом, чтобы выйти в вязкую холодную ночь и опять стучаться в запертые двери. Он уверен, что и в этот раз ему не откроют. Но не может отказаться от ещё одной попытки. Безнадежно надеется.    Отвратительно.   Руки на руле подрагивают. На них сейчас ни единого кольца, только заскорузлые ссадины на массивных костяшках, как прилипшая к чернильной коже ржавчина. Зачем маскировать свое уродство? Теперь уже все равно.    Нужно выйти. Протащить себя во двор и до нужной двери. Сердце колотится так, что впору подозревать предынфарктное. Вдох-выдох.   Сейчас!   Арчи уже открывает дверку и поднимает глаза.    Арчи видит. Подъехавшее такси, из которого вываливается знакомая фигура. Не в одиночку. Матвей вытаскивает из салона огромного, одетого в донельзя узкую футболку мужика. Совсем не по погоде. Не по погоде и кричаще красивого. Татуированные руки рельефны и со вкусом раскрашены. Татуировки лезут на шею. Матвей это тело взваливает себе на плечо, обнимая за талию. Прихватывает скомканный ворох какого-то тряпья второй рукой. Очевидно, их куртки.   Откуда они? Как давно знакомы?   Парням весело. Рыжий что-то говорит. Арчи не слышит, что именно. Но, кажется, каждое движение губ остаётся ожогом на сетчатке.   Что-то хрустит внутри.   То ли раскрошившиеся зубы, то ли отломленная ручка, оставшаяся в пальцах дока куском посеребренного пластика. Его парализует. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Невозможно даже моргнуть, оторвать взгляд от весело шагающей ко входу во двор пьяной парочки.    Вот теперь точно все.   Арчи понимает, его не просто бросили. Матвей от разрыва только в выигрыше. Последовал данному ему же совету. Нашел себе другого и сейчас тащит в свою квартиру трахать. Что может быть более наглядно? Окончательно? Что может быть больнее?     Накрывает паника. Накрывает удушающим валом, размазывая в дрожащий полуживой фарш. Арчибальда разламывает на бессвязный скулеж и блевотные конвульсии. Он давится воздухом, как комками ваты, просроченными концентратом синильной кислоты. Валится на пассажирское сиденье и воет. Это конец. Больше никакой надежды. Его не просто выкинули к хуям. Ему нашли замену так быстро, что это красноречивее любых слов.   У этой пытки нет рамок и временных ограничений. Арчибальду кажется, его заживо потрошит и сшивает кривыми кусками прямо там, внутри ставшего катафалком машинного салона. В себя приходит уже совсем другое существо. Оно даже собой не ощущается. Это какой-то полуживой монстр Франкенштейна, заброшенный создателем на полпути. Оживленный просто ради веселья.   Когда Арчи опять может дышать и мутная пелена рассеивается, на улице больше нет ни Матвея, ни привезшего его такси. Только редкие, ползущие по своим делам машины и ещё более редкие прохожие. Дело уже к полуночи.   От мысли, что именно сейчас происходит в квартире с окнами на море, становится дурно. Становится жутко. Хочется выйти. То ли из салона, то ли из этой жизни. Вынести дверь с ноги и провалиться в бесконечный космос. Падать в центр галактики сквозь абсолютный температурный нуль, замёрзнуть в одно мгновение и курсировать по геостационарной орбите вечность.   Арчи вываливается в ночь, только чудом не падая на колени. Спотыкается о парапет. Бредёт.   Если сейчас подняться на Матвеев этаж и постучать, что он ему скажет? А имеет ли Арчи право устраивать сцены? Требовать объяснений? Это ведь даже изменой считаться не может. Его кинули. А потом нашли другого. Да, быстро. Да, больно. Но станет ли легче, если он увидит полуголого Матвея и эту татуированную тушу за его спиной?   Арчи проходит мимо. Заставляет себя шагать вдоль стены, за которой его щеночек ебет другого. Или ебут его. Бредёт дальше. Хотя проще было, конечно, сесть за руль и уехать. Вот только если сейчас завести мотор, домой он точно не дотянет. Никуда не доедет. Останется где-то в смятом железе, законсервированный своей болью, как в саркофаге. Пока не вскроют автогеном.   Есть проверенный выход. Дальше по улице горит красной вывеской круглосуточный. Там точно есть что-то достаточно крепкое. Уронить себя в очередной алкогольный коматоз гораздо лучше, чем совсем сломаться.   Док ищет на верхних полках что-то знакомое. Расплачивается и разрывает картонную упаковку прямо у кассы. Оставляет ее развороченным черным гробиком, словно из него кто-то выбрался погулять.     Пробку нахуй. Выкинуть уже в дверях.   Горло обжигает знакомым привкусом орехового яда с запахом дубовой бочки.    Мало.    Арчи выходит из магазина, за каким-то хером сворачивает к пляжу. Линию прибоя стережёт чахоточный парк. Проеденные подагрой и ветрами деревья цепляются корнями за песок из последних сил. Совершенно лысые и безжизненные. Кажется, при следующем шторме они потеряют последнюю связь с землёй. Разожмут пальцы и попросту улетят. Унесутся вслед за ветром одеревеневшими призраками, стряхивая с корней мелкий песок и крупную дрожь сожаления.   Висок покалывает от пронзительного холода. Снег тут не задерживается. Его съедает соль и дыхание прелой земли. Комья грязно-белого в тени искореженных древесных силуэтов похожи на застарелый гной поверх рваных ран. Он тоже поутру, под малиновыми языками рассвета будет истекать прозрачной сукровицей и стремительно таять.    Арчи бредёт до самой воды. На мокром песке следы от тяжёлых ботинок, как пунктирная линия разреза: оторвать здесь.    За его спиной, где-то позади справа все так же стоит Матвеев дом. Не рассыпался. Не провалился в катакомбы, от того что там совершается святотатство. Мысль о том, что именно сейчас делает безгранично любимый, стучится внутри черепа, будто хочет проломить его.    Арчи давно перестал следить за своим швом. Не носит повязку, не смазывает узелки, стягивающие рассечённую кожу. Он не знает, как выглядит. Почти забыл свое отражение. И сейчас пальцы сами тянутся к выбритой коже вокруг раны. Ощупывают, царапая ногтями розовый рубец. Если надавить сильнее и рвануть, ему станет легче? Эти мысли вытекут из головы? Исчезнет ли образ улыбающегося зеленоглазого беса, которым он одержим?   Вместо осмысленного членовредительства Арчи пьет. И шагает вперёд.   Он не верит, что станет легче.    Даже если вскрыть себе череп. Даже если, не останавливаясь, идти в гудроново-черное беспокойное море, идти, пока оно не поменяется новым небом над головой - все равно легче не станет. Арчибальд знает, что даже на самом дне, пропитавшись солёной водой насквозь, он будет помнить и будет видеть любимое лицо. От такого нет спасения и панацеи, нет экзорцизма, который излечит.   Арчи хлебает безвкусный огонь из горла. Ничего не чувствует обожженным горлом. Ничего не чувствует окоченевшим телом, когда вода доходит до самых коленей. Грязно-серая пена вскипает на гребнях, накатывает и оседает, шипит, как рана, к которой прижали раскалённый металл.   Ему не больно.   Лёд бьётся о ноги, обвивает петлями щиколотки. Уговаривает сделать ещё пару шагов.    Что такого в том, чтобы остаться тут. Навсегда? Может, за зиму его выморозит достаточно, чтобы перестать помнить? Чтобы не вынашивать неспособную обрести покой любовь, как раковую опухоль, немогущую родиться и стать чем-то большим?   Нужно было брать две бутылки.   Арчи это понимает, когда на следующем глотке во рту остаётся только пропахший гнилыми водорослями воздух.     Оглядывается назад, думая, стоит ли идти за второй.   Зачем?    Зачем он делает хоть что-то?   Размахнувшись, он бросает пустую бутылку волнам. Как кость злой псине. Она назад ничего не принесет. Проглотит и не подавится. Лизнет языком окоченевшие колени.   Арчи кричит. Орет, выблевывая в ночь свое отчаянье. Вопль тонет в полете волн, стирается о бесконечное «шшш» на повторе. Его не слышит никто, даже обмороженные, истеричные чайки, спящие на камнях пирса вдалеке.   Бессмысленно.    И он, и его жалкие попытки не свихнуться.   Арчи выходит на песок, втаптывая собственные следы поглубже. На ходу набирает номер таксиста. Ему стоит доплатить за нервы.   И за химчистку салона. На заднее сиденье Арчи садится, источая алкогольные пары и запах морской воды.    — Куда? — усы водилы воинственно топорщатся, отражая сакральное неодобрение.    Мужичок на проблемного пассажира даже не в зеркало заднего вида смотрит, оглядывается, развернувшись всем корпусом.   — Домой. Адрес знаешь.    — Ага. — соглашается, но с места не двигается. Так и смотрит обвиняющим взглядом.   — За промокшие сиденья доплачу.   Арчи пытается заставить мужика наконец-то уехать. Не получается.   — Да не, я о другом. Вот смотрю на тебя и думаю, шо ж ты себя так не бережешь, а? Из-за бабы, да? Кинула?   Это даже не смешно. Но Арчи нервно кашляет лающим хохотом.    — Так заметно, что кинули меня, а не я? — глупый вопрос. Но Арчи сейчас в принципе не способен быть умным. Или просто быть хоть каким-то. — Да. Бросила. Точнее, бросил. Мужик меня бросил. Очень красивый, совершенно ёбнутый на голову мужик, с которым я прожил чуть больше месяца в одном доме. Всего-то.    Наблюдая, как меняется лицо таксиста, док ощущает странное удовлетворение. Словно поставив мужчину в известность о своей ориентации, он сделал что-то хорошее.    — Ох… ну, бывает.   Усатый явно тушуется и наконец-то заводит мотор. Арчи хочет, чтобы дом Матвея оказался как можно дальше. Так лучше. Так больше шансов, что он не сорвётся и не пойдет долбиться в его дверь, орать и требовать объяснений, скулить и упрашивать вернуться, наплевав на все.   — Знаешь, дружище, — остановившись на светофоре, заводит традиционную таксистскую шарманку нравоучений усач, — Моя Янка тоже меня как-то кинула. Молодые были. Дурные. Я вечно где-то пропадал. А она терпела-терпела, да и собрала свои вещички. Приезжаю как-то домой, а ее нет. И только записка на столе. Мол, все не могу, доконал, живи сам, как тебе хочется.   Бубнеж усача о том, как от него жена ушла, проносится мимо, подсвеченный фонарными огнями, как глазами мертвецов, которые стоят у дороги с инфернальными фонарями, тормозя зазевавшихся Харонов. Арчи почти не слушает. Смотрит в лобовое стекло таким же пустым взглядом, как фары на встречке.   — Ну, я поехал за ней, начали спорить. Всякое вспомнили. Плохо все могло кончится. Но я ей, значитца сказал, успокоишься, передумаешь, возвращайся. И потом раз в месяц приезжал и спрашивал. Передумала? Нет? Давай передумывай. Это я к чему? Оно у вас, гомосеков, может и по-другому все, но с человеком, который злится, договариваться сложно. Ты мужик, обожди. Дай своему, кто он там, время перекипеть. И где-то через месяц приди, спроси, передумал, может? А потом ещё раз спроси. Бабы, они любят, когда за ними бегают. И когда готовы договариваться с ними, тоже любят.    Совет от бомбилы выглядел как злая шутка. Арчи прикрыл ладонью глаза и истерично заржал, чтобы не сорваться в ещё более истеричные слезы. Его колотило всю дорогу до дома. Потом этот уебищный тремор сменился головной болью, которой док был рад как родной.   Расплатившись с философом отношений и тактики измора, он побрел к своему дому. Разгромленному точно так же, как и хозяин.