Азавак

Спальни, которую он знал, больше не было. Вместо нее на втором этаже обнаружился какой-то пиздец из херово подобранной мебели, побитых, кое-как затертых шпаклёвкой стен и запаха чистящих средств.  Зверьё Арчи выселил в гостиную, чтобы не тревожили больного и не разносили шерсть.   Но все это несоответствие воспоминаниям меркло перед одним единственным фактом: Матвей опять мог прикоснуться к Арчи во сне, влипнуть в его горячий бок под общим одеялом, тоскливо на него смотреть по утрам, когда эта татуированная туша собиралась гулять с Анубисом или уползала готовить завтрак, не разрешая при этом «дурной псине» покидать кровать и вообще слишком активно шевелиться.   Вставать с койки рыжий начал на третий день, сползать на первый этаж за возобновившим работу доком - через неделю. Героически игнорируя его полные неодобрения взгляды и кислые мордашки Вики и Леры. Дамочки Матвея воспринимали как бессовестного блудливого кобеля и были не очень далеки от истины. Рыжий себя приблизительно так и чувствовал. Как побитая хромая псина, приползшая зализывать раны на порог хозяина. Тему его «измены» Арчи больше не поднимал. Все, что происходило во время их расставания – не обсуждали. На попытки Матвея по сотому кругу извиниться док ворчал что-то из разряда «потом поговорим» и заменял все дискуссии на тему «что делать» и «кто виноват» – объятиями. Срабатывало безотказно. Рыжий неизменно затыкался, таял, жался рожей в изгиб татуированной шеи и блаженно сопел.  Ему для полного счастья не хватало только банального человеческого потрахаться. Но в этот раз Арчи был непоколебим. На провокации не вёлся, к себе не подпускал и твердил, как заведённый, песенку про «никакой излишней активности, пока не оклемаешься». Под такую железную мотивацию Матвей глотал колеса, какие только дадут, стоически терпел вливания в себя пакетов лечебной бурды через катетер и требовал точных прогнозов, когда наконец-то уже будет можно!  Можно, оказалось, пока только осторожные объятия по утрам и такие же осторожные «я тебя тоже» в ответ на заевшую в голове рыжего пластинку с бесконечными признаниями в любви сразу же после извинений.  Прости меня.  Я люблю тебя.  Прости меня.  Люблю.  Прости.   Без конца и края, с сонных глаз, перед работой и после нее. На ужин, за завтраком, в ванной, где Матвея аккуратно обтирали влажной мочалочкой, чтобы вода не попала на бинты. Арчи все-таки был прирождённой сиделкой. А еще динамил, как боженька.  Матвею начинало казаться: его держат подальше от подкачанной татуированной задницы не только из соображений сохранности швов в частности и здоровья в целом, но и ещё немножко в качестве мести. Самую чуточку. У Арчи глаза были одинаково сочащиеся теплом и удовлетворением и когда рыжий ныл ему о своей любви, и когда подкатывал с прозрачными намеками на поебаться уже хоть как-то.   Сейчас вот пациент восстал со своего ложа, ведомый запахом чего-то вкусного с кухни. И еще - смутной надеждой зажать стряпающего Арчи у плиты. Конечно, один хуй, ничего не обломится, но пока у дока будут заняты руки, Матвей точно успеет его хорошенько облапать. Теперь вся их интимная жизнь свелась к таким вот детсадовским развлечениям.   Арчи стоял не у плиты, опираясь задницей о подоконник и со странным выражением лица слушал чей-то голос в трубке. Нарисовавшийся в дверях Матвей оказался пойман в капкан пристального, колюче-злого взгляда. Сердце, отяжелевшее от предвкушения прикосновений и поцелуев, уютного ворчания в бороду любимой жертвы поползновений, томных выдохов сквозь зубы и тяжести в паху у обоих, сделало кувырок в груди и ебнулось. Сердце расплющилось о ребра. Сердце вышло сквозь окно Овертона, махнув на прощание оборванными аортами.   Матвей ещё не знал, где конкретно проебался, но прям сходу уже в панике. Не решается шагнуть дальше в кухню. Сказать что-то. Спросить. Помешать доку слушать того, кто там явно пиздит жуткое его дорогой детке.  — Да. Спасибо что дал знать. Не переживай, я прослежу, чтобы он больше не пересекся с Игнатом. До связи… ага. Звони, если что. Дочке и жене привет. Бывай, Сим.  Паника сразу становится более обоснованной.   Рыжий распахивает пасть. Делает глубокий вдох. Выдох.  И выдает на одном дыхании:  — Ничего не было! Я не трахал этого ебаного Игната. Вообще видел его один раз мельком, в кабинете этого твоего Симеона, и больше не пересекался! Он мне не звонил. Я его не искал. Нахуй мне не нужен это ебанат. Я на таких в клетке насмотрелся. Понтов много. Толку ноль. Годится только, чтобы чесать о него кулаки. Все!  И молчание.  Густое, как булькающий на плите чечевичный суп. Тяжёлое, как яйца Матвея, который не то что ни с кем не трахался - даже не дрочил. Как дебил, вдруг принявший целибат и нацепивший пояс верности.  — Э-э… — док подвисает и явно не может уловить логику своего бойфренда. Смотрит на вытянутое, бледное, как у коматозника, лицо, на распахнутые во всю ширь перепуганные зелёные глаза. И понимает, что успел проглядеть тот момент, когда рыжий превратился в зашуганную жертву семейного абьюза, начинающую оправдываться при любом кривом взгляде. — Так. Во-первых, я тебе верю. Ты ни с кем не трахался, не изменял и все в этом духе. Харэ?  Первоначальное желание устроить щеночку знатную выволочку и разбор полетов разбивается нахуй об эту его внезапную панику, уязвимость и зашуганность. Это всё рыжему фатально не идёт. Он ведь всегда безбашенный и взрывной. И смотреть, как сейчас тот цепляется за откосы кухонной двери, словно без них упадет – удручающе. Хочется сразу подойти и обнять. Успокоить. Сказать, что все в порядке. Что он понимает.   Проблема только в том, что док не понимает нихуяшеньки, и вот прямо сейчас нужно кое- какие нюансы все-таки прояснить.  — Речь о другом, — тяжко вздыхает Арчи и все-таки идёт к этому, ставшему частью дверной рамы. — Симеон поинтересовался, чего это я деньги со своего старого рабочего счета не перевёл на новый. Там охуеть какая неплохая сумма. Сказать, какая именно? Хотя ты же в курсе. Да? Ты же ее сам Симеону притащил, пытаясь выкупить меня.    Арчи следит за реакцией. За тем, как расширяются зрачки в любимых глазах, делая их темнее. За тем, как его обожаемая псина хлопает пастью, ресницами, внезапно розовеет острыми скулами, словно красна-девица, которой показали хуй. Причем девица эта и правда красная. На Матвее мягкая темно-алая пижама в черную клетку. На пуговицах, чтобы было удобнее снимать. И волосы тоже красные.   — Ну так что? Не хочешь мне наконец-то рассказать, что делал все то время, которое мы были врозь? Рассказать, откуда у тебя взялись такие деньги? И откуда взялась идея, что меня нужно у Симеона выкупать, как ебаную проститутку из борделя? М? Щеночек? Нам, по-моему, уже разок хватило недосказанностей. Может, пора начать нормально говорить обо всем? Как тебе идея?  Между ними пара шагов, и Арчи их преодолевает сам. Не потому, что этот, притащивший нож в брюхе пёс, не может ходить. Уже может. Матвей на удивление быстро восстанавливается. Заживает на нем и правда, как на собаке. Вот только сейчас Арчибальду важно сделать первые шаги. Дотянуться. Притронуться. Погладить по липкой от холодного пота, гладковыбритой щеке.   — Все хорошо, — продолжая скользить по коже парня подушечками массивных пальцев, шепчет док. — Давай просто поговорим? Нормально. Хватит отмалчиваться и пытаться решить все сексом, опасаясь, что любое лишнее слово все порушит. Посмотри на меня, щеночек. Я тебя люблю. Охуеть как сильно люблю. Ты же знаешь. Даже если мы друг на друга поорем, конца света не случится. Просто потом помиримся. Никто не выставит тебя за дверь, потому что ты что-то не так сделал. Я вообще тебя не собираюсь больше никуда отпускать. Тебе ещё придется сильно постараться, чтобы от меня отвязаться. Понимаешь? Так что давай, колись, тихушник ебаный.  У Матвея лицо приговоренного к расстрелу, которому внезапно отменили приговор. Оно в одну секунду становится беззащитным, страдающе-восторженным, словно это облегчение приносит боли ровно столько же, сколько и удовольствия. Рыжий мычит. Рыжий трётся щекой о ласкающие пальцы, прикрыв багровыми ресницами глаза.   Бурчит под нос глухо:  — Вообще не ебаный…  Делает глубокий вдох и открывает глаза, ставшие спокойнее и теплее на порядок.  — Этот удод перекинул деньги тебе? Очень мутный тип. Не связывайся с ним больше. Ты вообще должен жить мирно-спокойно, лечить зверушек и трахать меня по вечерам. По утрам перед работой тоже можно. Но никаких Симеонов с Игнатами.   Кто о чем, а Матвей о своем. Арчи улыбается этой забавной тяге любимого придурка, которому неделю тому сунули нож в кишки, требовать от него сунуть ещё и хуй туда же, только через естественное отверстие. Хоть какое-то. Сверху, снизу – неважно. Док уверен: сосать Матвей будет, как пылесос на гарантии, дай только шанс.   — Давай ты сейчас все честно выкладываешь, и мы подумаем, что можно сделать с твоим внезапным превращением в пубертатного подростка, которому яйца жмут.  Арчи побуждает сожителя к откровенности всеми доступными методами. И конечно же тут не играет роли, что сам он уже порядком устал надрачивать себе в рабочем туалете на первом этаже между приемами клиентов, чтобы эта псина не спалила, что Арчи тоже ой как тяжело даётся вынужденное воздержание.  — Кхм… — рыжий сглатывает слюну, облизывает враз пересохшие губы, глядя доку куда-то в грудь, хотя точно хочется значительно ниже, и продолжает с неожиданным рвением. — Слушай, детка, ну ты же видел, кого подобрал? Я вообще не умею жить с кем-то, ухаживать-заботиться. Когда понял, что ты опять влез в дела своих бывших друзяшек, у меня пердак сгорел так знатно, мать, наверно, из своих морей увидела. Ну, и решил, что я должен все исправить, раз втянул тебя в это дерьмо. Продал картины, квартиру. Когда ты вернул байк, и его продал. Кстати, меня знатно поломало с того, что ты не отдал подаренного мне же Нуба. Типа, я не достоин? Не внушаю доверия? Кто вообще забирает обратно подарки? Хотя, конечно, в своем тогдашнем обдолбанном колесами состоянии я бы не сильно мог за ним смотреть… но бля! Это же твой подарок. Короче, я потом Луку случайно встретил. Он меня к себе на квартиру подселил, а сам домой уехал. И с Лукой у меня тоже ничего не было! У него вообще парень есть. Был, точнее. Он, вроде, его бросил по смс прям на вокзале. Короче, я не про Луку. В клуб, где меня пырнули, я поперся искать тебя. Чёт приглючило, что ты там мог бы быть, раз он недалеко отсюда. Но, бля! Если ты хоть ногой в тот блядушник сунешься, я тебе ноги эти переломаю. И буду очень трепетно заботиться, пока не срастутся обратно. Там реально трэшевое место. Этот малой в подворотне совсем отбитый, раз своего Зеню туда пытался затащить. Так себе местечко для первого раза. Короче, я не хотел того пацана спасать. Просто погано было. А тут четыре бесхозных мудака, о которых можно почесать кулаки! Ну, песня же. Я если бы ебалом не щелкал, обошлось бы без дыры в боку. Но сука, я рад, что меня посадили на перо! Смотри, как хорошо получилось? Я готов каждый вечер сам себе нож под ребра загонять, если ты будешь и дальше со мной. Ты же будешь? Прости, что я такой дебил. Нужно было нормально поговорить. Но ты тоже мудак! Какого хуя все сразу не сказал! Я думал, сдохну без тебя. Так погано было. Не хочу больше…  Из Матвея льется и льется. Потоком бессвязного бреда, перепрыгивая с одного на другое. Лицо меняет выражение с трогательного на злое, со злого - на печальное. Он часто моргает, трагично вскидывает брови и хватается за футболку Арчи, словно под ним вот-вот должен провалиться пол, и если отпустит, оба разобьются нахуй.  — Матве-е-ей…  Это даже не стон, это ебаный диагноз. Надо бы закатить глаза, но док не может оторвать взгляд от любимого лица. Недостающие кусочки пазла собираются в охуеть-мозаику. Пока он тут бухал и бился головой о стены, этот долбоеб натворил такого, что впору и правда раздробить ему коленные чашечки да привязать к кровати. Хотя, конечно, есть способ понадёжнее. Проверенный такой. Он прекрасно себя зарекомендовал.  — Больше ничего не делаем, не обсудив друг с другом. Никогда! Посоветовались, решили, сделали. Вместе, сука! Лады? Уговор?  Док руку со щеки Матвея запускает ему в волосы. Сжимает в кулак порядком отросшие багровые вихры. Рыжий сразу же на это прикосновение откликается, запрокидывает свою дурную бόшку, призывно приоткрыв яркий рот. Недотрах у него на лице - крупными трафаретными буквами. Через все прекрасное хлебало нàискось.    Сделай уже со мной хоть что-то, а то ебнусь ещё больше, чем уже!  — Лады. Договорились, детка. Теперь только совместные решения и никаких недомолвок. Мне нравится.   Нравится рыжему скорее всего идущее в комплекте с этим обещание оставаться вместе, чтобы эти совместные решения принимать. Но кого это сейчас волнует? Точно, не дока, у которого потихоньку вскипает суп на плите и кровь - в жилах. Побеждает, конечно, второе.   Он Матвея целует, уже не беспокоясь, что потом придется отбиваться от его бесстыжих рук, лезущих в трусы, как только получается дотянуться. Вот и сейчас цепкие пальцы сжимают докову задницу в тот же момент, когда его язык проникает между приоткрытых губ парня, чтобы проинспектировать наличие пирсы в языке. Рыжий в восторге. Рыжий сразу же вплотную. Трётся о благосклонно подставленное тело, вминает свой каменный стояк в бедро, хотя псине говорили уже сотню раз не напрягать пресс и вообще лежать в койке побольше.  Но это ж Матвей. Его проще упокоить, чем успокоить.  — Пошли в кровать, — едва разлепив их губы, шепчет Арчи, так и не отпустив патлы Матвея.  — Господи, да! — в ответ стелется шагреневый, липкий шепот прям в рот, пылающий блядским жаром, взгляд светит из-под ресниц, как пара дьявольских огоньков. И лапы Матвея на ягодицах Арчи тискают их так интенсивно, словно это эспандер, и нужно срочно сделать сотню подходов по десять раз.   До спальни они доходят, держась за руки, как грёбаные школьники на первой свиданке. Арчи старается таким образом контролировать скорость передвижения этого борзого. Матвей – видимо, боится, что док в последнее мгновение передумает и от него сбежит.  На кровать никто не падает. Где там. Возле нее молчаливым напоминанием торчит стойка для капельницы. На тумбочке – колес вперемешку с запаянными в целлофан шприцами столько, что места для смазки и гондонов точно не найдётся. Арчи вообще не в курсе, где сейчас это добро. Ему так-то без надобности было. А держать подобное на виду после того, как щеночек вернулся – только лишний раз его драконить.  Матвей садится на край кровати. Специально медленно. Все ещё цепляясь за докову лапу с такой силой, что кольца режут фаланги. Рыжий тянет эту ладонь к лицу. Целует успевшие покрыться шрамами костяшки. Прикасается губами к указательному. Глядя на замершего мужчину снизу вверх с тем выражением, которое обычно бывает перед тем, как начать делать минет. И он начинает. Старательно отсасывать. Каждый палец по отдельности. Потом - по паре вместе.   Арчи завороженно смотрит, как татуированные костяшки проскальзывают внутрь. Стоять неподвижно становится все сложнее. Сердце частит, как после убийственной тренировки. Док улыбается и заталкивает в рот своего парня сразу три пальца. Давит подушечками на язык. Гладит бусину пирсинга, горячую и твердую на фоне дрожаще-липкой, податливой плоти.  Вытащить.  Легонько толкнуть рыжего в плечо.   — Ложись на спину. Только аккуратно. И, сука, чтобы не шевелился даже. Упал, расслабился и не рыпаешься? Усёк? А то ещё неделю на голодном пайке будешь.   Дважды повторять не приходится. Матвей плавно опрокидывается на лопатки. Заползает на середину кровати и лежит там на все готовой звездой. То ли с неба, то ли с порнХаба. Светится незамутненным счастьем один хуй ослепительно ярко.  — Хороший щеночек.  Хвалит пациента за покладистость его личный ветеринар. Стаскивает с длинноногой туши пижамные штаны. Не до конца. Потому что залип-завис-любуется торчащей вертикально вверх эрекцией. Утяжеленный пирсингом член весь опутан венами, сочится смазкой с головки и подергивается от нетерпения. Ну, или от того, что эта псина дурная напрягла мышцы брюшины, чтобы поэффектнее выглядел наконец-то дождавшийся своего конец.   Арчи укладывает ладонь на прикрытый ржаво-алыми завитками лобок, ведёт осторожно вверх, до самого начала бинтов.   — Не напрягайся. Кому сказал?   Мысль ляпнуть что-то злее и хлестче разбивается о полный ожидания и жажды восторженный взгляд. Матвей сейчас беззащитен. В задранной до самых подмышек пижамной рубашке, со спущенными до колен штанами, с неоново-яркими глазами, такими пьяными, словно его тут накачали веществами, а не медикаментами. Лежит, часто дышит влажным приоткрытым ртом. Теперь уже не получится спустить все на тормозах. Даже если их затея смахивает на полное безумие.   Арчи, видимо, подцепил все-таки у своего драгоценного щеночка эту заразу. Тоже стал слегка припизднутым. И хрен теперь разберешься, половым путем оно передалось или воздушно-капельным.  Он спешит забраться на кровать с коленями. Нависнуть над распластанным телом. Пальцы подрагивают, когда док прикасается к рыжему. Пока одна рука лежит на расслабленном животе, вторая обхватывает напряжённый член и обнажает головку. Кажется, они начали с этого. Док своему щеночку дрочил, а потом кончил в трусы, наблюдая, как рыжий обсасывает и целует его пальцы. Сейчас массивные мацалки обе на бледной коже. Кольца поблескивают хищными звериными пастями на фоне багрово-рыжих лобковых волос. Пальцы ритмично двигают бархатную кожицу по налитому кровью пещеристому телу. Можно закончить все именно так. Изначально док это и собирался сделать   Но…  Воткнув колени по обе стороны от ног своего бойфренда, Арчи наклоняется над его пахом, чтобы заглотить. Сразу и без расшаркиваний. Головка члена гладкая, солоноватая, уже сама по себе влажная от предэякулята и давит на небо двойными бусинами крупной пирсы. Сосать лучше он так и не стал. Но рвения хоть отбавляй.   Матвей не может приподнять голову, чтобы увидеть, как Арчи берет в рот его член. Потому что для этого придется напрячь треклятые мышцы брюшины, а докова тяжёлая лапа там точно не просто так лежит. Его личный скотий врач контролирует соблюдение своего приказа, и рыжему остается только подложить под голову обе руки, чтобы наконец-то полюбоваться охуенным зрелищем. Хотя лучше бы сейчас запустить эти руки в русые волосы любимого, двигать его головой в нужном ритме, слушать, как он пошло хлюпает ртом, вбирая в себя поглубже…  Арчи охуенный.   Не закрывает глаз. Даже когда прижимается носом к собственной руке, лежащей над лобком Матвея, заглотив его член по самые гланды. Бусые глаза слезятся. Теплые, золотистой бахромой, ресницы темнеют, слипаются и поблескивают так же влажно, как натянутые на эрегированный хуй губы.  Это выглядит прекрасно. Настолько, что хочется скулить и долбиться в подставленный рот. Но нельзя. Можно только лежать безучастно. Стоически переносить удовольствие, как самую суровую пытку, заботясь не столько о швах на животе, как о нервах вот этого, безумно желанного и слишком заботливого.   Арчи делает это медленно. Заглатывает, шумно сопя. Затем соскальзывает с члена, оставив во рту только головку. Там, в печном жаре и хлюпающей влаге, поддевает языком увенчанное парой бусин кольцо, вдетое сквозь уретру. Обсасывает, обильно сочась слюной по напряжённому стволу. Это может продолжаться вечность. Матвей чувствует, как мокреет лобок, теплая влага стекает с члена на яйца и ниже.   Сейчас было бы охуенно опрокинуть Арчи на лопатки, забросить его ноги себе на плечи и вытрахать всю оставшуюся горечь прожитых врозь дней.   Вот только команда была «лежать». И Матвей лежит, мотая головой и тихо поскуливая от забивающегося под кожу удовольствия. Оно, как раскаленные нити, прорастает вдоль нервных волокон, заменяет собой вены и артерии, оплетает сетью до самой макушки, и с каждым движением доковой головы жжёт и давит все сильнее.   Можно сдохнуть.  Можно кончить только от одного вида.   Можно кончить прямо сейчас. Арчи не против. Он чувствует пульсацию на языке, и, подняв на Матвея осоловелый взгляд, только поглубже заглатывает, предлагая свою глотку в качестве спермоприёмника.  Рыжий коротко вскрикивает и бурно кончает. Уже похуй на дырявое брюхо под бинтами. Его всего курочит судорогами экстаза. Вздуваются мышцы под атласно-бледной кожей. Проступают голубоватые вены в паху, на шее и висках.   Семя выстреливает доку в рот. Его так много, что мужчина давится, не может до конца проглотить. Булькает и, приоткрыв губы, выплескивает излишки обратно на блестящий от его слюны член, в потемневшие, мокрые завитки красных волос.   Матвей вздрагивает и хрипит. Корчится и корчится в своем припадке удовольствия. Кажется, он столько не кончал ещё со школы, когда подрочить было, тупо, негде, и приходилось неделями сдерживаться.  Арчи высасывает последние капли и снимается с пирсингованной головки. Причмокивает, облизывая губы. В русой бороде серебрятся капельки спермы, и док их стирает тыльной стороной ладони с таким выражением, словно только что сожрал что-то невероятно вкусное. И глядя на вставшего над ним на колени мужчину, рыжему кажется: сожрали его самого. Полностью. Не оставив ни косточки.  У Арчи все ещё стоит колом. Себе внимания он не уделял, полностью поглощённый обслуживанием драгоценного пациента. Матвей все ещё контужен удовольствием. Голова гудит и кружится, словно он пропустил парочку хуков от чемпиона в супертяжелом весе. Во рту сухо, как сразу после наркоза, и вдруг ослабевшие пальцы подрагивают, когда рыжий тянется к руке любимого.  Привстает на локте, чтобы было удобнее и кое-кто не отвлекался на мысли о его швах, которые один же хер снимать уже пора, если начистоту. У Арчибальда тяжёлая квадратная ладонь с массивными узловатыми пальцами. Он весь квадратный, тяжелый и массивный. Десять колец скалят свои морды. Сотни татуировок слились на его коже в одно сплошное полотно.   Матвей подносит руку Арчи к губам и целует. Теплые костяшки, измазанные в его сперме. Липкие и густо пахнущие солью, морем и сыростью. Язык скользит от коротких ногтей до мягких ложбинок между пальцами. Рот открывается, заглатывая сразу указательный и средний. Клацает по ободу кольца серебряная бусина пирсинга в языке.   Уткнувшая колени по обе стороны от бедер Матвея фигура мужчины крупно вздрагивает. Док завороженно смотрит, как его лапу обсасывают и ласкают, обхватив второй готовый взорваться член.  Всего несколько движений по массивному стволу.   Вверх-вниз-вскрик!  Семя выстреливает Матвею на живот, забрызгивает грудь и шею. Падает на щеку. Вязко стекает по белой коже. Перламутрово-белое - по перламутрово-белому. Словно этого контакта мало, док оседает на бедра рыжего, сгребая его в объятия. Мажет по лопаткам липким-теплым-пряным, смешивая свою и Матвееву сперму.   — Бинты придется менять…  Шепчет на ухо своему щеночку, ласково потираясь бородатой щекой о висок. Такой тактильный, спасу нет. Рыжий смеётся, укутанный в медвежьих объятиях, ткнувшись носом в забитое чернилами под кожу лицо на плече любимого.  — Все, что угодно. Главное, не нервничай по пустякам. Я тоже заинтересован поскорее вернуться в форму. Сосешь ты, конечно, замечательно, но я мечтаю о твоей заднице и разрешении наконец-то нормально двигаться.   Было бы волшебно сейчас улечься в кровать и вот так в обнимку уснуть. Но Арчи выпутывается из Матвеевых рук, которые все это время за него исступлённо цеплялись.   — Пока что нельзя. Снимем завтра швы, и там видно будет.  Голос у Арчи все равно донельзя довольный. Ему, оказывается, для счастья не так много нужно. Достаточно, просто, чтобы Матвей не был мудаком и заботился о доке и о себе хоть немного.   — Как скажете, господин врач, — мурчит рыжий,— Я весь в вашем распоряжении. Главное, почаще обращайте внимание на своего очень покладистого пациента.  Док посмеивается, наконец-то отлипнув от обнаженной туши Матвея.  — Не перебарщивай, щеночек. Ты когда настолько покладистый, я начинаю переживать.  — О, ну зачем? Просто положи меня получше, раз я покладистый, и успокой ещё разок. Смотри, как хорошо действует? Я даже на перевязку готов.   Наблюдая за тем, как парень меняется в лице, поигрывая бровями и становясь неимоверно пошлым, Арчи готов поспорить, что к концу недели эта наглая псина не только уболтает его на полноценный секс, но и в спортзал за ним потащится. Совершенно безбашенный.   Такой чудесный.  Арчи тянется к в шутку скорченному в похотливую гримасу лицу. Целует без намека на двусмысленный контекст.  — Я люблю тебя, щеночек.   Прям в губы.   — И я тебя люблю, детка.