Азавак

— Я люблю тебя…  Первые слова, едва разлепив веки. Голосом мертвеца, сухим и ломким, как крылышки стрекозы под стеклом в музее естествознания.  В ответ - лишь молчание и панически-страдающий взгляд.  Собственный голос не узнаваем. Он хрипит и вязнет в глотке, как стальная, лезвийно-острая стружка. Слова приходится выдирать из себя, как колючую проволоку. Кажется, на пересохшие губы вместе с дыханием опять брызнет алым. Но в пасти - Сахàра, зато вот глаза слезятся. Их слепит холодный свет и знакомое, светлоглазое лицо.  Матвей видит только его и бесформенные цветные пятна на заднем фоне. Но главное — это Арчи. Его Арчи. Настоящий. Живой! Он держит рыжего за руку, сжимая ослабевшие пальцы слишком сильно. Делает больно. Делает хорошо. Эта боль продирается даже сквозь вязкое посленаркозное отупение.   Смердит больницей. Горькими медикаментами. Живот стянуло противным ощущением налипшей чужой мертвой кожи. Рыжий не знает, что там. Швы? Повязка? Да и какая разница?  Арчи смотрит на него, напряжённо, сжав губы в плотную линию. Такой серьёзный. Почему он молчит?  — Детка? Я что, скоро сдохну? Ты чего такой хмурый?  Спрашивать о том, как прошла операция и что там с кишками, не хочется. Похуй просто! Такие ведь мелочи по сравнению с тем, что Арчи опять рядом.  Улыбка получается натужной, и от нее, такое впечатление, лопается пересохшая кожа на губах.  — Ну ты, блядь, уникум, щеночек…  Обречённо выдыхает его очень личный ветеринар. Наклоняется ниже, целуя пойманные пальцы. Смотрит в упор. Дышит на кожу костяшек теплом. Добавляет, так и не отодвинув бородатую рожу от бледных, как обезжиренная сметана, пальцев своего пациента.  — Обычно после наркоза люди либо матерятся, либо мамочку зовут. А ты…  Рыжий заторможенно моргает, шевелит плененными пальцами в тупой попытке потрогать русую бороду. Арчи исхудал, весь осунулся, кажется, даже состариться умудрился за эту пару недель на добрую пару лет, так что теперь их разница в возрасте действительно заметна. Это все наполняет Матвея чувством вины, как брюхо бродячей псины - глистами. Вина и раскаяние шевелятся внутри, извиваются, бесконечно жрут и порождают друг друга. Кажется, кишки сплошь забиты этими белесыми червями. Вот-вот лопнут. И бесконечным потоком полезут наружу Матвеевы сожаления, извинения, желание искупить содеянное любой ценой. Раскаяние – жгучая, ядовитая прививка от ошибок. Ты либо сдохнешь, либо научишься больше так не делать.  — Прости. Я кажется всрал первое признание. Как и наш первый поцелуй. Нихуя не умею по-человечески. Прости.   Он успел проморгаться. И теперь видит, где они находятся, отчетливей. Это не знакомая спальня на втором этаже. И не манипуляционная, где он вырубился, обмотанный проводами. Кушетка в кабинете дока не похожа на больничную койку. Но здесь все равно пахнет медикаментами и стерильностью.  — Ладно. Повторишь потом еще раз, в трезвом уме и памяти.  Арчи вздыхает с облегчением. В серо-голубых глазах плещется океан всепрощения.  — Да я и сейчас все понимаю.  Попытка улыбнуться непонятно чем заканчивается. Матвею собственное лицо кажется чужим и контролировать мимику сложновато.  — Западло повторить?  Док смотрит исподлобья. Настороженно-недоверчиво-тревожно. И его такие знакомые бусые-больные-льдистые глаза буравят, как сверло для трепанации. Если не дать им то, чего они хотят, просмотрят дурную рыжую бошку насквозь аж до кушетки.  Матвей ещё раз пытается улыбнуться. Кажется, слышит, как хрустит от натужного движения ссохшаяся кожа губ.   — Да без проблем. Сколько угодно. Главное, нахуй меня не гони? Я совсем не могу без тебя, как оказалось.  Молчание после такого заявления виснет неловкое и натянутое. Матвей все ждёт какого-то вердикта, реакции.  Но вместо этого Арчи берет в руки чашку с водой и смачивает тампоном сухие, как Атакама, губы своего пациента.  — Пить мне пока нельзя?  Облизнув с губ проколотым языком жалкие крохи влаги, интересуется рыжий. Без всякой надежды.  — Нельзя.  Арчи подтверждает. Отворачивается, чтобы поставить на металлическую тележку чашку с запрещёнкой, демонстрируя Матвею успевший поджить шов над ухом. Выбритая полоса на голове обнажает мягкую, беззащитную кожу и проколы от уже снятых швов. На ярко-розовый бугристый шрам больно смотреть. Он успел зажить, пока Матвей пропадал хуй знает где. Страдал. Оставив дока одного.  А если бы с Арчибальдом что-то случилось?  Кто сказал, что проблемы в жизни ветеринара не могут произойти без участия бесноватого любовника? Матвей бы даже не узнал. Как не узнал о том, что Арчи уже сняли швы.  Док выглядит осунувшимся и исхудавшим. Под глазами – темные круги и тонкие морщинки. К мягкой кожице под нижними веками хочется прикоснуться языком. Целовать печальные, настороженно ждущие подставы глаза.  — Как все прошло?  Тупой вопрос. Он хочет спросить другое. Среднее арифметическое между «как ты тут?» и «сильно ли ты меня ненавидишь?».  — Неплохо.  Док поправляет капельницу, воткнутую в сгиб Матвеева локтя. Бросает на рыжего короткий взгляд. Говорит по большей мере с системой, настраивая частоту подачи препарата, а не со своим пациентом.  — Тебе очень повезло. Нож не задел важных органов. Даже кишечник не повредил. Я все зашил, поставил дренаж. Через пару недель будешь бегать.  Он не стал добавлять «надеюсь, бегать не от меня», но это так легко читается в пропахшем медикаментами воздухе между ними.   Между ними недосказанность повисла, как трубки капельниц, передает от одного другому тревогу-ожидание-надежду. У Матвея слабо шевелятся руки. Приходится прикладывать усилие, чтобы дотянуться свободной до массивного запястья в черных линиях татуировок. Поймать. Сжать. У него сейчас сил меньше, чем у котенка.   — Арчи, — сказать с нажимом, требовательно не получается. Скорее это тянет на мольбу. На жалкую просьбу.  Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!  Прости-прости-прости!!!  — Хэй… — выдыхает его очень личный ветеринар. Смотрит в серовато-бескровное лицо с глазами ярко-зелеными, как болотные огоньки. — Не дергайся. Швы разойдутся. Можешь полежать смирно хоть пару дней, а?   В голосе – безнадёга.  В глазах – обида. Вполне обосновано.   Матвей натворил хуйни. Матвей – постоянный источник пиздеца. Эмиссар. Амбассадор. Дистрибьютор. Главный провайдер в городе. Доставляет пиздец всем и каждому. Особенно близким. Себе – в обязательном порядке.  — Конечно, могу.  Соглашается сразу. А руку дока при этом нихуя не отпускает. Наоборот, тянет к себе поближе. Укладывает на обнаженную грудь. Там налеплено датчиков кардиомонитора, бледная кожа блестит от болезненной испарины, и ладонь ощущается неестественно горячей. Придавливает к кушетке, даруя такое необходимое спокойствие.  Хорошо.  Рыжий прикрывает глаза, сам не замечая, как опять улыбается, тая под ворованным, вынужденным прикосновением.  — Щеночек, ну еб твою мать…  Непонятно, что там решил док и какие выводы сделал. Но именно в этот момент он окончательно ломается. Матвей это чувствует. По внезапной дрожи узловатых пальцев над своим сердцем. По тому, как отчетливо слышится судорожный вдох его любимого человека и следом тяжёлый лоб прикасается к его бедру. Где-то чуть ниже тазовой кости. Поверх серо-зелёной простыни, которой Арчи целомудренно прикрыл нижнюю часть тела своего пациента.   Молчание становится значимым. Наполненным, как книжные полки в похороненной под толщей земли библиотеке. Слова запечатаны под обложками, заколдованы безмолвием, похоронены на столетия, но они все равно не потеряли своего значения. Скорее, стали ещё весомее под гнетом своей древности.   Все, что сейчас между ними двумя происходит, старо, как мир.   Раскаяние-принятие-прощение.  Арчи слишком добр и светел, чтобы выставить блудливую псину за порог. Или хотя бы выставить счёт за проебы. По крайней мере, не пока из его брюха торчат трубки. А у его койки нужно дежурить, чтобы псина не окочурилась. Матвей впервые счастлив от того, что схлопотал ножевое. Хотя, на самом деле, конечно, он просто рад вернуться. Но где гарантия, что без ранения ему бы открыли дверь, стали слушать его скулёж? Матвей бы – не стал. Послал бы нахуй прямо с порога. Заслужил ведь.   — Я не хотел, чтобы так вышло. Веришь?  Врёт. Хотел.  Ещё в тот момент, когда ввязался в чужую драку, защищая какого-то вообще левого идиота, хотел получить как можно сильнее. Если не для того, чтобы иметь повод приползти к Арчи и попросить помощи, то хотя бы чтоб самого себя наказать.   — Верю.  Арчи, наверное, тоже чувствует пиздеж в каждом слове, но безоглядно ведётся на трёп подраненной рыжей твари. Трется бородатой щекой о его бедро. Напряжённо сопит, проглатывая стрянущие в глотке слова. Сейчас не время. Арчибальд почти стонет, поворачивая гудящую голову. Выглаживается харей о ногу рыжего. Тупо. Как прирученное животное, почувствовавшее нужный запах. Это невозможно контролировать разумом. Потребность тактильного контакта жрет живьём.  Именно в этот момент рыжий понимает: его приняли обратно, не выгонят, и он все ещё что-то значит для дока. Облегчение накатывает невыносимой тяжестью. Вместе с таким же невыносимым раскаянием.  Матвей тянет плененную руку Арчи за запястье ещё выше. К лицу. Прижимается губами. Целует горькие от антисептика подушечки. Языком - по коротким ногтям. Костяшки, фаланги. Рыжий жмется раскрытым ртом к центру ладони и шумно дышит, чувствуя, как указательный и средний пальцы дока давят ему на лоб, словно благословляют.  Его колотит. То ли от нервной дрожи наконец-то обретенного счастья, то ли от того, что вдруг стало холодно на послеоперационных отходняках. Пятки дробно стучат по застланной стерильной простыней кушетке.   Только почувствовав, что задыхается, судорожно всхлипнув, Матвей понимает, что все это время не дышал и из плотно зажмуренных глаз течет.   Такое позорище.   Рыжий хлюпает носом.   Пытается не размазать сопли по руке Арчи. Отпускает наконец-то запястье, в которое вцепился, как клещ.   — Прости.  Хрипит-скулит-хнычет.   Теперь уже очевидно извиняясь за телесные выделения на руке дока, а не глобально за все.   — Э-эй… Матвей? — Арчи очухивается от своего собственного приступа болезненной нежности.  Поднимает лицо. Смотрит на пялящегося в потолок сквозь завесу солёной воды идиота. Из зелёных, как неоновая вывеска над преисподней, опушенных красными ресницами глаз, льет тонкими ручейками. По вискам и в отросшие ржаво-алые волосы.  Рыжий плачет, как ебаная королева драмы.   Безмолвно. Часто дыша сквозь распахнутой рот.   — Ну чего ты? Все уже хорошо. Ну? Посмотри на меня? Все в порядке, щеночек. Не кисни.  Док нависает над заплаканным лицом, не в состоянии перестать им любоваться и где-то подкожно, меж ребер, млеть от того, что все эти эмоции, вся эта тихая истерика — из-за него, для него, и блудливая рыжая тварь очевидно тоже там страдала. Пусть даже трахала каких-то левых мужиков, пока они были не вместе.  Сегодня об этом лучше не думать.   Сегодня у него на руках самый важный в мире пациент, и он полностью принадлежит Арчи.  Стирая раз за разом набегающее слезы со ставших вдруг горячими, как жаровня, висков, док делает то, что хорошо умеет. Утешает.  Губами по солёным векам-щекам. Поворачивает голову, чтобы на ощупь найти уже приоткрытый, ждущий рот. Обветренные губы Матвея сразу же нервно-подвижные, пытаются поймать, вобрать в себя вместе с дыханием язык. Сквозь шумные выдохи и глухой скулеж. Рыжий комкает не притороченной к системе рукой синюю хирургическую рубаху дока на его груди. Кажется, если сейчас попытаться от Матвея отстраниться, он выдерет целый клок ткани. Возможно, не только из рубашки, но и из тела под ней.  Барабанящий в виски пульс.  Сварившиеся заживо в черепе мысли.   Серотониновый передоз.   Эндорфиновая кома.  Ощущение полного счастья поверх ужаса, над братской могилой давно сдохших нервов.   Арчи счастлив.   Пока ещё не осознавая, насколько и чем это обернется.  

*** 

— В смысле, мы опять не работаем? Он вернулся? Снова этот?! Этот мудак? Опять?! Арчи! Ну ты же умный человек! Ну что за тяга бегать по полю из граблей?!  Крик из коридора клиники не очень-то глушится закрытой дверью. Матвей лежит на своей кушетке, ставшей кроватью на эту ночь. Рядом - пустующее рабочее кресло, кожаное и удобное. Но точно не настолько, чтобы в нем спать. А его любимый Арчи спал. Просыпаясь от каждого писка опутавших Матвея датчиков. Проверяя ему то пульс, то давление, то просто наличие рыжего под простынкой.   Утром они успели сменить повязки на проколотом в трёх местах брюхе пациента. Все протереть-смазать и подключить к вене новую систему.  Утро у них началось в шесть.  А орущая в коридоре женщина появилась спустя час и сейчас чехвостила Арчибальда по всем пунктам, как мамаша гулящую дочь.  — Лер, громкость убавь.  Док рокочет глухо и вдвое тише своей собеседницы. Матвей смутно помнит белобрысую девицу, живущую на ресепшене клиники. Секретарь-ассистент-старшая куда пошлют. И судя по тому, как изменилась манера общения между боссом и подчинённой, рыжий дохуя всего пропустил, пока старался быть хорошим и избавить жизнь Арчи от своего присутствия.  — Да мать твою дери! Ты серьёзно? Мы только тебя вытащили из запоя! Откапали. Вычухали. А ты опять повелся на пиздеж этой рыжей бляди? Он же тобой тупо пользуется. Вместо бесплатной сиделки, грелки и домработницы. Полечишь, накормишь, приласкаешь. На ноги поставишь. А этот урод сразу же ноги в руки и по съёбам! Нельзя же настолько себя не уважать, Арчи! Кинул раз, кинет ещё. Откуда ты вообще знаешь, где и с кем эта погань шлялась все это время? Может, болячку какую принес? Стригущий лишай, холеру, сифилис? Ну? Ты же медик! Не позволяй ему опять сесть тебе на голову! Мудаков из своей жизни нужно выкидывать и после мыть руки с мылом!    Лера была миниатюрной голубоглазой пигалицей, в которой сложно заподозрить присутствие командного голоса и такой твердой жизненной позиции. И рыжий даже был согласен с ней по некоторым пунктам.  Но, блять!   Кто дал ей право орать на дока? На Арчи голос даже сам рыжий не повышал!   Сесть удается не сразу. Наркоз давно отпустил. Во рту противно-сухо-горько. Обезболивающее, которое ему вкатил док, ещё не успело подействовать на полную. И рыжий поднимается, как мертвец из могилы. Со стоном. Сквозь боль. Весь деревянный. Брюхо стянуло отвратительным ощущением прошивших нутрянку стальных спиц. Боль гнилая, вертящаяся в кишках, как стальной еж. Рыжий шипит. Выдергивает из руки трубку системы. Сдирает с груди клемы монитора. Придерживает съезжающую по коленям простыню негнущимися пальцами, потому что под ней ничего. Только бинты и синевато-бледное, тренированное, долговязое тело.  Пока он, шаркая ногами, сунет к двери, с проколотого сгиба локтя бодро течет, прочерчивая траекторию его движения пунктирной линией по полу,  но сейчас куда важнее дойти до двери. Ладонь липнет к ручке. Скользит. Полотно приходится толкнуть плечом, чтобы открыть.  — Эй, ты… — вывалившись в коридор, повиснув на двери, как рваная ветошь, окликает блондинку Матвей. — Лера, да? Не смей орать на Арчи! Усекла? Я с тобой по некоторым пунктам вполне согласен. Да, я мудак, уебок. Натворил хуйни. Но мы как-то сами со всем разберемся. Харе? Так что хлебало завали.  Прикрывая пах простыней, босой, всклокоченный, с корсетом из бинтов на животе и взглядом буйнопомешанного на вольном выгуле, рыжий сейчас - что-то среднее между кандидатом в призраки и постояльцем морга.  Лера от такого зрелища впадает в ступор, медленно зеленея.  А Арчи, наоборот, резко отмирает.    — Матвей!!! Сука!!!  Орет. Бежит. Выдергивает из руки проблемного пациента катетер, тут же насильно согнув проколотую лапу. Без опоры в виде дверной ручки приходится привалиться лбом к знакомому-широкому-теплому плечу.  Веки сами склеивает навалившееся чувство облегчения и щенячьего восторга. Арчи такой охуенный, когда рядом. Чем ближе - тем охуеннее.  — Я тебе что сказал? Ты меня каким местом слушал! Живо в койку! Вот же дебила кусок…  Разгневанный крик. Нервные руки. Рыжего в дверь кабинета скорее затаскивают, чем заводят. Трамбуют обратно на кушетку, заботливо поддерживая за талию и затылок.  Что-то звенит. На локоть льется хирургический антисептик, липнет пластырная заплатка. На полу сверкает лужа, натекшая из полупустого пакета капельницы. И багровые брызги до самой двери.  В дверях кабинета – Лера.   В глазах рыжего – только полное тревоги лицо дока.  Похуй на слишком вовлеченную ассистентку, пока Арчи прикасается к нему. Смотрит на него. Орет на него, свирепо сведя русые брови к переносице.  — Ты же мне обещал! Обещал лежать смирно и не рыпаться. Что с тобой делать, с таким ебнутым? А, щеночек? Посмотри на свою руку! А со швами что? Это же брюшная полость, Матвей. Не бедро, где в случае чего можно просто ещё раз заштопать. Повредишь внутренние швы, придется опять под наркоз ложиться.   Док отходит в сторону, к тележке, где пищит потерявший сигнал кардиограф. Гремит чем-то железным.   В дверях превращенного в палату рабочего кабинета все так и стоит бледно-зеленая Лера. Взирает на остатки утренней перевязки в медицинском лотке. На кое-как прикрывающегося простынкой «пациента», в глазах которого ноль адекватности.  — Нравится наблюдать? — зло скалит зубы рыжий. — И я не изменял Арчи. Усекла? Так что спасибо, конечно, что позаботилась о шефе, но дальше мы сами. Больше я его одного не оставлю. Так что расслабься, Лер. И съебись отсюда, пожалуйста.  Лера расслабляться и съебываться не желает. Она переводит растерянный взгляд со своего начальника на его «рыжую блядь».   — Босс, что у вас тут произошло вообще? Может, его лучше в больницу? Это же не нормально…   Поспорить с ней сложно, но Арчибальд даже не пытается начинать это делать. Только отмахивается, уже натягивая на руки перчатки.   — Лер. Нормально все. Посидите дома с Викой пару дней. Не больше. В этот раз все по-другому. Хорошо? Если нужна будет помощь, я позвоню.  Док явно собрался срезать только недавно наложенные повязки, чтобы проверить швы. И маячащая в двери Валерия ему сейчас определенно мешает.  — Нормально? — переспрашивает полный недоверия голосок. — Шоб вы мне так жили… нормально им. Ладно. Поняла. Не трогаю. Но если что, мы с Викой на телефоне. Зови. Хорошо?  Ассистентка уходит, аккуратно прикрыв за собой дверь кабинета. Арчи склоняется над притихшим парнем. Бережно гладит липкую от болезненного пота кожу у самого края бинтов.   Один, заполненный чем-то нечитаемым взгляд, как улей гудящих острых жал, в глаза притихшего пациента, и док берется за хирургические ножницы.  — Тебе не нужно было ей врать, щеночек, — не глядя больше в глаза блудной псины, проговаривает док себе в бороду, цепляет краем холодного металла бинты. — Мы же по факту расстались. Вряд ли произошедшее в это время можно действительно считать изменой. Хотя я, конечно, предпочел бы ничего не знать. Но даже так… на самом деле Лера кое в чем права. Гордости во мне ноль. Я слишком люблю тебя, чтобы выебываться и становиться в позу. Так что похуй, что там и с кем у тебя было. Просто больше не уходи. Второй раз я такое тупо не вывезу.   Матвей не очень понимает, о чём идёт речь, кроме того, что о какой-то совсем уж пиздецовой хуйне. Это предчувствие перекрывает даже ощущение от успевшего присохнуть к швам бинта, который осторожно и медленно размачивают хлоргексидином и отдирают от стежков на проколах после лапароскопии, на ушитом ножевом ранении в правом боку.  —  Арчи, ты о чем? Какая ложь Лере? Ты ебу дал?  Он опять ловит татуированные ладони. На них нет перстней, и, кажется, появились незнакомые шрамы на костяшках. Совсем свежие. Сколько всего Матвей пропустил, пока старался исправить свои косяки?   — Арчи, я ни с кем не трахался. Даже мысли такой не появлялось. У меня, знаешь, были дела поважнее. Не поехать кукухой, к примеру. Не слушай это дуру. Что она вообще может знать о нас?   — Матвей, — док весь ссутуливается-оседает-прогибается под весом своих смурных мыслей и тянущих поближе голубовато-бледных рук. — Ну хоть мне-то не пизди, а? Я видел тебя. Видел тебя с тем мужиком ... Когда второй раз приполз долбиться лбом в твою дверь. Просто забудем давай. Если ты правда решил ещё раз попробовать. Давай теперь по-человечески. Вместе. Без бумажек, договоров и пиздежа на ровном месте. Особенно там, где он не нужен…  Хуево.   Матвею хуево.  Ситуация хуевая.  Арчи, очевидно, тоже не лучше.  Он не открывает глаз, говорит со своей бархатной полутьмой процеженного сквозь кожу век утра. Сидит над разбинтованным пациентом, уложив обе ладони на его грудь. Словно пытается удержать на месте. Отслеживает ритм его дыхания. Это успокаивает. Хоть немного. Иначе Арчи сорвётся и выплеснет все, что накопилось за эту вечность врозь.  — Ты приходил? Приходил ко мне? Когда? Почему я не знал…  В голосе Матвея скребётся такое, что глаза дока распахиваются сами. Это ещё не истерика, как вчера, но уже даже не видимость самообладания, в которой рыжий ковылял тут перед Лерой. Матвея хуярит. И это ощущается даже наощупь.  — Первый раз, думаю, тебя дома не было. А второй, когда увидел вас с этим татуированным, понял, что лучше свалить.   В кабинете, где они сидели после аварии и заключали тот шутовской договор. В кабинете, где на стене висит его автопортрет. В кабинете, где они пока ещё ни разу не трахались. Матвей лежит придавленный осознанием – все могло стать нормальным гораздо раньше. Арчи тоже хотел вернуть все, как было. Он искал его. И увидел в самый неподходящий момент.   — Боже. Арч… Я не … — слов не хватает, они все какие-то кривые-не-те-не-в-тему. Приходится выплёвывать из себя невнятную кашу из звуков. — Ничего не было. Клянусь, я не трахал этого придурка. Он в баре набухался до потери пульса. Все ныл о том, что его бойфренд кинул. Я просто дотащил это тело домой и бросил спать в гостиной. Ты мне веришь? Мне этот боров нахуй не нужен. Просто пожалел придурка. Его же там по кругу бы в сортире пустили, в таком состоянии и в этой дебильной маечке… Арчи?  Рыжий тянется ближе, пытается сесть, каменея витыми мышцами под ладонями дока. В ответ лапы эти оживают и впечатывают в койку, надавив на широкую грудину.  — А ну лежать! — Арчибальд огрызается. Давит злым голосом похлеще теплых рук. — Не трахал ты его. Ладно. Понял! Просто приютил бухого. Все! Лежи уже, придурка кусок. Заебал дрыгаться! Хоть привязывай…  Массивная туша привстала, и теперь безмерно любимое, ветеринарское-русобородатое лицо нависает прямо над рыжим. Лучшее обезболивающее в мире. Матвей смотрит в него. Такое охуенное! Такое родное! С этими черными кругами под бусыми глазами. Искаженными тревогой-заботой-облегчением. Все читается прям влёт.  Легко.   И внутри все тоже становится лёгким, как наполненный гелием шарик. Кажется, если Арчи сейчас уберет руки, рыжий улетит вверх. Зависнет там под потолком.  — Не трахал. Никого не трахал с тех пор, как тебя встретил. И никого не хочу. Веришь? Я так люблю тебя! Это полный пиздец. Даже не против попробовать связывание. Правда, во мне сейчас столько дырок. Как бы ты не перепутал, куда совать.  Улыбка у него наркоманская, как у лучшего фаната Боба Марли на ярмарке конопли с бесплатной дегустацией. Кажется, из тонких ноздрей и между обнажившихся зубов вот-вот повалит белесый сладковатый дым.  Арчи тоже кроет. Он от повторного признания и внезапного пошлого подката на секунду виснет. Потом скользит офанарелым взглядом по обнаженной туше вниз. Туда, где бодро топорщится простынка, кое-как прикрывающая увенчанный пирсингом причандал.  — Ну, мать твою еб! Ма-атвей…. — совершенно охуев, выдыхает доктор.   Видимо, послеоперационные пациенты его ещё не домогались, в любви не признавались, и вообще по уму рыжему сейчас надлежало валяться, слегка подрыгиваясь, требовать утку, колес и покоя. Вообще непонятно, где в нем крови и дури набралось на эрекцию.  Но когда это у Матвея что-то случалось по уму?  Рыжий сцапывает своего личного ветеринара за шею, пока тот не удумал отшатнуться и опять начать отчитывать.  — Да, детка! — ещё шире скалит пасть, вскидывая бедра. От чего бирюзовая тряпка сползает, обнажая пах и гордо воспаривший под взглядом любимого хуй. — Сестра, отсос! Или как там было в том бородатом анекдоте? Ох, господи, как я скучал по твоей бороде… Конечно, ты этой ночью уже был во мне. Но руки в брюхе совсем не то, что хуй в заднице. Хотя, бля… меня возбуждает мысль о том, что ты ко мне прикасался изнутри.   У Матвея в голове – пусто. Только вспышки пошлых мыслей, как неоновое северное сияние над алчущей бездной. Ярко-красиво. Но не ухватиться. Все равно придется упасть на самое дно.  У Матвея в голосе – мед и патока всего мира. Обещание удовольствия.   Липкий жар на выдохе.   Жадная раскрытая пасть – на вдохе.  У Матвея глаза – два зелёных софита. Горят в тысячу ватт. Искрят электрическим замыканием. Ввинчиваются в холодные зрачки над собой, словно зазубренные осколки бутылочного стекла.   Дай мне! Дай себя! Дай себя всего!   Мне нужно!  Нужно или сдохну!  Сдохну прямо сейчас! Кончусь весь!  Арчи ломается под этим натиском, как тонкая корка льда. Хрустит и проминается, внутри оказавшись трепетно-мягким. Он всегда был беззащитен перед этим красным псом. В Матвее определенно живёт бешеная, вечно голодная до тепла псина, готовая сожрать Арчи со всей требухой, дай только шанс.  И док влипает в него. Склоняется над бескровно-бледным лицом. Жмется лбом ко лбу. Тяжело дышит, съезжая ладонями по обе стороны от гладкой груди, чтобы не давить на нее. На животе у псины бурые разводы. Три дыры от лапароскопа. Воспалённый шов на месте ножевого.   Его даже трогать страшно, не то что ебать. Но что придурку до гласа разума и адекватности? Ему приспичило закрепить возвращение самым простым и понятным способом.  — В тебе был лапароскоп, щеночек. Если бы я засунул туда руку, разрез был бы от лобка до пупка и заживал месяц. Мы ведь хотим, чтобы ты поскорее встал на ноги, да?   Арчи просто хочет, чтобы эта непоседливая тварь была в порядке. Не болела, не ранилась, не пропадала на недели беспросветного ада. И теперь почти можно поверить в то, что рыжий тоже этого хочет. Даже если верить ему страшно.   — М… лапароскоп! Понятия не имею, что это, но звучит очень по-докторски. — Матвей жмурится и блаженно мурчит. У него голос на все согласной бляди, которая будет смеяться над самой тупой шуткой и выполнять самые грязные желания. Это настолько не похоже на вечно ерепенящегося и щелкающего клыками уебка, что Арчи аж передёргивает от несоответствия.  Оторвавшись от лица своего ненаглядного, док осторожно прикасается к его животу.    — Швы выглядят нормально. Вроде, ты ничего не повредил. Но бога ради, не пытайся больше вставать. Хорошо? Внутри нет ощущения давления? Если откроется кровотечение, ты почувствуешь, что становится трудно дышать. Сейчас поменяем повязку и поставим катетер в другую руку. Через полчаса приедет курьер из лаборатории. Если все будет хорошо с анализами, к вечеру перенесу тебя на второй этаж… домой.  Док очень быстро скатывается обратно в свою воспаленную заботу, совершенно игнорируя колом торчащий хуй у своего пациента. И полный тоски взгляд, которым тот его буравит. Ну, точно щеночек, которого не потрепали за ухом, когда он ткнулся наглой мордой в колени.  — Уймись, а? — приподняв брови, просит Арчибальд. Все-таки накрывает квадратной ладонью налитый кровью причандал своего блудного бойфренда. Непонятно, где в этой дырявой туше взялось достаточно крови для эрекции. Док, конечно, вкатал в него пакет плазмы. Но донорская нужной группы приедет только вместе с курьером. Кажется, человеческая физиология Матвею чужда, как и человеческие отношения. — Тебе сейчас напрягаться совсем нельзя. Даже тупо пресс. И уж тем более я не буду ничего совать в твою кишку, которую чуть не вспороли ножом. Потом. Лады? Давай для начала ты восстановишься, а я успокоюсь?  Гладить увенчанную пирсингом эрекцию, как беспокойного зверька – очень странно. От прикосновений член Матвея жадно подергивается, а его хозяин блаженно прикрывает глаза. Кажется, вот-вот кончит, игнорируя свежие швы и всякую адекватность.  Но док убирает руку и накрывает рыжего простынкой до пояса.  — Команда была лежать.  — Как скажешь, любимый.  Рыжий опять распахивает глаза, и в этой зелени плещется такое, что впору креститься и звать экзорциста. Бутылочное стекло сверкает острыми сломами, как разбитая о край барной стойки розочка, распускается лепестками, обещая вскрыть до самого позвоночника, и пробраться поглубже внутрь. Это даже не обожание. Это что-то с привкусом каннибализма. На Арчи смотрят, как голодающий - на сочный стейк. Если бы рыжий сейчас сглотнул комок слюны, док бы не удивился.  — Ладно. Обними меня за шею. Надо тебя аккуратно посадить и наложить бинты.  Все, что содержит в себе объятия и прикосновения Арчи, Матвею нравится. Он с радостью тянет руки. Он липнет губами к шраму над ухом Арчи, пока тот садит лепное, ненормально-бледное тело в нужную позицию.  — Я тоже тебя люблю, щеночек.   Тихо шепчет док над плечом Матвея, за секунду до того, как отпустить и начать ухаживать за своим самым важным в жизни пациентом.